Тень Врат

– Знаете, леди Элитана, погодка в эти дни просто чудо! Лето выдалось славное, и голубики, говорят, по осени в лесу будет видимо‑невидимо. Младшие у нас страсть как любят пироги с голубикой, – мягко, как‑то очень ласково, ненавязчиво щебетала Мари, когда приносила мне еду. И вскоре я начала ловить себя на том, что в самом деле слушаю её, а она, то и дело, если мать не зовёт, задерживается у меня дольше необходимого.

Мари была милой девушкой. И совсем не похожей на мать. Была в ней какая‑то хрупкость, трогательность, мечтательность и наивность. Что‑то такое – тонкое и неуловимое, что делало её в этом доме, в этой деревне, среди жадных до сплетен и скандалов соседей, неустанного физического труда и гнёта чужих ожиданий такой же чужой, как и я. Разве что иначе. Пусть даже она сама этого, в отличие от меня, и не осознавала.

– А давеча мы в храм ходили, Отцу нашему Солнцу хвалу возносили и дары приносили. Все такие красивые были, мама даже Милли с Лиззи разрешила красные ленты в косы заплести, хотя, конечно, доверия им нет, – Мари тихонько смеялась, качала головой с ласковой укоризной, и я готова была поспорить, что это именно она уговорила госпожу Аннет разрешить малышкам принарядиться. – А на службе, знаете, наш жрец такую трогательную проповедь произнёс. Сила настоящего верующего, сказал он, заключается не в гордости и возвеличивании, а в терпении, милосердии и искренней любви, так пусть же смирение станет нашим щитом и наставником, – она на несколько мгновений задумалась, голубые глаза невидяще воззрились куда‑то в окно, а руки над подносом с тарелками замерли. – И я подумала… Знаете, я подумала, что он прав. Гордыня порождает в нас напрасные желания. А напрасные желания приводят к жестокости. Ах, если бы все люди были смиренны и милосердны.

Она неловко, смущённо улыбнулась, покосилась на меня из‑под белокурой, выбившейся из косы прядки, будто ожидая, что я осужу её за глупость. Но я не осуждала. Лишь слушала её – внимательно, терпеливо. Наблюдала за ней. Невольно представляла её на службе, с алыми лентами в косах, с молитвенно сложенными руками и чистыми, как само небо, глазами, обращёнными к солнцу. Представляла её среди людей, на деревенских улицах, с корзинкой зелени в руках. Я слушала её так внимательно, словно её жизнь была единственной моей связью с миром. Словно её чувства, страхи, надежды, её, не имеющая ко мне никакого отношения, жизнь дарила краски и мне, полупрозрачными мазками придавала очертания растворенным в пустоте теням.

Я продолжала жить в доме Мортинсенов, словно в маленьком, уютном коконе, с их аляповатым садом, помятыми герберами, пастбищами и лугами. Словно сложившая паруса лодка в штиль.

Среди Мортинсенов я училась жить и дышать заново.

Именно Мари вытащила меня из дома, выманила лаской и участием, которым сопротивляться не была способна даже я. Она выдала мне одно из своих платьев, оказавшееся мне коротким в длину, но большим в груди, поймала за руку и увлекла за пределы деревни, в пахнущие травой и цветами луга.

– А какое оно, царство феев? – жизнерадостно интересовалась Милли, пока они с сестрой заплетали мне косы и вплетали в них полевые цветы.

Я лежала посреди луга, прямо на траве, запрокинув за голову руки, и сквозь полуприкрытые ресницы видела, как при этом вопросе оторвался от книги сидящий рядом Марвин. Солнце щекотало веки, одуряюще пьяно дышалось цветущими травами и медовой липой, а Мари, дурясь, провела по моей щеке колоском. Я улыбнулась. Наверное, впервые с тех пор, как появилась в их доме.

– О‑о‑о, – с деланной многозначительностью протянула я. – В царстве феев кисельные реки, что текут вспять, берег выложен весь из пряников и зефира, а каждый листочек с дерева, каждая травинка на лугу – со вкусом мёда и карамели!

– Ва‑а‑а‑а… – восхищённо протянула Милли.

– Мама говорит, что много сладкого вредно, – негромко заметила Лиззи, и Милли тут же надулась.

– Ты злюка! – возмутилась она и тут же, позабыв про мою причёску, дёрнула сестру за косичку.

