Тень Врат

Мне потребовалось некоторое время, чтобы встать на ноги, поднять свёрток с одеждой и, удалившись поближе к плетёному забору, с большим трудом переодеться. Руки почти не слушались, и, чтобы сделать почти любое движение, приходилось задерживать дыхание и стискивать зубы. Платье, перешитое для меня Мари, грязное и с сожжёнными рукавами, я оставила на краю колодца.

Медленно, с трудом я добрела до маленькой, на четыре стойла, конюшни Мортинсенов. Со стороны госпожи Аннет разрешение взять лошадь было жестом невиданной щедрости: это же, как бы там ни было, всё‑таки деревня, и каждая корова или лошадь на счету. Но даже если бы госпожа Аннет просто выгнала меня на порог в чём мать родила, погоняя поломанной метлой, я бы, в целом, вряд ли бы её осудила. Но у неё, несмотря на всю ко мне теперь уже неприкрытую ненависть, нашлось то ли достаточно благородства, то ли не нашлось достаточно смелости.

– Элитана, – тихий голос Марвина настиг меня, когда я, ткнувшись лбом в серую лошадиную шею, уныло размышляла над тем, как бы половчее и с минимумом усилий надеть на коня уздечку. Не то чтобы госпожа Аннет что‑то говорила про то, что к коню прилагается ещё седло и сбруя, но в моём положении наглость была уже не вторым счастьем, а единственным.

Конь – коренастая, спокойная деревенская лошадка, выбранная мной просто потому, что стояла в ближайшем к выходу стойле, – с затаённым лукавством косился то на меня, то на Марвина.

– Как… Мари? – прохрипела я, медленно разворачиваясь лицом к парню спустя продолжительное время обоюдного молчания. Обернулась и смогла разглядеть почти меловой бледности лицо, круги под глазами, тёмные, неразличимого в ночи цвета глаза. Высокий, худой, стоя в распахнутых воротах конюшни, он напоминал нечисть из древних сказок – мертвецов, пришедших по душу грешника.

Он сделал шаг вперёд, ракурс освещения от бледных лунных лучей сменился, и, хоть выглядел он по‑прежнему неважно, от него перестало веять этой сверхъестественной жутью.

– Мать заперла её в комнате. Они ругаются с отцом. Впервые слышу, чтобы он… перечил ей. Сейчас всё плохо, – не стал сглаживать острые углы Марвин. – Мать в бешенстве, Мари в истерике, малыши напуганы. Отец не знает, что делать, но пытается. Получается пока плохо. Но пройдёт время, и всё образуется. Просто нужно время.

Он устало вздохнул, и я едва ему не вторила.

– Я собрал тебе немного припасов в дорогу. Ничего особенного, но, думаю, тебе не помешает.

Он протянул мне небольшой узелок, но, осознав, что мне затруднительно взять его в руки по чисто физическим причинам, неловко кашлянул.

– Марвин, – тихо позвала я его. Он поднял глаза, и мы встретились взглядами. Там, в прозрачной голубизне, мне снова чудилась зелень родных лесов. – Я ведь чуть не убила вас. Тебя и Мари.

Он снова опустил голову. Он, при всём его чистосердечии и благородстве, не утешал меня, не говорил глупостей вроде «ну всё же обошлось», «ты не виновата». Я была виновата, и обошлось всё не моими заслугами. И он это знал.

Я снова пыталась поймать его взгляд. Отчего‑то мне казалось это таким важным, таким нужным. Но Марвин смотрел куда угодно – в стену, на лошадиные копыта, на узелок в собственных руках – только не на меня.

– Я почти убила вас. И этот золотой свет, что спас вас, принадлежал не мне. Он был твоим.

Марвин не ответил, и спустя некоторое время я спросила вновь:

– Родители знают?

Марвин покачал головой и помялся.

– Нет. Это началось не так давно, и… сейчас очень мало волшебников. Единственный, о ком я слышал – это королевский придворный маг, – после затянувшегося молчания он всё‑таки поднял на меня глаза, и те снова отливали зеленью. – Ты позволишь попробовать?

Я не сразу поняла, о чём он, замешкалась, и тогда он сам шагнул ко мне ближе – так, что нас разделяло не больше шага, – и взял мои руки в свои.

Блёклый, уже знакомый золотистый свет озарил стены маленькой тёмной конюшни. Умиротворенно всхрапнул во сне гнедой конь, хозяйский любимец, дёрнул ухом и лукаво покосился так и не оседланный мной серый. Золотые искры плясали в его умных, тёмных глазах, а сияние отливало его шкуру волшебной рыжиной.

