Гетеродин

Настя плотно сжимает губы и держит руки сведенными, а потом поворачивается и уходит. Она не идет к бунгало. Направляется дальше вдоль береговой линии, пока фигура не становится лишь очертаниями контура.

Никак не могу успокоиться после разговора, внутри все переворачивается. Я не дилетант, который не имеет представления о важности редактуры или боится трогать первоначальный текст. Если такое и встречалось у меня, то лишь во времена зеленой молодости. С годами научился проходить через подобное состояние, выслушав немало критики в свой адрес. И я никогда не считал себя жертвой обстоятельств и не ныл о том, что мир ко мне несправедлив. Меня дед воспитывал, я просто не мог стать таким. Она вообще слушала во время разговора или составила представление обо мне на основе своих подсознательных шаблонов?

Понемногу начинаю отходить и вместе с этим чуточку лучше понимать ситуацию. Настю зацепил сюжет, потому что она тоже в тупике. Она ведь тоже на распутье. Пусть даже это распутье иного рода. И потому она хочет в вымышленном мире увидеть, как герои преодолевают кризис и живут дальше. Она и правда хочет, чтобы книгу купили. Но мне ведь важно соблюсти баланс между стороной коммерческой и творческой. Надо поговорить с ней, а то я как—то неуклюже замолчал.

Направляюсь вдоль береговой линии. Спустя некоторое время замечаю мастерскую, о которой упоминала Настя, уходящую вглубь острова. Она окружена пальмами, словно дремучим лесом вокруг. Уже ярко светит взошедшее высоко солнце. Смотрю на небо и становится не по себе. Вспоминаю сон. Да зачем вообще думать об этом?!

Но постоянно думаю. Сегодня, когда Настя меня отчитывала, увидел в ее глазах и мимике оттенки волнения и даже неуверенности. Это уже не то лицо, которое в ярких лучах солнца блистало днем раньше. Я вспомнил ту скромную неприметную девочку, которая едва не дрожала, когда читала стихи классу. Но ее настолько переполняли эмоции, что удержать их она уже не могла. И сейчас за эту девочку я почему—то волнуюсь. Думал деликатно подождать снаружи, но лучше зайду. Это публичное заведение вроде парикмахерской. По крайней мере, так принято во всем цивилизованном мире. Если помешаю, просто выйду.

Шагаю за дверь, и второй раз за несколько дней прошибает холодный пот. Настя сидит, привязанная к стулу за корпус и запястья. В рту какое—то подобие кляпа, который дают пациенту зажать зубами во время болезненных процедур. Она шатается из стороны в сторону и странно машет головой. А рядом какой—то молодой человек готовит инструменты, подступаясь к ее предплечью.

На оклик реагирует мгновенно, поворачивается. Первое, что замечаю, тату в виде жирной точки на шее. Не нравятся мне эти штуки. Парень зачем—то хватает нож и бросается ко мне. До этого на ломанном английском, который я с трудом понимаю и при нормальном произношении, говорит что—то насчет не мешать ему и что его работа очень важна. Может для него она и важна, раз его настолько затягивает, но насчет остальных не думаю.

Нужно что—то делать. На меня несется психованный очевидно неадекватный тип с ножом в руке. Возможно, он под чем—то, не знаю. Единственное, что приходит в голову, что нужно использовать преимущество роста. Он значительно ниже, хотя и крепкий. Но я не паникую. Когда матери не стало, я еще в старшей школе учился. Дед сразу взял меня в тиски. Если бы он этого не сделал, я мог изойти на сопли от жалости к себе. Отец неведомо где, матери нет на свете. Дед стал прививать мне дисциплину и упорство, переходящее в упрямство. И потом, когда годами долбился о стену головой, он повторял: «Знаешь свою работу – делай ее. Потому что если чувствуешь, что твое, ничем другим заниматься ты не сможешь. А как будет, ты не знаешь. Человеческий глаз не способен заглянуть за горизонт».

Дисциплина пригодилась, когда дед не смог себя обслуживать. За годы ухода за ним у меня сформировалась привычка собираться каждый раз во время обострения его хронической болезни. Тогда других вариантов просто не оставалось. Уже под конец случались кризисы, когда у деда начало отказывать сердце. Тогда я не паниковал, а просто вызывал скорую и следовал инструкциям. В один момент понял, что если не научусь отключать эмоции, то ничего не смогу сделать. Хвататься за голову и бегать вокруг бесполезно. Нужно реагировать быстро, действовать четко и по возможности спокойно. Даже если внутри все переворачивается. После смерти деда этот режим поставил на паузу. Но сейчас в этой непонятной хижине на краю света я будто в один миг включаюсь снова.