Когда они обе с воплями умчались носиться друг за другом по лугу, я сладко, всем телом потянулась и закрыла глаза. В этом солнце, в этом лете и запахах, в этой чистой беспечности всё моё существо объяла расслабленная, томительная нега. Словно и не было теней за спиной, не было тяжкого груза и грехов.

– Зачем ты обманываешь детей? – строго, укоризненно вопросил Марвин, но я, даже не видя его, всё равно различила в голосе насмешку.

– Просто шутила, – лениво, без капли раскаяния, отозвалась я.

– А как оно на самом деле? Какое оно, королевство фей? – негромко спросила Мари, и колосок на щеке замер, а затем и вовсе исчез.

Я вздохнула.

– У фей нет королевства. Феи – это, суть есть, магическая субстанция, появляющаяся в результате скопления в некоторых «особых» местах определённого рода эманаций волшебства и эмоций. Большее, на что они способны, – это сбиться в стаю и потом более‑менее организованно нападать на путников.

– Нападать? – охнула Мари, но я не стала открывать глаза.

– Конечно. Пугать. Щекотать. Подворовывать магию, если есть. Всё когда‑нибудь иссякает, даже самые незыблемые, казалось бы, вещи. И магические субстанции тоже. И чтобы не исчезнуть, им нужно подпитывать своё существование.

– Как‑то это грустно… – голос Мари поник, и я всё‑таки приоткрыла один глаз. Девушка сидела, потупив взгляд, неловко теребила поясок своего платья и выглядела, в самом деле, всерьёз опечаленной судьбой далёких, давно позабытых фей.

– А эльфы? – спросил Марвин, и мне показалось, что не столько из интереса, сколько ради того, чтобы отвлечь сестру, приободрить её сказками. – У эльфов были королевства?

– Да, – ответила я, и сердце моё, должно быть, впервые, сжалось. – У эльфов королевства были.

Королевство эльфов называли краем чар и искусств. Кружевные, кажущиеся невесомыми мосты соединяли между собой дворцы из зелени и серебра, жемчужные водопады, сияющие витражи такой немыслимо тонкой работы, что казались скорее чудом, чем творением рук мастера. Разве мог хоть кто‑то, кто увидел всё это, остаться равнодушным, разве мог не преисполниться восхищения?

Я родилась в этом месте и провела там больше половины своей жизни. Но, лёжа на лугу в неизвестной деревеньке, глядя в небо, я вспоминала не витражи и не дворцы. Я вспоминала алое поле маков, что раскинулось неподалёку от нашего загородного дома. Вспоминала сумрачную дубовую рощу, по раскидистым ветвям которой так увлекательно и вместе с тем страшно было лазать в детстве. И бледно‑розовые свечки цветущих каштанов, и устланную серебристой листвой аллею, и кислый вкус вишен на губах. Вишня никогда не была моей любимой ягодой – слишком кислая, слишком насыщенная, – но, вспоминая о ней, она казалась самым желанным и самым реальным, что случалось со мной в жизни.

Я вспоминала тепло рук, ощущая его почти воочию. Улыбку и вкрадчивый, ласковый, чуть насмешливый голос:

– Ты главное на барабане играй, когда меня дома нет…

Я была послушной девочкой. Отчасти. Я хорошо выполняла чётко поставленные задачи и этим сводила с ума мать.

На барабане я так и не научилась играть – он исчез в один прекрасный и очень скорый день, но я не расстроилась. Вместо барабана мне принесли в подарок красивое платье и самодельный лук. Я любила красивые платья. А ещё луки, драться с другими детьми на палках, лазать по деревьям, искать счастливый клевер, валяться в маковом поле – и всё это, желательно, в красивом новеньком платье.

А ещё я любила слушать стихи о любви и древних героях, непременно умирающих в конце истории, и смотреть по ночам на звёзды.

“Эль, почему ты ещё не в постели?!”

“Ну, мы немножко, мам…”

“Мы правда немножко, я её уложу…”

“Вы вообще знаете, сколько времени?!”

“Ребёнок познаёт мир. Что же делать, если днём звёзд нет?”

“ …Только немножко. И если она утром не встанет к завтраку…”

“Это будет полностью моя вина. Конечно, родная, я всё понял.”

“И это последний раз!”

“Безусловно! Мама ушла… Давай передвинемся левее, Элитана, отсюда созвездие Знаменосца видно лучше. В следующий раз принесу тебе такую штуку со стёклышками – с её помощью будет видно лучше. Хочешь, расскажу сказку?”

“Хочу! Про трёх древних героев!”

“Но ты же её знаешь…”

“Про трёх древних героев!”