Марвин был очень сосредоточен: плотно сжатые, побелевшие губы, сведённые на переносице брови, капельки пота, выступившие на лбу. И глаза. Немигающие глаза с расширенным чёрным зрачком и опоясывающим его тонким зелёным ободком.

Золотое сияние окутывало мои руки, и накатывающая волнами палящая боль успокаивалась, затихала. Медленно бледнела красная кожа, покрывались плёнкой заживления раны от содранной на запястье кожи.

В воцарившейся тишине сплетались вместе шуршание соломы под лошадиными ногами, их тяжёлое, сонное дыхание, тихий скрип дверных петель, шелест листвы на яблоне возле конюшни, одинокий посвист ночной малиновки.

От золотого сияния руки переставали гореть, а внутри растекалось тепло – словно от молока с мёдом или родных объятий.

Я смотрела на Марвина не отрываясь, словно зачарованная магией момента. Смотрела, как он хмурится, как сильнее сжимает зубы. Как из его носа тонкой струйкой течёт кровь. И тогда я отняла руки, отступила, и золотое свечение угасло, как потушенная свеча.

– Спасибо, – неловко произнесла я.

Но Марвин, кажется, едва ли меня расслышал. Мотнув головой, будто стряхивая с себя сонную муть, наконец‑то моргнул и поднял голову, встретившись со мной взглядом. Глаза его вновь были цвета родниковой воды.

– Будь осторожна, Элитана, – только и произнёс он хриплым, сухим голосом, а затем развернулся и вышел из конюшни, оставив меня в темноте наедине с лошадьми.

Серый конь всхрапнул, будто привлекая к себе внимание, и нетерпеливо перебрал копытами.

Глава 4

Покинув деревню в ночи, я отправилась вдоль русла реки. План был прост – добраться до ближайшего поселения, а затем… Об этом самом «затем» я старалась не думать, не озвучивать даже мысленно, хотя прекрасно осознавала, что дорога у меня одна.

Выбранный мной путь – через деревню – я оправдывала себе тем, что необходимо запастись припасами и картой. Однако это было правдой лишь отчасти, и где‑то внутри, даже не очень глубоко, я это понимала.

В своё время, много лет назад, прежде чем меня настигли, я успела убежать не так уж далеко, а потому и обратный путь мне предстоял недолгий. Тогда я мчалась сломя голову, будто в спину мне дышали все чудовища мира, не думая, не размышляя над тем, что будет завтра. Будет ли оно вообще. Я мчалась в ослеплении одной единственной цели, и кроме неё ничего не имело значения.

Сейчас же, сделав не так уж критически необходимый крюк, я трусливо оттягивала время, будто пытаясь надышаться перед неизбежным, на встречу с которым, несмотря ни на что, я шла.

До посёлка, более крупного, чем деревня, в которой жили Мортинсены, но такого же невыразительного, я добралась уже к рассвету.

– Сударыня, купить что‑то желает или продать? – прищурился на меня, с интересом разглядывая, хозяин лавки в самом центре посёлка.

Чем конкретно он торговал, было сказать сложно: то ли старьёвщик, то ли антиквар – всего понемногу. Бросаться мне навстречу и приветствовать как дорогого гостя он не спешил, однако в голос, с похвальной для человека его профессии проницательностью, на всякий случай добавил почтения.

– Продать, – негромко отозвалась я. Тише, чем хотелось бы, с непонятно откуда взявшейся в голосе горечью, но торговец всё равно услышал, заинтересовался, приняв у прилавка менее расслабленную позу.

Пальцами я коснулась запястья и на мгновение замерла. Словно набирала воздух перед прыжком в воду. И тут же сама себе усмехнулась: после всего, что я сделала, это было наименьшим из моих грехов. В определённом смысле это даже становилось освобождением.

Едва слышно щёлкнул замочек свадебного браслета, и я с неожиданной для себя самой бережностью уложила на потёртое дерево прилавка полосу причудливой, тонкой вязи серебра, агата и нефритов. Пальцы в последний раз ласкающе прошлись по плетению из камней и металла. Маленькое прощание. Маленькая слабость.

Лицо торговца стало серьёзным. Он перевёл медленный взгляд с браслета на меня, воззрился пристально, задумчиво, будто спрашивая, уверена ли я, а затем, выждав приличествующую паузу, пожевал губами.