***

Нельзя подпускать его с ножом слишком близко. Эта мысль крутится в голове. Все остальное отступает на второй план. Вот он находится на расстояние удара. Быстро хватаю стоящий рядом стул, слепленный из каких—то тростинок, и резко опускаю ему на голову. Стул разлетается вдребезги. Но парень крепкий и остается стоять на ногах. Воспользовавшись тем, что оглушил его, без промедления наношу удар в переносицу. Удар получается опять же сверху вниз. Парень шмякается на пол. Нож звякает о каменный пол где—то поблизости.

Фалангу безымянного пальца ниже костяшки пронзает резкая боль. Занимается рукой сейчас не могу. Слегка растираю, пока направляюсь к Насте. Она в полубреду. Отвязываю руки и корпус. Снимаю кляп. Да уж, отличный «специалист». Обслужит по высшему разряду, но вам придется потерпеть.

Рубашка на Насте приспущена на предплечье, на котором специалист и должен был выполнять свою работу. Правда, теперь непонятно какого рода действия он собирался предпринять. Замечаю на предплечье Насти след от лазерного удаления тату. Это не мое дело. Аккуратно поправляю рубашку.

Беру Настю на руки, и ее голова падает мне на грудь, а руки просто болтаются. Плохо дело. Но не паниковать. Вспоминаю про Андрея Владимировича, врача, с которым познакомился в самолете.

Подхожу к двери и толкаю ее ногой. Выхожу спиной и насколько возможно аккуратно выношу Настю из мастерской, чтобы она головой не задела дверной косяк. Ощущаю какой—то знакомый аромат. Хватит. На всю эту сентиментальность сейчас нет времени.

Быстрым шагом иду к бунгало Томашевича. Он, наверное, видел меня издали, потому уже на подходе к строению открывает дверь и говорит без церемоний: «Ну, что тут у нас сегодня, молодые люди? Давайте посмотрим». Я давно уже перестал считать себя молодым человеком, на минуточку. Однако спорить некогда. Аккуратно заношу Настю и укладываю ее на кушетку. Откуда здесь взялась эта кушетка понятия не имею. Она явно не вписывается в интерьер.

Томашевич, слегка закатывает рукав рубашки Насти, ставит катетер в вену на руке и делает первую инъекцию.

– Вы работаете в отпуске? – задаю вопрос, пытаясь прервать неловкое даже с учетом обстоятельств молчание.

– Аккуратнее, – Андрей Владимирович обращает внимание на то, что под голову пациентки нужно подложить подушку. – Для меня это не просто работа, это моя жизнь. В отпуске всегда ставлю кушетку в номере, куда бы ни поехал, а уж поколесил я по миру неплохо. И всегда кто—то находится.

Это довольно необычно, и при других обстоятельствам может и стал бы продолжать эту тему. Но сейчас сжато и быстро объясняю врачу ситуацию. Он кивает и одновременно перекладывает какие-то лекарства в аптечке.

– А вам разве не нужно ее осмотреть?

– Уже. Пару минут назад, пока мы ее укладывали. Времени у нас не много. Ей нужен детокс от той дряни, которой ее накачали, и сердце поддержать. А вы довольно спокойно уже второй раз реагируете. Из чего делаю вывод, что вам не впервой.

Рассказываю в двух словах историю болезни деда. Томашевич понимающе кивает и задает уточняющие вопросы, пока делает Насте инъекцию за инъекцией. На вопрос как ему разрешают возить все это с собой, он отвечает, что у него медицинские лицензии нескольких «ключевых» стран и он возит довольно простые препараты.

– Это мой главный принцип. Средство может или давать эффект, или нет. Простые препараты прошлых поколений дают не такую мощную побочку. И если они они работают, но недостаточно эффективно, можно найти уже на месте что—то поновее.

Томашевич смотрит на мою руку. Поднимаю кисть и вижу, что безымянный палец распух.

– Похоже ваш поединок имел последствия, – замечает Андрей Владимирович таким же спокойным тоном. – Ей нужно полежать. Давайте посмотрим, что у вас.

– Сразу было не до этого… – зачем-то пытаюсь оправдываться.

– Ну, это понятно. Но тут у вас наверняка трещина в кости, – замечает он, пока обрабатывает место отека. – Будем накладывать шину.

– Начинает знобить, – сообщаю по ходу дела.

Андрей Владимирович кивает, отходит к столу и возвращается со шприцем. После укола доктор быстро и вместе с тем аккуратно накладывает шину. Настя начинает бормотать что—то невнятное. Томашевич, завершая работу, смотрит в ее сторону.

– Почему бы вам не проветриться?

– Хорошо, подожду снаружи.

– Шину ни в коем случае не снимать. На амбразуру не лезть. Мне нужно провести диагностику и пораскинуть мозгами немного, – на этих словах Томашевич задумчиво смотрит поверх очков в окно, в котором поблескивает в ярких лучах поверхность океана.

Выхожу из бунгало на берег. Океанский бриз освежает лицо. Солнце палит уже вовсю. Усаживаюсь на песчаный пляж на некотором удалении от бунгало. Звоню куратору от турфирмы и объясняю ситуацию, дескать, так и так, стычка с местными. Она говорит, что в ее практике такое впервые и что «летит» к нам срочно. Она находится на другом конце острова. Эксцентричная дама. Надеюсь, с тем парнем все нормально.

Глава 6

Тот «специалист» исчез. Теперь выясняют кто он. Ведь настоящий мастер тату в отпуске. С ним связались, и он никак не мог добраться из Китая, где он на экскурсии осматривает достопримечательности, сюда.

Андрей Владимирович выглядывает из бунгало, и куратор отступает в сторонку, идет «решать организационные вопросы». Переступаю порог и вижу, что Настя сидит на кушетке, опираясь на нее руками и опустив голову. Она поднимает голову и смотрит на меня. На глазах слезы. Такой ранимой ее никогда не видел даже в детстве. По крайней мере я этого не помню. Зато помню прекрасно, что она жила неподалеку от нашего частного сектора в хрушевке на пятом этаже, помню, как стоял на заборе и наблюдал краем глаза, как она выходит на балкончик, который в сравнении с современными кажется просто микроскопическим.

– Помоги добраться, пожалуйста, – обращается она ко мне упавшим осипшим голосом. – Я и так уже доктора слишком напрягла.

– Не говорите, глупостей, дорогуша, – отзывается Андрей Владимирович и слегка приглаживает седеющую бороду. – Мои назначения рекомендую соблюдать для вашего же блага.

– Спасибо, доктор, – выдавливает с трудом Настя и сразу смотрит на меня.

Подхожу и подставляю плечо. Одновременно благодарю доктора за помощь и вообще за то, что он «такой прекрасный человек». Томашевич ухмыляется в усы и дает несколько финальных наставлений Насте насчет режима дня.

Выбираемся из бунгало с трудом. Долго мучаюсь, но потом предлагаю Насте понести ее на руках. Она отказывается с нервным ироничным смешком. Предлагаю еще раз, когда выбираемся на песчаный пляж.

– Мне нужно посидеть, – она задыхается, – подышать немного.

– Передохни, я постою рядом, – помогаю ей присесть на песок в тени под пальмой. – Ты меня здорово напугала сегодня.

– Не нужно за меня волноваться, – парирует она и при этом смотрит вниз на песок. – Я привыкла одна справляться. Все нормально. Всего—то сделала глупость. Спасибо, что вытащил оттуда. Но сейчас, наверное, побуду одна.

– Ты же не дойдешь до своего бунгало.

– С чего ты решил, что знаешь, на что я способна? Вы все считали меня чудачкой в лучшем случае, свихнувшейся поэтессой. Я росла через боль и отчуждение, росла над собой, над той реальностью, – сейчас заметно, что она еще с трудом выговаривает слова и немного под действием средства, что ей дали. – А ты вообще плевать на меня хотел. Я только стояла днями как дура на балконе и смотрела, как ты лазаешь по своим заборам. Куда тебя привел этот экстрим?

– Это не экстрим был, – пользуюсь паузой в ее словах, чтобы попробовать увести разговор в другое русло. – Я представлял будто вокруг море, неподалеку слышен крик чаек и дедушка в своем батискафе спускается в пучину. А я вроде как в этом участвую. И да, я видел тебя на балконе. Ты была стюардессой на дирижабле.

Смотрю на нее. Она подняла голову и странно улыбается.

– Серьезно? На дирижабле? И всего-то стюардесса? Как-то слишком слабенько.

– Ну, извини. Я много чего воображал. Но до тебя, очевидно, мне было далеко.

– Ты был далеко, – ее интонация, как и мимика, снова меняются.

– Я был там. Мы оба были там. Просто мы настоящие были запрятаны в фантик. Ты смогла его убрать, не переходя грани разумного, конечно. А я так и не смог. Не потому что боялся. Перестал понимать, кто я на самом деле. Фантик просто приклеился. В итоге потерял мотивацию. В итоге стал как та засахаренная старая конфета, которая никому не нужна. Ты наверняка еще помнишь, в нашем детстве такие были, – глубоко вдыхаю океанский свежий и чистый воздух. – Ладно, если нужна будет поддержка, дай знать.

– Нет, не уходи, – она смотрит не меня совсем по—другому, так же как у доктора некоторое время назад. – Я рада, что мы встретились. Хоть для меня это просто кошмар. Я и так кучу сил и времени потратила, чтобы забыть. У меня были нормальные мужики, но я все отношения отправила на свалку, потому что в голове у меня всегда тот балкон и мои тупые грезы подростка. Даже психологи ничего мне не дали, да они вообще ничего не могут!

Настя хрипит, хотя по виду готова орать, но на это ее пока не хватает.

– Как дура брызгалась духами, которые выпросила у мамы на день рождения. И чувствовала себя таинственной, загадочной. Да никому не нужна твоя тайна…

Она закрывает лицо ладонями и плачет навзрыд. Я стою как вкопанный после упоминания духов, и тут мне по лбу щелкает капля дождя. Она отскакивает из—за угла наклона, но выводит меня из оцепенения.

Опускаюсь рядом со всхлипывающей Настей на песок, и капля дождя попадает по затылку. Теперь еще одна на руку.

– Какими ты брызгалась духами?

От неожиданности Настя перестает всхлипывать, убирает ладони от лица и смотрит на меня красными глазами.

– Что? – она забавно шмыгает носом.

– Что за духи?

– С мамой ходили выбирали специально. У меня они с тех самых пор остались. Не смогла выбросить. Всем, даже психологам говорила, что это потому что мамин подарок. Но это не вся правда. Конечно, психологи все в один голос сказали «оставить прошлое в прошлом», или что—то вроде того. Мама и то не понимает, зачем мне это нужно. Но я таскаю этот балласт, – ее голос надламывается, она снова готова расплакаться, – эти вериги за собой всю жизнь. И сюда тоже притащила зачем—то.

Она подтягивает рукав рубашки, открывая запястье, и слегка небрежно но изящно машет кистью в моем направлении.

Меня окатывает нежная воздушная волна памяти, по сравнению с которой океанский бриз – обычный ветерок.

Просто не может этого быть! Я ни с чем не спутаю этот запах. Словно перенесся в счастливое детство и оказался на своем любимом заборе.

Вскакиваю на ноги. Настя удивленно смотрит на меня. Пауза повисает на полминуты. Я все еще ловлю сосредоточенный взгляд. Она раз за разом всхлипывает, но не отвлекается.

Достаю из кармана летней рубашки носовой платочек. Дедушка приучил всегда иметь на всякий случай. Протягиваю Насте, глядя ей в глаза. Она пристально смотрит на меня, благодарит.

– Да что у тебя такое с этими духами?

Начинаю ходить из стороны в сторону. Теперь она точно посчитает меня психом.

– Что такое? – снова переспрашивает Настя.

– Ты не понимаешь, я думал, что все это нереально!

– Что именно?

– Да все! Что этот запах фантомный, что я жил в иллюзиях, что все нафантазировал, что чуть ли не крыша у меня поехала. И что никакой я не писатель, а просто…

– …все, хватит, посмотри на меня… – ее голос еще слабый и немного хрипловатый.

Останавливаюсь и поднимаю глаза. Мы не двигаемся с места. Просто смотрим друг на друга впервые в жизни.

– Когда лазал по тем заборам, – парочку крупных капель падают на плечи и на щеку, – я чувствовал тонкий шлейф духов. Этих самых духов. Это спутник моих воображаемых странствий.

Дождевые капли несколько раз проскакивают по голове. По Насте тоже попадает. Она как будто не замечает этого. Она смотрит на меня внимательно и изучающе. Не тем твердым взглядом как на фотках. В ней все та же ранимость и уязвимость, которую она изо всех сил пыталась спрятать в процессе первого разговора. Но теперь вроде уже не хочет этого делать.

– Теперь ты можешь закрыть свой гештальт, – начинаю я осторожно.

– Даже не говори об этом! – она сразу заводится, но уже не так как раньше.

Между нами возникло что—то новое, и мы словно начали выяснять отношения. Это странное чувство для человека, который пробыл в разводе довольно долго. Думаю об этом и вспоминаю, что Настя ведь в таком же положении.

– Не надо этих психологических прибамбасов! Сыта ими по горло! Это не заскок, не загон, не свихнулась я…

– …ты меня вдохновляла, Настя Огаркина, – неловко прерываю ее, а ровно перед этим дождевые капли попали пару раз по лицу, и волосы стали уже намокать. – И я не считал тебя чудачкой. Кем меня можно было назвать, если вместо того, чтобы играть с ребятами в футбол, я стоял на заборе и воображал, что море переплываю?

Она слабо улыбается.

– Да большинство школьных приятелей просто покрутили бы у виска.

– Не обязательно.

– Так бы и было.

Дождевые капли начинают падать все чаще. Одежда начинает прилипать к телу. Настя широко улыбается. Я тоже, хотя получается не так красиво.

***

– И что теперь? – намного странно слышать от нее такие слова.

– Если позволишь, я хотел бы остаться в твоей жизни, – дождь шелестит маленькими струйками, перешёптывая мои слова. – Скажем, в роли друга, если ты согласна…

– Не согласна, – резко обрывает Настя с нотками разочарования и немного хмурит брови.

– Хорошо…

Медленно приближаюсь к ее лицу и по телу пробегает дрожь, сердце колотится как у астронавта, ступающего на неизвестную планету. Ее брови разглаживаются. Дождь уже хлещет вовсю. Но мы не обращаем на него никакого внимания. Аккуратно прикасаюсь губами к ее мокрым от дождя губам, и она отвечает.

Прижимаюсь плотнее, а потом слегка отстраняюсь. Мы оба мокрые насквозь и по лицам струится вода.

– Как насчет такого?

– Сойдет для начала.

Часть 2. Невидимые морщины и шрамы

Глава 7

Что за кавардак! Мой «номер в общаге», как в шутку именую арендуемый блок студенческого общежития, полностью разгромлен. Зачем я вообще сюда вернулся? Всего несколькими днями ранее жил словно в прекрасном сне.

Закрываю глаза и вижу, как мы сидим на нашем обычном месте на пляже и держим в руках по чашке свежесваренного кофе. Наш распорядок дня на весь месяц, проведенный на островах. Мне нравится, как Настя держит чашку двумя руками. Это мило и вместе с тем женственно и изящно. Но сейчас одна ее рука занята. Она листает текст на моем телефоне. А я смотрю на горизонт, расписанный яркими красками.

«Когда ты успел это написать? – поначалу удивилась Настя, когда попросил взглянуть на рукопись. – Тебе настолько наскучило мое общество?» «Твое общество побудило меня это написать», – отвечаю я. Она ухмыляется моим словам, но со временем углубляется в чтение. Сюжет о программисте, обнаружившем прорехи в системе безопасности крупной международной финансовой организации. Это событие становится отправной точкой, с которой начинает раскручиваться спираль заговоров и тайн. Герой не отступает и идет по этому лабиринту, чтобы разобраться и устранить проблему. В этом участвует подруга детства, ставшая известной журналисткой.

Пытаюсь что—то вставить, но Настя машет рукой. Ладно, не буду отвлекать. Укладываюсь на спину. Смотрю на ее силуэт на фоне рассвета. Странное дело, раньше отбоя не было от самых разных мыслей. А весь этот месяц строй раздумий шел как—то упорядоченно и целенаправленно.

Дальше неизбежна рутина. Но это здорово – открывать что-то новое в каждом дне. Например, новогодние праздники. Представляю Настю в теплом свитере с рукавами, вытянутыми до кончиков пальцев, держащую чашку кофе обеими руками.

Настя настаивает, чтобы отравил рукопись как можно скорее.

«Как назовешь? А то названия то не обнаружено», – поднимающееся солнце отсвечивает ее лицо. «„Совершенный код“. Суть ведь в том, что мы можем бежать куда-то и что-то искать, не видя того, что у нас все уже есть, все и так прекрасно. В мире не может быть хаоса, только гармония и упорядоченность», – отвечаю все тем же спокойным тоном.

Она понимающе кивает, ставит чашку на небольшую подставку, ложиться рядом на песок, кладет голову мне на плечо. «…все и так прекрасно», – почти шепотом произносит она у меня под ухом.