Он смеялся и рассказывал. Негромко и очень серьёзно, как не рассказывают сказки маленьким детям.

– Давным‑давно, в незапамятные времена, земля благоденствовала, и не было на ней ни горя, ни болезней, ни бед. Круглый год плодоносила щедрая земля, в лесах резвились непуганые звери, а небо было неистово синим и таким близким, что, казалось, можно достать его рукой. Мир был прекрасен, безупречен в своей чистоте и нежности, незамутнённости и тепле.

Жили в те времена на этой земле люди и эльфы, драконы, дриады и миста‑эль. Не зная забот и печалей, они творили красоту и искусство, изобретали, исследовали и не знали границ в своей жажде познания. Не было тогда, как казалось, ничего недоступного, неосуществимого. Но сила обманчива, а вседозволенность делает нас беспечными.

Так однажды нам стало казаться, что мир слишком тесен, что нет в нём ничего непознанного, что он слишком мал для нас. Так, в своей безграничной самоуверенности, преисполненные чувства неуязвимости, мы дерзнули вскрыть ткань Сущего Бытия и заглянули за его край. И там, за этой границей, мы узрели темноту – трепещущую, алчную. В ней не было ничего, и, жаждая наполнить эту пустоту, она, вечно голодная и ненасытная, тянулась и поглощала всё живое, яркое, страстное. Она вбирала в себя всё то, что зовётся жизнью – страхи и боль, ненависть и любовь, надежды и отчаяние. И, не способная к истинному творению, уродовала, сминала всё постигнутое и рождала чудовищ, немыслимых прежде. И мир погрузился во тьму…

«И тогда три героя…» – подсказывала я, когда он замирал в задумчивости. И он, очнувшись, улыбался мне.

«И тогда нашлись три древних героя, что осмелились вступить в схватку с чудовищами. Собрав армии последних, кто обитал в этом истерзанном мире, они прошли долгий путь и достигли зияющего чернотой Первого Разрыва. И там один из них встал заслоном и сдерживал тварей, пока двое творили могучее волшебство. Вокруг них кипел бой, и многие там полегли, но они сумели, посреди всего, сотворить Великие Врата и связать их с рваными краями бытия. Один из тех, что творил, вошёл во Врата и захлопнул створки. Там, на изнанке, он одолел и усмирил Пустоту. Но обратно не вернулся, и неизвестно, что с ним стало.

Тот, кто остался, наложил на Врата печать и, собрав все нити, пути и дороги, все голоса и стремленья, что пронизывали мир, сплёл из них Книгу. Она стала залогом, средоточием, самой сутью истерзанного сущего – не ключом, но заслоном перед Вратами. Он отдал этому творению всего себя, и дух его, и плоть растворились в переплетении нитей. И он исчез навсегда.

Третий же, тот, что держал заслон и не позволял чудищам прорваться, пока творилось волшебство…»

«Я знаю! Я знаю его имя!»

«Да, милая, – он снова улыбался, но в глазах его не было даже грусти, только усталая многовековая пустота, припорошённая пеплом давно прошедших битв. – Да, милая, ты знаешь…»

Теперь, очнувшись, я не знала ничего. Но, даже не понимая, что произошло и как так случилось, что моё королевство исчезло и давно позабыто, я ни на миг не усомнилась в нём. Ни на миг меня не покинула непоколебимая уверенность в том, что оно где‑то там, пусть незримое и недоступное, но существует, живёт и здравствует, а вместе с ним – и мой народ, и моя семья. Оставалось только найти его, и это, я нисколько не сомневалась, мне было по силам. Быть может, когда‑нибудь, однажды, я могла бы… Даже несмотря на то, что я прекрасно понимала: никакого «когда‑нибудь» и «однажды» у меня, скорее всего, не будет.

У меня было только «здесь и сейчас». Был зелёный луг и одуряющий запах лип, было бесконечно лазурное небо и были дети, стайкой вьющиеся вокруг меня.

– Глянь, что мы нашли! – раздавался от ручейка неподалёку звонкий мальчишеский голос. – Эль, ты должна это посмотреть, иди сюда!

Они тоже звали меня «Эль». И я вставала со своего нагретого места и шла к ручью, где мне гордо демонстрировали очередной невероятный экземпляр лягушки обыкновенной. И я смотрела и, к вящей мальчишеской радости, восхищалась так искренне, как только умела. Когда я возвращалась, глаза Марвина мерцали насмешкой, и тогда, в качестве мести, мы с Каем и Гаем хватали его, неубедительно сопротивляющегося, и притапливали в ручье, вода в котором едва достигала щиколотки.

