Хрусталь и Сталь

— Но однажды они устанут бунтовать, Хрусталь. Их ярость и боль выветрятся вместе с дымом. И тогда я возведу на пепелище старой ненависти нечто новое. Обещаю.

Я на миг обернулась к горизонту. Там нас ждал храм Нэалисса — почти неуместно светлый, ослепительно яркий на фоне мрачного разложения города. И в глубине живота ядовитой змеей шевельнулась тревога. Предчувствие, от которого невозможно было отмахнуться.

Заставив себя вновь посмотреть на ириса, я тихо спросила на выдохе:

— Почему ты рассказал мне все это, Армин?..

Его багровые глаза... какая же это была жестокая форма красоты. Они каждый раз заставляли смотреть на него, не отрываясь, как на пламя пожара — до рези, до слез.

Армин медлил. Какое-то время он, казалось, просто изучал мое лицо, каждую черточку, каждую снежинку, что застыли на ресницах мерцающими звездами. А после — о, спаси меня Нэалисс — его губ коснулась обезоруживающая улыбка.

— Потому что я видел, как ты поешь в том храме, иллириан. Видел, как ты раздаривала тот свет и себя — по кускам. Тогда я поверил, что ты хочешь помочь, но… это ведь далеко не все причины, верно?

Мои брови в недоумении сошлись на переносице.

— Признай, здесь и сейчас ты лишь потому, что злилась. Тебя не пустили на Совет, и ты захотела увидеть Первую Ступень своими глазами… Потому я сам решил показать и рассказать тебе о той изнанке, о которой обычно мои враги втайне разнюхивают годами.

Его голос был подобен безбрежному штилю, но под ним чувствовалась такая глубина, в которой таилось нечто бесконечно нежное, но при этом — до жути опасное.

— Только, иллириан, поверь: Хранительница этого храма не заслуживает спасения. Она — одна из тех жриц, кто молча смотрел, как горела моя мать. И ничего не сделала, как и остальные… Потому я просто не хочу видеть ее лицо вновь.

Армин замолчал. А после впервые за весь путь оторвал руку от эфеса меча и кончиками пальцев осторожно коснулся моей заледеневшей щеки. Это касание обожгло меня сильнее, чем северный ветер.

— Я расскажу тебе все, что ты захочешь. — Его тон упал до интимного, вибрирующего шепота. — Договорюсь с братом, чтобы тебя допустили к Совету. Дам тебе власть, которую ты ищешь. Но прошу… давай развернемся и уедем отсюда. Вместе.

Мир вокруг — с гарью, кострами и разрухой — просто перестал существовать. Остался только его запах — морозный металл и терпкий древесный дым — и пламя глаз, в которых я видела отражение собственного смятения.

Это была точка невозврата. Последний рубеж перед падением в Бездну.

Все внутри вопило о желании сдаться, рухнуть в эту пропасть, стереть границы между долгом и жгучим безумием. Но я ненавидела себя за то, как мой взгляд предательски скользнул к его губам, когда мы вдруг стали с ним так близко, что мне почти почудился их вкус — сладкий, терпкий, запретный. Еще мгновение, один вдох, и я почти позволила себе поддаться этому жуткому притяжению.

Почти.

Но ледяная трезвость осознания ударила под дых: я никогда не верила в сказки о любви. Разве что в те, где вместо «долго и счастливо» оставалось лишь пепелище.

Потому, собрав остатки воли, я медленно, почти через силу, убрала его ладонь от своего лица, а после твердо произнесла:

— Нет. Мой долг иллириан — быть верной не только архонту, но и своей вере. Я не брошу прислужниц в беде. Даже тех, кто, по-твоему, не достоин спасения, Армин…

Он прекрасно понимал, что это «нет» имело несколько граней. Но его взгляд, прикованный к моим губам, выворачивал все наизнанку. Больше не было никаких касаний, но одного звука его голоса, ставшего опасно тихим, хватило, чтобы меня пробило дрожью до самых костей.

— Знаешь, что я обожаю в тебе больше всего? — прошептал он, наперекор мне наклоняясь еще ближе и почти обжигая своим дыханием. — То, как ты произносишь мое имя. У тебя оно звучит не как слово… а как молитва. Единственная, ради которой я и правда мог бы сдаться.

По коже пронеслись дикие мурашки, сердце пропустило удар.

— Армин… — выдохнула я, но получилось не как упрек, а слабой, неуверенной просьбой остановиться.

Ирис ухмыльнулся, растягиваю мою пытку.