Голос явственно звучит в голове. Открываю глаза.

Смотрю на свой «номер» и не понимаю, зачем я сюда вернулся.

***

Стол перевернут, диван распорот и вывернут наизнанку. Холодильник лежит на боку, дверцы открыты. Только картина осталась на том же месте.

Забавно, вахтерша отметила, что ко мне приходили очень вежливые люди, от которых она, обычно не выказывающая эмоций, кажется, в восторге. Они, дескать, немного подождали и убедившись, что меня нет, ушли, оставив записку с контактной информацией. Просто забрал бумажку. Зайдя в блок, выбросил в мусорное ведро.

Стою посреди хлама, в который превратилась моя прошлая жизнь и ничего не ощущаю. Да, немного не по себе. Но все, что остается в голове после звонка помощницы Насти из ее агентства, содержащего недвусмысленный посыл типа «где вы там, мы зашиваемся», это стремление сохранить наши отношения. Звонок четко обозначил рубеж и пробудил нас от состояния полузабытьи. Мы знали, что возвращение к рутине простым не будет, потому что улетали с островов уже другими людьми. И все же.

– Какой кошмар! – восклицает Настя, когда включаю камеру на телефоне.

Нормальная женская реакция.

– Да, полюбуйся руинами моего прошлого. Знаешь, может оно и к лучшему. Вышвырну все на мусорку.

– Будь осторожен, ладно. Разбирайся со всем побыстрее и приезжай. Что тебе там делать? – и, видимо, спохватившись, вспоминая, что мы такие современные, начитавшие всяких книжек, договорились не давить друг на друга и соблюдать границы, добавляет. – Ты, конечно, сам решай по ситуации. Если нужно время…

– Нет, ты права. Жизнь нельзя поставить на паузу. Нужно жить дальше. Все это, – провожу телефоном вокруг комнаты, – просто трамплин для меня, чтобы меньше переживать.

– Есть еще кое—что, – произносит она изменившимся серьезным тоном, – может это глюк, но мне показалось, что видела возле нашего офиса какого—то типа азиатской внешности. И мне показалось, что он следит за мной. Может это фантомные переживания, конечно. Не подумай, что я спятила.

– После всего, что случилось, ни в коем случае. На всякий случай поменяй телефон, а старый просто выруби. Попроси помощницу купить симку на ее имя. А потом сбрось мне новый номер. Давай будем осторожнее на всякий случай.

Она кивает и поспешно переводит разговор на другую тему.

– Это те лабутены, о которых ты говорил? – цепкий женский глаз сразу приметил туфли, валяющиеся рядом с развороченными шкафами.

Надо же, упомянул о них всего раз в самом начале знакомства. Теперь кажется, что это случилось уже лет сто назад, хотя всего месяц прошел. Хорошо, что Настя картину не заметила. Нужно прекратить размахивать телефоном.

– Ты запомнила? Бывшая их только примерила. Долго выбирали перед свадьбой. Ей подошли, но в итоге одевать она не стала. Сказала, что не в ее стиле.

– А какой ее, мне просто интересно?

– Готический. Знаю, это необычно. В общем, хватит об этом – понимаю, что слишком перебрал с этой темой и быстро переключаюсь. – Как у тебя дела сегодня?

Сегодня, потому что мы на связи едва ли не круглосуточно, кроме времени сна. А сегодня с утра это первый созвон.

– Все, как и думала. Завал полный. Но месяц назад у меня сил на это не было. А сейчас половину дел уже за утро разрулили. Нора, ассистентка, поет дифирамбы. Но понимаю, – Настя начинает говорить тише, слышится перестук каблуков по паркету, а потом звук закрываемой двери, – что это только потому, что появились «мы». Я просто летаю.

Настя показывает на стене в ее кабинете картину, которую уговорила нарисовать на островах. Там ее силуэт с чашкой кофе на фона рассвета. Я вдруг на мгновение переношусь туда снова. Слышу шум океана, чувствую запах свежести. Мы были счастливы там. Самый восхитительный месяц в жизни. В ушах сами собой начинают звучать аккорды трека «Обнимашки» группы «Потоки», ставшей нашей с Настей песней. Забавно, я признался Насте, что никогда не слушал раньше такую музыку. Она, посмеиваясь, сказала, что тоже. Мы оба в основном слушаем англоязычных исполнителей. А тут попадается непонятная смесь фолка, софт-рока и электронной музыки и цепляет сразу и основательно. Саундтрек момента, что тут скажешь.