С того дня я покинула своё добровольное заключение в четырёх стенах выделенной мне комнаты.

Теперь по вечерам мы с Мари сидели у ног госпожи Аннет и разбирали пряжу. Она рассказывала о том, из какой шерсти получается лучшая пряжа, почему лучше всего пряжа натуральных цветов и какие фасоны кофт и юбок нынче в моде в столице. И мы с Мари покладисто, прилежно внимали ей под умилённый взор господина Паскаля.

Пряжа – это было единственное, к чему допускала меня госпожа Аннет, несмотря на всю мою готовность помочь, буде моя помощь требуется. Неким тайным чутьём умудрённой домохозяйки она постигла, что к приготовлению пищи меня без острой на то необходимости лучше не допускать, а из домашнего скота мне можно без страха доверить разве что кошку – и то в силу её устоявшейся независимости. Или, быть может, госпожа Аннет опасалась, что я своим чёрным фейским колдунством попорчу и семью, и скот.

Мы обе, стоит отметить, прилагали немалые усилия, чтобы пусть не поладить, но избавиться от повисшего между нами морозного, злого напряжения. Она силилась быть со мной приветливой и внимательной, а я с ней – покладистой и почтительной. И всё же я видела, с каким трудом ей даётся каждое сказанное мне слово и как мучительно неприятно ей моё присутствие поблизости. Она смотрела на меня с плохо скрытой ненавистью, всё большей с каждым днём, и видела, должно быть, что‑то в моих глазах.

Но мы старались. Обе. Потому что это было важно для господина Паскаля и детей. Потому что это был их дом, в который я вломилась нежданно‑негаданно и не торопилась уходить.

И она, что бы там ни было, приветствовала меня по утрам с улыбкой, подкладывала в тарелку самые вкусные и сочные кусочки, отпускала со мной детей на луг и к реке, позволяла сидеть у своих ног и разбирать пряжу. И я уважала её за это. Я была ей за это благодарна.

Почти каждую ночь мы с Мари, не сговариваясь, забирались на крышу добротной, поставленной лично господином Паскалем и бывшей предметом его особой гордости, двухэтажной бани. Она приносила завёрнутые в свёрток пирожки, а я – одеяла, чтобы не замёрзнуть. И мы сидели, пожевывая, обнимая колени, и смотрели в низкое звёздное небо, куполом нависающее над нашими головами.

– Хочешь, я расскажу тебе легенду, Мари?..

– О, было бы славно!

У Мари толком не было подруг, и поэтому, возможно, она так тянулась ко мне – неприкаянной, чужеродной.

Материнская воля висла над ней тяжким, давящим грузом. Совсем скоро Мари должно было исполниться шестнадцать, и мать мечтала выдать её замуж за сына городского купца. Вернее – не мечтала. Собиралась. Имела к тому серьёзнейшее намерение, а если госпожа Аннет имела намерение, то она добивалась того, чего хотела. Госпожа Аннет бдела за образованием дочери, приглашая в дом специального учителя, полагая, что это даст ей пару очков форы на фоне остальных претенденток на сердце сына городского купца, и за её честью, не отпуская никуда без сопровождения отца или брата. И всё же…

– Эль, а ты когда‑нибудь влюблялась?

– Конечно, милая.

– И… как это было?

– Это было… Я была счастлива. Какое‑то время.

Юная, пылкая душа шестнадцатилетней девушки жаждала свободы, жаждала полноты жизни и ярких, бурных чувств.

Я не знала, кем он был, как звали того, кого она избрала объектом своих чувств. Лишь видела несколько раз издали высокого, статного парня – кровь с молоком – с по‑юношески округлым лицом, в окружении шумной компании голосистых, нахальных товарищей. Мари ничего не рассказывала о нём, но я замечала, как она смущается и розовеет, столкнувшись с ним взглядом. Как ищет мало‑мальского повода для встречи с ним и каким светлым счастьем расцветает её лицо, когда он, бывало, улыбался ей – лихо и дерзко. Это видела я, видела госпожа Аннет, видели все. Не оставалось это секретом и для самого юноши.

– Матери он не нравится, – заметил Марвин куда‑то в пространство, будто бы и не мне. Он стоял, прислонившись плечом к дереву, скрестив руки на груди. Глаза его были обращены к калитке, туда, где запинающаяся от переизбытка чувств объясняла дорогу «совершенно случайно остановившемуся» парню, а его друзья глумливо скалились из‑за его спины.

Я подняла голову от миски с пшеном – его госпожа Аннет поручила мне перебирать, – и, хоть подобная деятельность была для меня вновинку, я отнеслась к ней со всей ответственностью и старательностью. Работа была несложная, муторная, но, что главное, – безопасная. Так, очевидно, рассудила госпожа Аннет, подспудно ожидавшая от меня неприятностей.

Я сидела в тени яблони, на свежем воздухе, с повязанной на волосах косынкой. Не знаю, что насчёт меня Мортинсены говорили соседям, но мои острые уши они открыто демонстрировать опасались. И я покладисто вняла их пожеланиям.

– А тебе? – спросила я у Марвина.

Парень смотрел на Мари сверху вниз – он был выше неё да добрых полторы головы, – внимал каждому её слову, словно нет у него дел более важных и срочных, но я совершенно не была уверена, что он её слышал. Глаза его скользили по симпатичному личику, по ладной фигурке, а пальцы томно, украдкой, поглаживали ладонь Мари. И та млела, задыхаясь от счастья, так откровенно, так безыскусно, что это одновременно и пугало, и восхищало.

Марвин ответил не сразу, а взгляд у него был пристальным и холодным.

– Он парень непростой судьбы, – с осторожностью подбирая слова, стараясь сразу не рубить с плеча, отозвался Марвин. – Отец рано погиб, мать… Мать здесь зовут гулящей. Семеро детей в семье. Наш отец его непутёвым зовёт, жалеет, говорит, с возрастом дурь из головы выветрится. А мать на дух его не переносит.

– Ты не ответил, что ты думаешь?

Уголок губ Марвина дрогнул в отчётливо различимой досаде, но обращена она была не на меня.

– Я думаю, что гонора в нём много. И глупости. Свою слабость он за силу пытается выдать. Но это всё ложь. Однажды он свернёт себе шею, но до этого много бед может натворить.

Подгоняемый товарищами, парень распрощался с Мари и напоследок, с загадочной, томной улыбкой на полных губах, многозначительно сжал её пальцы в своей ладони. И всё время, что их толпа удалялась, пока они не свернули и не скрылись из глаз, Мари стояла на месте, провожала их взглядом, прижимая к груди ладонь – ту самую, которой ОН коснулся.

Мари грезила о нём. О том, как спасёт его, как вместе, рука об руку, они пойдут к счастью. Что же касается его… Его намерения были очевидны всем, кроме, пожалуй, самой Мари.

Я не говорила с ней об этом. Да и что я могла сказать? Любовь слепа, особенно любовь юная, первая.

В тот вечер Марвин вернулся домой в грязной, порванной рубашке, с разбитой губой и фингалом под глазом.

– Поговорить с ним пытался? – спросила я его, когда он прятался от матери и лишних вопросов у меня в комнате. Он сидел на моей кровати помятый, всклокоченный, но, как будто бы, не подавленный. Будто сделал то, что должен был, но изначально на многое не рассчитывал.

– Легко отделался, – отметила я, промакивая рану смоченным в заживляющей настойке платком.

– Я быстро бегаю, – коротко усмехнулся Марвин и тут же зашипел от боли.

Порванную одежду мы спрятали, а родителям сказали, что Марвин упал глазом на пень.

Глава 2

Я должна была заметить, что Мари ведёт себя странно. Ещё более странно, чем обычно, когда дело касалось Эвана – так звали предмет её воздыхания.

Глаза Мари блестели тайным предвкушением; светлые, с золотым отблеском волосы она перевязала праздничной голубой лентой. Но я не заметила и не обратила внимания, даже когда она попыталась углём подчернить себе брови.

Я не замечала ничего, что не было связано с моей собственной персоной. Я была занята – озадаченно размышляла, почему за месяц моего блаженного бездействия никто так и не явился по мою душу. Почему до сих пор под моими ногами не разверзлась земля или золотой свет милосердия и прощения не пролился на меня? Почему не звучал по мелкому гравию деревенских дорог дробный перестук конских копыт и не вились у корней яблонь чёрные тени? Возможно, я льстила себе, полагая, что мою персону не обойдут вниманием, но, стоит отметить, у меня были на то основания. Королевства могут приходить и уходить, горы разрушаться, моря иссыхать – но Орден жив всегда, а значит, и я всегда принадлежу Ему, что бы ни случилось. И в Его воле карать меня и миловать.

Однако ни карать, ни миловать меня никто не спешил даже спустя месяц, и это настолько озадачивало меня, что я пропустила момент, когда одной особенно лунной ночью Мари исчезла из дома. Она сослалась на болезнь, ушла в свою комнату, что делила с близняшками, а затем – её не стало.

Но я бы не заметила и этого, если бы в один прекрасный момент в мою каморку не вломился без всякого стука и почтения Марвин. Сам он был бледен, а вторжение его сопровождал аккомпанемент драматичных всхлипов Лиззи и Молли, удерживаемых за уши. Они не кричали и не голосили, как было принято, когда они бывали вопиюще несправедливо обижены или когда считали нанесённую им обиду таковой. Они только угрюмо сопели красными носами, плотно сомкнув губы.

– Мари сбежала, – сказал Марвин. – Отправилась на посиделки к этому ублюдку. Он сам её позвал, а она, дура, и побежала. А эти две… – он пребольно, очевидно, дёрнул за уши находящихся в его хватке близняшек; те пискнули, но, как и прежде, орать не стали. – А эти две её прикрыли!

Дураку было понятно, что такие «посиделки» для Мари ничем хорошим не закончатся.

– Родителям сказали? – прищурилась я, и Марвин сразу как-то ссутулился, помрачнел.

– Мать её убьёт… – отрицательно качнул головой он и, выждав время для того, чтобы до меня окончательно дошло, что он ко мне не просто так пожаловал, произнёс: – Помоги, прошу.

Я прикрыла глаза и устало потерла виски.

Марвин был прав. Исходя из того, что я успела понять о госпоже Аннет за время нашего знакомства, она действительно, может, и не убила бы, но живого места на Мари не оставила бы. И это только в краткосрочной перспективе. На господина Паскаля особых надежд возлагать не стоило: он был милейшим человеком, но вопросы воспитания детей предпочитал всецело оставлять на мать.

– Ладно, ты знаешь, где они?

– Там, где обычно, – тут же собрался парень, отпустил сестёр, и те, вместо того чтобы броситься бежать, тихонько присели в углу. Мелкие паршивки, как бы там ни было, тоже переживали за Мари. – Я покажу.

Недолго раздумывая, я распахнула маленькое окошко, прорубленное в моей каморке скорее из эстетических целей, чем из функциональных, задрала подол перешитого Мари платья, обнажив ноги до колена, и завязала юбку узлом на талии.

– Никому ни слова, – шикнула я на затаившихся близняшек, дождалась, пока они утвердительно закивают, и перекинула ноги через подоконник. Сначала одну, потом вторую, примерилась и прыгнула со второго этажа. Приземлившись, я на несколько секунд затаилась, прислушиваясь к звукам, доносившимся с кухни, где доделывала свои вечерние дела госпожа Аннет, и подняла голову наверх, к окну. Марвин выглядывал наружу недоверчиво и с откровенным сомнением.

– Давай, я подстрахую! – зашептала я.

Не уверена, что Марвин меня услышал, но всё-таки полез из окна, медленно, цепляясь пальцами за кладку. Он двигался медленно, осторожно, но вскоре спрыгнул рядом со мной целый и невредимый. Он тут же ухватил меня за локоть и заставил пригнуться – мимо окна как раз прошла, что-то напевая себе под нос, госпожа Аннет, – а затем решительно увлёк в противоположную сторону, к калитке на заднем дворе.

Мы бежали по тёмным, освещённым только луной и звёздами деревенским улочкам. Я – как была, босая, с задранным до колен платьем, а за мной, стараясь не отставать, Марвин. Хотелось бы мне, прибыв на место, оказаться преждевременно запаниковавшей клушей. Хотелось бы увидеть, как Мари с возлюбленным чинно сидят на лугу и, взявшись за руки, смотрят на звёзды. Что он читает ей стихи о любви, обещает жениться и клянется увезти далеко-далеко отсюда, от отчего дома с взбалмошной матерью. Чтобы всё было так, как мечтала дурёха.

К тому времени, как мы с Марвином вломились в облюбованную местной молодёжью рощицу, Мари, беспробудно пьяную, уже лапало трое.

Всего их было около десятка человек, из них трое, включая Мари, – девушек. В ближайших кустах, в едва ли десятке шагов от куцего костёрка, в ворохе полуснятой одежды уже предавалась бурной разнузданной страсти парочка. Ещё одна девица, растрёпанная, со спущенной с плеч рубашкой и расслабленной, едва сдерживающей напор пышной груди шнуровкой, сидела на коленях Эвана и жадно с ним целовалась. