Хрусталь и Сталь

Ничего у меня не вышло.

Даже когда я, забыв о приличиях, уперлась коленом в край подушек, сминая подол расшитого хрусталем платья, и попыталась свернуть шею Ворона до хруста — неважно, железа или позвонков, — но он не шелохнулся. Сидел непоколебимо, точно скала, а шлем казался не частью доспеха, а его родной кожей.

— Да приклеен он, что ли?! — фыркнула я, не сдаваясь до последнего. — Я думала, только маски иллириан зачарованы таким образом!

Ворон рассмеялся — низко, рокочуще, явно наслаждаясь моими тщетными усилиями.

— Как видишь, не только. Сталь скреплена магией с моим телом, — он медленно перехватил мои запястья, заставляя замереть. — А теперь прекращай меня мучить. Моя очередь.

Я не успела спросить, о чем он. Ворон с пугающей скоростью подсек мои ноги, и я позорно рухнула прямо к нему на колени. Столкновение с железом вышло безболезненным, но я все равно зашипела, как рассерженная кошка, уже готовясь высказать все, что думаю о его манерах. Но он лишь цокнул языком:

— Потерпи секунду. Мне тоже мало что известно об иллириан. Вдруг ваши маски не так хорошо держатся, как наши доспехи?

Его пальцы в черных перчатках без тени сомнения коснулись моего лица. И гнев застрял в горле комом, когда нежное, почти невесомое касание прошло снизу вверх по моей щеке. Сталь звякнула о камень, когда он попытался осторожно поддеть край маски.

Безуспешно, конечно же.

Хрусталь был частью моего существа, моей гордостью и моим проклятием. Вот только я все равно предательски подавилась собственным вздохом. Его глаза под забралом, похожие на тлеющие угли, оказались слишком близко. В их глубине я видела не просто любопытство, а темный, обжигающий интерес, от которого по спине пробежали мурашки.

— Хитрая магия. Она сплетена даже не с кожей, а напрямую с твоей сутью, да? — вкрадчивым шепотом спросил Ворон. Его голос, полный фальшивого научного интереса, вибрировал слишком близко к моему лицу.

Я фыркнула, разрывая внезапное наваждение. Одной ладонью я убрала его руку, а второй — мягко, но непоколебимо — оттолкнула в грудь, заставляя откинуться на спинку дивана. Проигнорировав его вопрос, я холодно произнесла:

— Я бы врезала тебе пощечину, но боюсь, что больно будет лишь мне. Поэтому просто скажу: не забывай, что иллириан — неприкасаемые, Ворон.

Он хмыкнул, не сводя с меня пылающего взгляда, пока я неспешно, сохраняя остатки достоинства, поднималась с его колен. Теперь я смотрела на него сверху вниз, оправляя сияющий подол платья, но его спокойствие выводило из равновесия больше, чем грубость.

— Знаю, — отозвался он, внимательно следя за каждым моим жестом. — Потому и не понимаю: зачем ты вообще однажды надела эту маску, Хрусталь?

— Это долгая история.

Ворон склонил голову набок в том самом хищном, птичьем движении и чеканно отрезал:

— Ты лжешь.

— Неужели ты внезапно обрел дар распознавания лжи, железка?

Рыцарь вновь рассмеялся — хрипло, едва слышно, — и по-хозяйски похлопал ладонью по месту рядом с собой.

— Давай сыграем, Хрусталь. Ты расскажешь свою историю, а я назову каждый момент, где ты соврешь. Если я ошибусь хоть раз, то клянусь: пока ты будешь спать, я зубами вгрызусь в ту стопку книг, что ты набрала на год вперед, и выпотрошу их за неделю ради тебя.

Стальной шлем Ворона равнодушно качнулся в сторону брошенных томов. Я коснулась их уставшим взглядом, переглянулась со Стиксом в камине, а после вновь окинула собеседника долгим, изучающим взором. Но азарт внезапно победил во мне выученную осторожность.

Я опустилась на предложенное место, чинно закинув ногу на ногу, и, глядя прямо в непроницаемую тьму забрала, произнесла:

— Я сирота, Ворон. С паршивым криминальным прошлым.

Слова прорезали тишину библиотеки, как тяжелые булыжники столичных мостовых, которые до сих пор помнила моя спина.

— В столице беспризорникам не подают милостыню, так что… воровство было единственным способом не сдохнуть от голода до восьми лет.

И, касаясь пальцами обложки одного из манускриптов, я вспоминала вкус тех времен — вкус уличной пыли, страха и вечного недоедания. Я криво усмехнулась, хоть и понимала, что в моей истории не было ничего забавного.

— А потом меня поймали. Кинули за решетку и должны были публично отрубить руку за кражу буханки хлеба. Неудивительно, что я попыталась сбежать, вырвав стальные прутья клетки первым в своей жизни стихийным заклятием.

Обычно, слыша о моем противозаконном прошлом, люди приходили в ужас. Кто-то брезгливо кривил губы, кто-то начинал тошнотворно меня жалеть. Не знаю, что из этого было хуже — их презрение или сострадание.

Но Ворон лишь неестественно застыл, как монолитное изваяние. Он впитывал каждое слово, но за глухим металлом забрала я не могла уловить ни тени чувств. И именно это в нем подкупало. Неспособная прочитать его, как обычных людей, я наконец-то чувствовала себя почти нормальной.

— Я распознал в тебе мастера, как только увидел, — в его тоне проскользнула едва заметная насмешка, явно прикрывающая наглую ложь.

Я лишь фыркнула и равнодушно повела плечом, скрывая, что его слова — пусть и лживые — отозвались во мне странным теплом.

— А моя наставница, отпуская грехи смертникам в тюрьме, распознала в несущейся на всех парах от взвода стражей малышке потенциал. Она спасла меня, забрав в свой храм. Так я стала прислужницей. В те дни я за одну лишь крышу над головой и миску похлебки готова была убивать, не то что научиться молиться.

На мгновение умолкнув, я взглянула на руки — безупречно чистые, тонкие, с аккуратными ногтями. В памяти же они навсегда остались измазанными дорожной пылью и кровью разбитых костяшек.

— Лишь позже я действительно поверила в Нэалисса. Моя вера росла вместе с моей силой. А когда я начала сильно выделяться на фоне остальных прислужниц, проснулись и амбиции. Я понимала, что иного пути к власти для такой, как я, не существует. Так я вступила на путь иллириан. Конец истории.

То, что было дальше, годы в доминионе Пустынь, было страшной сказкой, не предназначенной для его ушей. Одного воспоминания хватило, чтобы челюсти свело судорогой, а зубы захрустели так отчетливо, словно я до сих пор пыталась перемолоть в пыль песок, перемешанный с осколками моей гордости.

Но короткий вопрос Ворона пронзил насквозь, выбивая воздух из легких:

— И ты не жалеешь, что выбрала этот путь?..

Каждую ночь. Каждую минуту и секунду, пока я до боли в груди скучала по тому, о ком не имела права даже грезить.

Внутри меня разрывала ядовитая смесь нежности, похоти и дикой жажды. Но я упрямо прятала взгляд за длинными ресницами и понимала: у иллириан нет права на такую роскошь, как сожаление.

Потому выдохнула холодно и твердо лишь одно слово:

— Никогда.

Ворон несколько долгих секунд сверлил меня дотошным взглядом, читая линии на лице, как открытую книгу. А после отчеканил:

— Ложь.

Я горько усмехнулась и лишь качнула головой, так и не решившись встретиться с ним взглядом.

— Глупый Ворон. Я соврала во всем, кроме этого. Так что… наслаждайся обществом моих книг этой ночью.

Ворон хмыкнул, но оспаривать мою победу не стал. Потому я поднялась и, оставив все шутки в залах библиотеки, ушла прочь. Но уже у самых дверей комнаты в высокой башне иллириан я помедлила. Обернувшись, я бросила взгляд через плечо на черную фигуру и все же спросила:

— Так как ты научился читать людей?

Рыцарь, который всё это время безмолвной тенью тащил за мной стопку фолиантов, молчал так долго, что тишина в коридоре стала почти осязаемой.

— Я соврал, Хрусталь, — наконец ответил он. — Меня всегда интересовали иллириан. Как и ваши способности. Я потратил немало времени, практикуя некоторые из ваших искусств.

Замерев, я почувствовала, как по венам разливалась ледяная тревога.

— И как же ты о них узнал, Ворон? — я развернулась к нему всем корпусом, и грани маски холодно блеснули в алом полумраке. — Наши практики — тайны, охраняемые кровью и клятвами. Без истинного поклонения Нэалиссу они непостижимы.

Ворон чуть запрокинул голову и тихо спросил:

— А разве я выиграл спор, иллириан? Очевидно, что я мало чего достиг.

Я лишь крепко поджала губы, не собираясь признаваться в правде. Он же не собирался рассказывать мне свою так просто. Подавив вспыхнувшее желание все-таки свернуть его стальную шею — на этот раз всерьез, — я решила, что он нагло блефовал.

Конечно, блефовал. Чужак не мог использовать наши знания. Это было попросту невозможно.

Потому я резко втянула воздух и вместо привычного «доброй ночи» ответила ему грохотом захлопнувшейся двери. Соврал он или нет, но угли его глаз в тонкой щели забрала выжгли на моей душе свой след. Это было последнее, что я унесла с собой в сон, — безмолвный, алый взгляд, который видел меня насквозь.

Глава 21 — Тайная комната.

Мой короткий стук в дверь был лишь данью вежливости, пустой формальностью. Ведь я знала, что меня ждут. Но даже это знание не давало ответа на главный вопрос: зачем архонт вызвал меня в час алых лучей Ржавого Ока?

Мазнув холодным взглядом по двум Воронам в черной броне, застывшим у входа безмолвными изваяниями, я, не дожидаясь приглашения, толкнула тяжелую створку.

— Архонт? — негромко позвала я, проходя вглубь неприветливо пустой комнаты.

Кабинет Эдгара дышал монументальным холодом и педантичностью. Здесь все было подчинено строгому порядку, и даже листы пергамента на

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Геме́ра —титул супруги архонта, наделенной властью соправительницы. Нередко лишь мнимой. Однако в народе шутят: умная Гемера правит землями так, чтобы архонт до конца дней был уверен, будто все идеи принадлежат ему одному.

1

Цесса — титул наследницы архонта. В эпоху независимых королевств именовалась «принцессой», однако термин был признан архаичным и вышел из употребления после объединения земель под властью Империи. Несмотря на упразднение монархии, император сохранил за благородными родами право преемственности власти в границах их доминионов.

2

Бездна — пространство, выполняющее роль чистилища для душ, отринувших свет Нэалисса. Бездна лишена материи, представляя собой абсолютную пустоту и символ забвения.