– Врать не буду, достойного оценщика у нас нет, но ежели сударыня согласна…

Он говорил негромко, неторопливо, рассудительно. Внушительно. Старательно взвешивал каждое своё слово. Говорил что‑то важное, что я слушала лишь вполуха, сохраняя сосредоточенный вид лишь минимальных приличий ради. Просто надеялась, что это закончится как можно быстрее, что я смогу покинуть этот, вдруг ставший таким тесным, домишко, вздохнуть воздух, в котором нет пыли и теней.

Сударыня не имела никаких возражений, а потому сделка была завершена в кратчайшие сроки. Я получила в руки увесистый, позвякивающий мешочек и, не пересчитывая, не глядя, засунула его в поясную сумку.

– Всего доброго, сударыня, – догнало меня уже на пороге, и я запоздало осознала, что сама забыла попрощаться.

Горный кряж Шаехан, в лоне которого таилась долина Врат, находился северо‑восточнее посёлка, и я планировала, не слишком погоняя коня, добраться туда дней за пять.

Что меня ждало в долине, я имела представление весьма смутное. Теоретически – я отбыла своё наказание и, возможно, могла бы вернуться на службу. Но прецедентов такого рода ещё не было, а значит, и не было соответствующего закона, а следовательно – не было и никаких гарантий. С одинаковой вероятностью меня могли и просто прогнать взашей, а могли и публично распять прямо в зале церемоний перед Вратами. И всё же я шла. Просто потому, что не могла не идти. Просто потому, что я всё ещё была Привратником.

Орден Врат существовал так давно, что уже никто не помнил времён, когда его не было. Привратники латали рвущуюся Ткань мироздания, карали виновников, и их – нас, пожалуй, – больше боялись, чем уважали. Наше появление всегда означало, что где‑то поблизости был сотворен грех достаточно большой, выплеснуты эмоции достаточно сильные, чтобы Бытие треснуло, а значит – почти неминуемо грозит кровопролитие. Подавляющее большинство обывателей пусть и имело некоторое представление о том, что Привратники, очевидно, избавляют их от больших бед, но в своих поверхностных причинно‑следственных связях далеко не всегда в нужной последовательности сопоставляли беду и наш приход.

Для нас всегда, в любом городе, посёлке и даже самом захудалом лесном лагере, находились и кров, и пища. Перед нами распахивали двери. Для нас не существовало запертых замков и закрытых дорог. Не пустить нас означало сознаться в совершенном зле.

От нас отводили взгляд, нам старались не попадаться на глаза, за нашими спинами шептались. Почти любой обыватель, глядя на нас, судорожно вспоминал, а не натворил ли он чего, не сотворил ли он сам – мыслью, делом, намерением – нечто, что разорвало Ткань. Не по его ли душу мы пришли? Глупости, конечно. Злословие и потравленные соседские куры в подавляющем числе случаев Бытие не рвут.

Мортинсены не узнали мою чёрно‑золотую форму, и я была этому рада. Пусть лучше «фея» или даже «прошмандовка», чем Привратник, способный не оставить от их дома камня на камне.

Я попала в Орден Врат, будучи ещё весьма юной – по нашим, эльфийским меркам, – девицей. К тому времени, как в наше беспечное Королевство Кэльвеломэ пришёл Посланник, я уже некоторое время несла службу в королевской гвардии, куда меня по протекции устроил отец. Золочёные доспехи, сияющие плащи, оружие с причудливой резьбой и гравировкой, престиж и, главное, регулярные патрули, в которых каждый обитатель Кэльвеломэ имел возможность любоваться его красавицей‑дочерью во всём великолепии неудержимой гвардейской вычурности – отцу всё это донельзя нравилось. Отец гордился мной – как умел, – как гордятся плотью от плоти своей, как своим лучшим творением. Хотя, положа руку на сердце, его заслуг в том, кем я стала, было не так уж много.

Мой отец происходил из богатого, славного рода, уже не одно поколение промышлявшего производством и торговлей ювелирными украшениями. Их работы славились не только в Кэльвеломэ, но и далеко за его пределами, однако отец – высокий, статный, яркий золотоволосый красавец – этот промысел не слишком‑то тайно презирал. Ему претила мысль при всех его неисчислимых талантах и достоинствах быть всего лишь торговцем; он мечтал о карьере военного, о подвигах, парадах и всеобщем обожании. Однако с карьерой военного, даже несмотря на то, что он женился на дочери одного из самых легендарных военачальников королевства, не задалось, и отец ушёл в политику. Подвигов, конечно, не так много, да и героического флёра нет, но зато безопаснее, и чувства собственной значимости не меньше.

Когда родилась я – не от большого желания, а как попытка сохранить трещащий по швам супружеский союз, – отец, насколько я могу судить, был несколько разочарован: он надеялся на сына. Надеялся на наследника, соратника. Впрочем, к его чести, тосковал он недолго и не слишком сильно, сочтя, очевидно, что и от девчонки может быть какая‑никакая польза. В конце концов, её можно наряжать в красивые платьица и хвастаться перед коллегами и друзьями. Пусть мастью и глазами я пошла в материнскую породу, но лицом походила на него, и это ему немало льстило, тем более что о своём лице он пребывал крайне высокого мнения.

Я росла, и он активно поощрял мои занятия с оружием – с мечом, копьём, луком, – крайне пренебрежительно при этом относясь к магии, к которой таланта у меня было заметно больше.

«Баловство какое‑то», – говорил он и снисходительно улыбался, когда я, маленькая, показывала ему пляшущий на ладони огонёк или танец призрачных бабочек. И чем старше я становилась, тем менее снисходительной становилась его улыбка и тем явственней пробивалось в ней раздражение. Но сказать о том, что я росла в постоянной жажде отцовского одобрения, нельзя. Моё рождение так и не сумело скрепить брак, и уже довольно скоро мать с отцом разъехались по разным домам. Я осталась с матерью – умной женщиной, отчего‑то связавшей свою судьбу с не очень умным мужчиной, – хотя и с отцом видеться не переставала. Я была достаточно похожа на него и достаточно хороша, чтобы он от меня не отказался, но слишком своевольна и бесполезна, чтобы он всерьёз возлагал на меня какие‑то надежды.

Тем не менее это именно он пристроил меня в королевскую гвардию с вящего материнского одобрения. Это было престижно, статусно и общественно полезно – деятельность, удовлетворяющая мировосприятие обоих моих родителей и дававшая лично мне какое‑никакое удовлетворение жизнью.

Когда посланник Ордена передал мне письмо, отец не захотел ничего об этом ни слышать, ни знать. Он не допускал и мысли, что я соглашусь. Его дочь не могла согласиться на роль Привратника – черни, выгребающей навоз чужих грехов. Он и узнал‑то об этом случайно, походя – я не собиралась ему говорить.

Мать отнеслась к этому гораздо серьёзнее.

– Дорогая, я понимаю твой юношеский максимализм, – произнесла она, посадив меня перед собой. – Тебе хочется приключений, хочется быть спасителем мира. Но Орден Врат – это не приключения и не спасение. Кроме того… – она немного помолчала, словно то ли собираясь с мыслями, то ли не решаясь произнести вслух. – Если что‑то случится, твой дух не сможет найти покоя. Ты не сможешь вернуться в наши леса. Не сможешь вернуться к нам. Твой дух запрут там, за Вратами, чтобы он защищал их и после смерти. Сейчас ты юна, тебе кажется, что это никогда не случится. Но это всегда случается. Рано или поздно. Даже с нами.

В чём‑то она была права. Не во всём – родителям часто кажется, что они знают своего ребёнка как пять пальцев, при этом не зная о нём ничего. Но кое‑что она всё‑таки знала: нам всем кажется, что мы бессмертны. Что у нас всегда ещё будет завтра.

Но был ещё кое‑кто. Прославленный генерал, в незапамятные времена сражавшийся на полях сражений с чудовищами, чей след уже исчез даже из летописей. Великий эльф, о чьем мастерстве и силе ходили легенды. Говорили, когда‑то он противостоял даже драконам. Говорили – Королевство существует только потому, что он есть, что он был. Он имел право называть короля по имени, входить к нему без доклада, а на пирах сидел по правую руку от него, оттеснив советников и министров. На его знамени, на тёмно‑зелёном фоне, серебрилась ветка кипариса. Его имя было Рингаре, что означало «декабрь», хотя волосы его были черны, как ночь, а глаза – зелёны, как дубрава.

Он был отцом моей матери. Моим дедом. Он обожал меня, любил самой беззаветной любовью, на которую только способен родитель, бесконечно баловал и прощал все мои детские шалости и глупости.

На его руках я выросла и любила его больше всех на свете.

Тогда, когда пришёл Посланник, он не отговаривал меня и не убеждал. Он сидел, запрокинув голову назад, смотрел в низкое, тёмное до черноты звёздное небо и щурил свои зелёные кошачьи глаза, в глубине которых таилась невыразимая усталость. Между нами стояла бутылка вина и пара грубых, вырезанных из тыквы ёмкостей.

– Случаются времена, места и события, которых не может не быть, – сказал он. – Они – часть тебя. Они – то, на что способен только ты. Это не то, что зовётся судьбой, в этом слишком много ленивого фатализма. Свою судьбу мы куём сами. Это – то, что ты не можешь не сделать, место, в котором ты не можешь не быть, потому что всем своим чутьём, всей своей сущностью понимаешь: это правильно.

Он наклонил голову, покосился на меня, и чёрные пряди падали на глаза. Он улыбался, а я думала о том, правильно ли моё пребывание в гвардии. Правильным ли будет служение Вратам.

Через неделю я собрала вещи, простилась со всеми и, сжимая в кулаке письмо и до дна испив презрения в отцовском взгляде, отправилась в долину Врат.

Долина Врат была одним из самых спокойных мест в мире. Вплетённый в горный склон замок возвышался над холодным, хрустальной чистоты озером, над которым по утрам поднимался туман, обволакивал подножие гор и с игривым лукавством накрывал, скрывая под собой всё: озеро, рощицы, дороги – и занавесом прикрывал горизонт. В такие дни, облачные, сырые и сумрачные, казалось, что замок стоит посреди облаков, внутри волшебного хрустального шара.

Узкие, вымощенные серым с белыми прожилками камнем дорожки вились между скалистыми наростами, вплетались в густые заросли высоких кустарников и низких тонкоствольных деревьев.

По утрам на каменных парапетах верхних ярусов, ближе к верхушкам гор, выступала изморозь, а каменные ступени покрывал слой снега. Самые молодые, ещё проходящие обучение Привратники, закутанные в шерсть и меха, с осоловелыми после сна глазами, уныло, без должного рвения, выдыхали ртами облачка морозного пара и орудовали мётлами под первыми розовато‑фиолетовыми проблесками рассвета.

В хрустальной чистоты горных ручьях здесь сновали стайки мелких серебристых рыбешек, а иногда можно было увидеть и толстого, самодовольного в своей невозмутимости карпа.

На крышах наших башен гнездились серые журавли и белые аисты, а с наступлением зимних холодов тонкие серебристые деревца и кустарники вдоль тропинок осыпало кроваво‑алыми каплями рябины, боярышника и можжевельника.

Долину опоясывало пять дозорных башен – не пройти мимо которых было невозможно, если шёл к замку Врат. Но даже если ты знал, куда и зачем шёл, добраться в долину, не зная дороги, было невозможно. К ней вела паутина узких, полускрытых тропок и ходов, подъёмов, спусков и тайных знаков. Даже обозы торговцев, которые время от времени доставляли в долину припасы, останавливались в отдалении – у самого подножья гор, на заранее обговорённом месте. Там их принимали Привратники, отдавали оплату, забирали товары и, завернув телеги обратно, отправлялись в долину либо на лошадях, либо, в зависимости от погоды и обстоятельств, пешими.

Держа путь от Мортинсенов, мне стоило заподозрить неладное ещё когда я подъехала к площадке, когда‑то бывшей местом встречи с обозами, но мой взгляд не зацепился ни за выросший на месте разгрузки лесок, ни за выветрившиеся, осевшие от времени скальные гряды. Я просто проехала мимо, едва поймав себя на мысли: «Должно быть, поменяли поставщика». И мой конь, лениво поведя ухом и всхрапнув, уделил этому месту внимания, пожалуй, больше, чем я.

Я двигалась по одной из самых длинных, обходных, но и удобных тропок. Я убеждала себя, что берегу коня – здесь он с меньшей вероятностью рисковал сломать себе ноги. Но на самом деле малодушно оттягивала тот момент, когда вступлю под своды родного замка и взгляну в глаза Старейшинам. Я боялась. Боялась, как ребёнок, порвавший новые сапожки в первую же прогулку.

Но любая дорога рано или поздно заканчивается. Имеет пределы и самообман. Мои пределы пролегли на границе первой же дозорной башни.

Не было больше аистов и журавлей. Не было трепещущего огонька на вершине. Лишь потемневший от непогоды и времени камень едва‑едва проглядывал сквозь полотно мха и дикого винограда. Башня, всё ещё незыблемая, непреклонная, словно из последних сил рвалась к небу из пытающейся погрести под собой листвы, трав и обрушившейся от селя каменной насыпи. Она стояла, неподвижная, мёртвая, и смотрела слепым тёмным оком куда‑то вдаль.

Здесь не было звуков, кроме гула ветра среди скал. Казалось бы – здесь, среди давным‑давно нетоптанных трав, место непуганному человеком зверью. Но здесь не было никого. Не пели птицы, не шныряли грызуны, не таились среди поросших мхом камней мелкие хищники. Ничего.

Мой конь тревожно всхрапнул и подался назад.

И тогда, только тогда, внутри расползся холодок ещё не понимания, а подозрения, а затем что‑то оборвалось. Я пришпорила коня и рванула вперёд, словно пытаясь обогнать собственные мысли.

Не привычный к скачкам фермерский конь быстро начал сбиваться с шага, но упрямо тянул вперёд, а небо над нами становилось всё сумрачней и темней.

Когда я спустилась в долину, раздался первый раскат грома, и под слепящий отсвет молнии, что разрезала небо, моим глазам предстал мёртвый, тёмный силуэт почти полностью разрушенного замка, высохшее озеро и заросли диких трав там, где когда‑то были дороги и тропы.

На моё лицо упала первая капля дождя, расчертила лоб и стекла по щеке.

Под новый, оглушающий раскат грома я направила коня к замку. Я всё ещё не верила, не могла постичь, и, в бешеной скачке прижимаясь к лошадиной шее, чувствовала, как по телу растекается холод.

Небо над головой затянули багрово‑чёрные тучи, а зарядивший дождь, что стремительно превращался в ливень, безжалостно заливался за воротник, слепил глаза; ставшие скользкими поводья рвались из рук, а каждый удар копыта о землю отдавался глухим чавкающим гулом.

Силуэт замка становился всё ближе, и вместе с тем очертания его всё больше размывала стена дождя. Послушный конь всё ещё стремился вперёд, но уже не рисковал бежать, перейдя на неуверенную, но целенаправленную поступь. Теперь я его не подгоняла. Вокруг становилось всё темнее, а в раскатах грома мне со сводящей с ума ясностью чудился звон ветряных колокольчиков.

Когда конь встал и наотрез отказался двигаться дальше, я спустилась с седла и, перехватив за уздечку, с силой потянула за собой. Он повиновался с непривычной для его склада характера неохотой, и так, медленно, увязая в скользкой грязи, мы двинулись дальше. Что бы там ни было впереди, конь совершенно не горел желанием с ним встречаться. Я же – напротив.

С трудом, двигаясь скорее по наитию и памяти тела, я нашла провал, что был когда‑то резной аркой, ведущей в зал Врат. Я спустилась и завела под свод коня, где, так и не найдя, к чему его привязать, сочла, что не так уж он глуп, чтобы ломиться обратно в ливень, – так его и оставила бродить от одной полуразрушенной стены к другой. Сама же двинулась глубже.

У одной из стен сохранилась почти целая лампа, и я зажгла её щелчком пальцев. Подняв её над своей головой, я осветила то, что было передо мной, и вздрогнула. Хриплый, сдавленный стон вырвался у меня из груди, и горло сдавило так, что нечем стало дышать. Когда‑то великолепный зал походил на брошенный всеми, позабытый склеп. Фрески на стенах посерели от времени, осыпались, где‑то – оказались обрушены вместе со стенами и погребены под камнями, а где‑то – залиты чем‑то чёрным. Пьедестал, на котором когда‑то лежала Книга, пустовал, усыпанный лишь грязными обрывками истлевшего бархата. Но страшнее всего, немыслимей, были Врата.

Осознание реальности размывалось, и что‑то тихое, полубезумное, из тех времён, когда я была камнем, когда у меня не оставалось ничего, кроме собственного ускользающего разума, нашептывало мне изнутри: «Это неправда… Это не реально… Этого не может быть… Это всего лишь бред… Ты всё ещё не выбралась из своего заточения…»

И я почти этому верила.

От Врат, что когда‑то защищали мир от порождённых пороками тварей, остался лишь покосившийся косяк да сорванная с петель треснувшая створка. Вторая створка, с ужасом осознала я, деревянным крошевом мешалась на полу с камнями и многолетней пылью.