— Ладно, — сдался он наконец, и в этом слове было слишком много порока и слишком мало уступок. — Я пойду с тобой. Из-за одной-единственной причины.

— Какой?..

— Я не могу позволить моей иллириан сгореть ради какой-то стервы.

В эту секунду я была готова сама сжечь весь этот город дотла — только бы наконец узнать вкус его губ. Но взамен я сожгла собственное сердце. Резко развернувшись на пятках, я зашагала прочь от него, к холодным ступеням храма, бросив наглому провокатору через плечо:

— Что не убивает, делает нас сильнее.

А то, что не сбылось, я знала, еще не раз мне будет сниться.

Глава 17 — Огарки алых свечей.

Двери храма Нэалисса всегда были открыты для каждого страждущего. Но когда я дернула за массивную ручку и почувствовала сопротивление, внутри меня все похолодело.

Дверь была заперта.

Гнев вспыхнул спичкой, и я, не думая, взломала замок заклятием. Одним из тех, что прилежные иллириан не должны были знать даже в теории. Бровь ириса взлетела вверх, когда замок с сухим хрустом щелкнул по ту сторону, но я демонстративно проигнорировала его удивление, первой шагнув в густой полумрак.

Вместо священного сияния Нэалисса меня встречал тлен.

Взгляд лезвием прошелся по грязному полу и замер на клочьях паутины, душившей массивные колонны центрального зала. Магические светильники вдоль стен — символ неугасимой силы Нэалисса — стояли мертвыми и холодными. И хотя розовато-нежный свет дня еще пробивался сквозь высокие витражи, тишина в храме казалась могильной.

Я уже подняла руку, чтобы зажечь свет, но застыла. Волоски на затылке встали дыбом. Из глубины храма раздался вопль. Крик был полным такой агонии, что у меня перехватило дыхание.

Тело рванулось вперед бездумно, но у самого входа в зал на плечо легла тяжелая рука. Тень Армина накрыла меня, прежде чем я коснулась железной ручки. Взгляд обжег его, но он лишь молча отодвинул меня, чтобы первым распахнуть двустворчатые двери.

Всего пары шагов хватило, чтобы узреть развернувшуюся картину. Но разум до последнего отказывался верить глазам.

Малый зал для молитв, имевший идеальную круглую форму, казался выточенным из кости исполинского животного. Но великолепные витражи были кощунственно занавешены плотной черной тканью, превращая святилище в склеп. А вокруг центрального пьедестала плакали сотни кроваво-красных свечей.

Там, внутри багрового круга, Хранительница Порядка — почтенная старица в деревянной маске — творила немыслимое. Та, чьей обязанностью было оберегать храм Нэалисса, сейчас собственноручно оскверняла алтарь.

Она проводила грязный, лишенный милосердия ритуал над мужчиной средних лет. Его оголенный торс представлял собой жуткую карту страданий, иссеченную вдоль и поперек. Старые шрамы соседствовали со свежими ранами, из которых прямо на белый монолит алтаря сочилась пугающе яркая кровь. Каждый порез отчетливо пульсировал рубиновым светом, словно под кожей жертвы горели угли.

Тлеющих меток было уже десятки, но жрица, погруженная в глубокий транс, безжалостным росчерком добавила еще одну борозду. Мужчина судорожно дернулся, тело выгнулось дугой. Однако, едва заметив нас краем глаза, он подавил стон. Крик боли так и не сорвался с губ.

— Ты сказала, что закрыла храм, ведьма! — проревел он, подскакивая на месте.

Ритуал был грубо прерван. В ту же секунду сотни кровавых свечей разом погасли, погружая зал в зловещий сумрак. Мужчина соскочил с алтаря, его рука метнулась к мечу на низком поясе брюк. Сталь уже готова была покинуть ножны, но я сделала шаг из-за плеча Армина.

Мой голос пророкотал под сводами, вибрируя от скрытой магической мощи:

— Не смей обнажать оружие в храме!

Рука мужчины застыла от страха, намертво прилипнув к эфесу. Хранительница же тяжело заморгала нависшими веками, застыв с занесенным кинжалом. Только через несколько долгих секунд она сфокусировала на мне мутный взгляд.

— Ты кто такая, девчонка? Вон отсюда! — прохрипела она, и в ее голосе было больше едкой злобы, чем силы.

Медленным жестом я откинула черный капюшон потертого плаща. Сняла перчатки и неспешно расстегнула кулон на шее. В тот же миг иллюзия моей обычности рассыпалась в прах.

Хрустальная маска вспыхнула ослепительным сиянием. С резким хлопком в ладоши, подобным раскату грома, я зажгла магические светильники на колоннах. И свирепый порыв ветра, повинуясь жесту, сорвал черную ткань с окон. Персиковый свет Ржавого Ока ворвался в зал, обнажая все убожество и мерзость их ритуала.

Я была в ярости. Такой чистой и ужасной, что волосы белыми змеями колыхались в воздухе без какого-либо ветра, когда я прорычала, поднимаясь на постамент к Хранительнице без страха:

— Это тыкто такая, раз посмела осквернить храм Нэалисса?!

Взмахом руки я отшвырнула мужчину в сторону — он не стоил внимания. Старуха, чье черное тряпье робы было прямым плевком Нэалиссу в лицо, пораженно распахнула белые от катаракты глаза. Она попятилась, ища спасения у алтаря, но тщетно.

Я схватила ее за шею без тени сомнений. Из пальцев вырвались тугие нити ослепительного света, спеленав тело жрицы так плотно, что она не могла даже вздохнуть. А быстрый удар по запястью заставил ритуальный кинжал со звоном отлететь на пол. Черная рукоять глухо цокнула по камню, а кровавые руны на эбонитовом лезвии медленно погасли.

С помощью дара мне удалось вырвать из старухи короткое воспоминание.

Мешочек с золотом был с пренебрежением брошен на алтарь. Мужчина, чье лицо тонуло в тенях, мрачно смотрел на жрицу. Его сухой голос процедил сквозь зубы:

— Выжги из меня эту дрянь.

Хранительница чинно кивнула, держа руки сцепленными на груди с тем самым черным ножом. Она молча наблюдала, как мужчина привычным, заученным жестом стягивал рубашку, оголяя уже не раз исполосованную ею плоть.

Я сморгнула видение. Пальцы на шее отступницы невольно сжались сильнее, впиваясь в дряблую кожу.

— Ну? Где твои оправдания? — презрение к ней буквально вибрировало в связках. — У меня есть право казнить тебя прямо здесь за поклонение Драгхару. Так что говори, Хранительница. Или замолкни навек.

Через физический контакт я прочитала ее суть за доли секунды. Внутри гнила насквозь изъеденная мраком душа. Отвращение заставило сжать пальцы еще сильнее, но она, захлебываясь и хрипя, вытолкнула слова, похожие на треск сухих сучьев:

— Я не… оскверняла его… Я поклоняюсь… Нэалиссу… как могу.

Эта выжженная дотла карга нашла способ не соврать, а извратить истину. Я до боли сцепила зубы, понимая, какую лазейку она пытается использовать.

Не все прислужницы, выгорая от злоупотребления магическими силами, обретали покой в смерти. Некоторые оставались тлеть заживо — пустые оболочки, лишенные искры, неспособные больше коснуться Света. Для таких отчаявшихся, дошедших до края, существовал еще один способ зачерпнуть силу Нэалисса. В самых крайних случаях, чтобы исцелить дух, они кромсали свою плоть.

В истории были зафиксированы такие практики — редкие, страшные, но оправданные. В моменты смертельной опасности жизненная сила выгоревших жриц становилась единственным щитом для тех, кто не мог защитить себя сам. Но то была осознанная жертва, где за спасение других — послушницы Нэалисса платили исключительно собственной кровью.

Здесь же ценой этой силы была чужая боль.

И, оглядывая огарки алых свечей, я понимала: Хранительница лгала, выкручиваясь как уж. Но тут она полоснула взглядом по мужчине, что замер в стороне, словно выброшенная на берег рыба. Из-за ее безмолвного приказа он выдавил из себя те слова, которые ему явно повторяли не единожды:

— Я сам попросил ее. Это была моя воля. Мое решение, ведьма.

«Ведьма» — такое уничижительное звание для той, кто могла испепелить его светом Нэалисса на месте. Но я была скована его же догмами морали по рукам и ногам.

— Убирайся отсюда. И больше не приходи, — рыкнула я вновь, отдавая очередной приказ.

Мужчина, спотыкаясь, подхватил с пола свои тряпки. Царапнув затравленным взглядом по Армину, который всё это время молча наблюдал за происходящим со стороны, он вылетел из зала. Дверь за ним захлопнулась с тяжелым стоном.

А я была все же обязана отпустить старуху и произнести:

— Я знаю, что ты лжешь. Знаю, какой мрак ты впустила в эти стены, но… судить тебя будут Три Жрицы. Не я.

— Иллириан… — старуха оскалила беззубый рот в презрительной усмешке, оглядывая меня с головы до ног. — Ты просто соплячка, которой незаслуженно вручили силу бога. Еще и посмела прийти сюда в компании узурпатора.

Ирис, превратившийся в лед, медленно поднялся по белой ковровой дорожке вверх, к алтарю.

— Обращайся к нам как подобает, Хранительница. Иначе я отрежу твой длинный язык, — убийственно спокойно выдохнул Армин, вырастая за моей спиной тенью. Он препарировал жрицу взглядом, от которого, казалось, должна была задымиться ее плоть.

Я обеспокоенно коснулась его взглядом, но рука ириса мягко и собственнически опустилась мне на поясницу. Это касание мгновенно подарило странную уверенность и то леденящее спокойствие, что исходило от него почти осязаемыми волнами.

Старуха мигом заметила это и язвительно бросила:

— Разве ты не затем здесь, чтобы убить меня, двуликий?

Багровые глаза Армина молнией впились в нее. Я чувствовала: он исполнит угрозу без малейшего колебания, если она скажет еще хоть слово.

Потому я заговорила первой:

— Мы пришли спасти этот храм от Зверя. Защитить его заклятием, которое убережет от проникновения злых сил.

Смех Хранительницы карканьем разнесся вдоль резных колонн. Она облила меня ведром помоев своим выцветшим взглядом и сухо прошелестела:

— Когда мою сестру, как скот на убое, выпотрошили в этом же зале, никто и пальцем не пошевелил. И плевать, что она была первой жертвой. Ваша хваленая Обсидиан даже на похороны не соизволила приехать.

Старуха, превозмогая страх перед ирисом, медленно двинулась на нас, цедя слова сквозь провалы беззубого рта:

— А теперь меня, единственную выжившую, решила «спасать» какая-то соплячка, чтобы потом бросить на суд столичным сукам?

Ее взгляд впился в мои глаза, а после — в Армина. Она сделала последний шаг и, собрав всю желчь, выплюнула нам под ноги свою гниль и слова:

— Да гори ты в пекле Драгхара, шлюха архонта!

Так она пересекла невидимую черту дозволенного. И тот, кто был для меня синонимом к словам «тихий омут», впервые на моих глазах выпустил своих глубоководных монстров на поверхность.

Пальцы Армина у бедра молниеносно сплелись в череду ломаных рун. Без единого звука он обрушил на Хранительницу такую мощь, что ее ноги подкосились. По залу разнесся жуткий, сухой хруст костей, ударившихся о белый мрамор. Я вздрогнула, услышав, как голос за спиной безжизненно отчеканил, точно вынося смертный приговор:

— Извинись пред своей иллириан. Сейчас же.

Глаза Хранительницы расширились, наполнившись животным ужасом. Она смотрела на нас снизу вверх, задыхаясь под тяжестью магического пресса. Но закостеневшая гордость мешала языку в ее глотке даже пошевелиться.

Тогда пальцы ириса согнулись чуть сильнее, неумолимо склоняя горбатую спину к самому полу. Старуха задрожала, упираясь костлявыми руками в плиты, чтобы не рухнуть лицом прямо к нашим грязным ботинкам.

— Армин… — выдохнула я пораженно, но он был непоколебим.

— Никто. Не смеет. Так с тобой разговаривать, — прорычал он тихо, беспристрастно смотря на скрипящую от муки старуху. — Извиняйся или умри, Хранительница.

— Из… ви… ни… те… илл… ириан, — по слогам выдавила она, точно каждая буква стоила ей сломанного ребра под весом силы, вжимавшей ее в камни.

Только тогда невидимые путы резко исчезли. Жрица вскинула голову, готовясь оскалиться, как смертоносная гадюка, но… захлебнулась собственной желчью.

Вместо нового удара перед ее лицом замерла открытая ладонь, предлагающая помощь.

— Я прощаю вас, Хранительница, — мой голос прозвучал спокойно и твердо, смывая ту липкую ненависть, которую только что вылил на нее Армин. — Как все прощает Нэалисс.

Старуха замерла. Пока она с трудом поднималась, цепляясь за мою руку, ее взгляд был прикован не ко мне. С ужасом она смотрела мне за спину — туда, где на нее взирали рубиновые глаза, которые никогда и ни за что не смогли бы ее простить.

Но я не дала их взглядам затянуться, тут же приковывая к себе все внимание:

— Я намереваюсь сейчас же поставить щит на храм. Так что возьмите плащ и выходите на улицу. Здесь точно никого больше нет? Во время заклятия внутри не должно остаться ни души.

— Никого, — глухо проскрипела жрица, с трудом отрывая взгляд от ириса лишь для того, чтобы напоследок обжечь и меня ядовитой ненавистью. Она резко вырвала морщинистую руку из моей хватки. — Никого, кроме призраков. И я буду ждать вас на улице вместе с ними.

Я молча проследила, как она спускалась, подмечая тяжелую хромоту на правую ногу. Для меня не осталось сомнений: эта женщина давно погрязла в поклонении иному богу, выбрав пожирающий огонь вместо согревающего света. Но по какой-то причине все еще цеплялась за этот покинутый, забытый Нэалиссом храм, словно падальщик за мертвую тушу.

— Знайте, что я пришлю других прислужниц. Тех, кто приведет это место в порядок, — сухо отчеканила я ей в спину, оглядывая некогда величественные своды храма.

Старуха замерла у выхода. Обернувшись, она увидела, как я заклятием смываю кровь с алтаря, выжигая ее светом. Тогда морщинистые губы растянулись в кривой усмешке.

— Присылайте, — каркнула она. — Посмотрите, как местные фанатики разорвут на клочья их милые платьица. Они сделают это не хуже вашего «Зверя».

То, как она полоснула напоследок взглядом по Армину, выглядело странно. Я же лишь плотно сжала губы, когда тяжелая дверь захлопнулась с оглушительным грохотом. В зале вновь воцарилась тишина, нарушаемая лишь потрескиванием магических огней.

Я медленно обернулась. Армин стоял неподвижно, все еще окутанный той пугающей аурой немой ярости.

— Ты действительно еще не передумала спасать этот храм?.. — спросил он, спокойно выдерживая мой изучающий, настороженный взгляд.

Ему явно не было стыдно. В нем читалась непоколебимая уверенность: Хранительница заслужила каждое прожитое мгновение унижения у моих ног.

Мне же ее желчь показалась почти мелочью. В Доминионе Гор меня унижали не только словами, и я давно привыкла глотать оскорбления, как горькую пыль. Но здесь… здесь кто-то впервые заступился за меня. По-настоящему. Просто так.

И это осознание подняло бурю чувств, которым я не могла подобрать названия: к слепому влечению, которое тянуло к нему с первой встречи, добавились уважение и жгучая благодарность. Чувства, которые я мало к кому испытывала в своей жизни.

Но, несмотря на его явное желание утащить меня отсюда, закинуть на плечо и унести подальше от этой гнили, несмотря на все сложности, что ждали впереди, — я осталась стоять на своем.

— Я обязана, Армин, — я посмотрела в рубиновые глаза, ища в них опору. — Мне действительно придется прислать сюда новых прислужниц. И я хочу, чтобы они спали здесь спокойно.

Брюнет тяжело вздохнул. В этом звуке было все: и досада, и ярость, и смирение перед моим упрямством. Он едва заметно кивнул и снова — в сотый раз за этот бесконечный день — взял меня за руку. Без оправданий, без лишних слов, втаптывая в пыль все запреты о том, что нам так нельзя.

Его большой палец медленно, мучительно интимно провел по чувствительной коже ладони, очерчивая линии судьбы, которая была к нам так жестока. И этот простой жест прошил меня насквозь, отозвавшись внизу живота роем горячих, жалящих искр. Под хрусталем маски даже проступил предательский румянец.

Потому на его губах проскользнула порочная усмешка самого Драгхара, но ирис при этом выдохнул нежнее нежного:

— Как пожелаешь, маленькая иллириан. Только давай закончим с этим побыстрее. Я уже начинаю мучительно скучать по твоему лицу, спрятанному за этой проклятой маской.

Я промолчала, но внутри все скрутилось в тугой узел от горькой иронии его слов. Он хотел сорвать этот хрусталь, не понимая: маска давно стала частью моей кожи. И снять ее по-настоящему он смог бы лишь в одном-единственном случае: если бы я не справилась с заклятием и сгорела заживо на его глазах.

Ведь маски иллириан снимаются только в двух случаях: при смене ранга и после смерти.

Глава 18 — Хрустальный купол.

Снег скрипел под ногами, как и мое терпение. Ржавое око сияло в зените карамельным светом, намекая: у меня оставалось не так много времени до наступления ночи. Но время было не единственным, что заставляло нервничать. Больше меня беспокоило то, что мы с Армином увидели, когда вышли наружу.

У резных ворот, скованных толстой коркой льда, застыли две фигуры. Они перешептывались, склонив головы друг к другу: мужчина, которого я выставила из храма, и… горбун. Тот самый, что преследовал нас с того самого мгновения, как мы попали на Первую Ступень.

Заметив нас, они одновременно замолчали. Два колючих взгляда полоснули по нам, а в следующий миг обе фигуры растворились в набирающей силу метели.

— Армин?.. — шепот сорвался в морозный воздух облачком пара. Я вскинула взгляд, ища в нем хоть каплю той же тревоги, что разрывала меня изнутри.

Но ирис лишь вновь накинул на голову капюшон. Его лицо скрылось в тени, оставив видимыми лишь губы.

— Не волнуйся и делай то, что должна, Хрусталь, — произнес он, и его голос прозвучал мягче падающего снега. — Я позабочусь о твоей безопасности.

В этом и была проблема. Нужно было дождаться, когда Хранительница соизволит покинуть храм. И пока я изнывала от нервного напряжения, готовясь к сложнейшему заклинанию, Армин молча наблюдал за мной, прислонившись к обледенелым каменным перилам.

Когда старуха наконец показалась в дверях, плотно закутанная в тяжелый белый плащ, я пронзила ее острым взглядом. Но, не тратя времени на препирательства, вскинула руку, выпуская проверочное заклятие. Золотистый шар, похожий на испуганного солнечного зайчика, стремительно пронесся по самым темным углам храма лишь для того, чтобы я убедилась:

— Внутри никого. Можно начинать.

— Сколько времени тебе понадобится на создание щита? — прокряхтела жрица, ежась на пробирающем до костей ветру. — Я не хочу превратиться в ледышку… Разве что иллириан соизволит согреть нас собственным «священным» светом.

Мрачный подтекст — «чтоб ты сгорела дотла, юродивая» — читался в ее взгляде яснее любых слов. Поэтому я предпочла не смотреть на нее вовсе. Вместо этого молча опустилась на колени перед ступенями храма, готовясь к прыжку в магический транс.

Мой плащ черной кляксой разошелся по снегу, и я глубоко вдохнула ледяной воздух, прежде чем ответить:

— Чем медленнее, тем безопаснее для меня. Так что наберитесь терпения на пару часов.

Заметив, как я погрузила обнаженные руки в снег, Армин, стоя впереди, сжал челюсти так, что на скулах заиграли желваки. В его взгляде вспыхнуло яростное несогласие с тем, что я должна была так себя истязать. Он подошел и коротким пасом окутал меня дополнительным коконом защиты от холода. Лишь после этого произнес, чеканя каждое слово:

— Никуда не спеши, Хрусталь. Работай столько, сколько потребуется. Я рядом. И я никого не подпущу.

Я благодарно кивнула, чувствуя, как его обещание стало моей опорой, и на выдохе коснулась пальцами промерзшей почвы. Взглянув в последний раз на Хранительницу, я призналась себе: это было не ради нее. Это был мой личный вызов, проверка на прочность, которую я устроила сама себе.

Если я воздвигну щит здесь, на этой проклятой Ступени, значит, смогу защитить и все остальные. Но в глубине сознания набатом пульсировал один и тот же вопрос: спасет ли прислужниц это на самом деле от Зверя?

Прокручивая в голове кошмары, терзавшие меня в последнее время, я пришла к единственному выводу: любая попытка найти решение, даже самая отчаянная, лучше, чем абсолютное бездействие перед лицом неминуемого.

И, выдохнув лишние сомнения, я взялась за заклятие, одолженное у Доминиона Лесов. Оно было капризным, как и вся магия иллириан, и требовало глубокой связи с землей.

Именно с нее, едва слышно запев песню-молитву, я неспешно начала по кирпичику выстраивать купол из преломляющегося света. Каждое слово молитвы материализовалось в пространстве, становясь частью исполинского кристалла, медленно облекавшего храм в сияющую броню. Я чувствовала, как голодная почва пила мою силу, вытягивая ее через кончики пальцев, чтобы напитать это творение. Ладони стали раскаленным мостом между древней мощью Нэалисса и священной землей.

Я погрузилась в глубокий транс, и время окончательно утратило линейность. Границы реальности истончились, а воздух вокруг плавился от концентрации сил, словно от жара невидимого костра. Я слышала только яростный рокот метели: она билась о контуры щита, но бессильно рассыпалась искрами, не в силах преодолеть барьер.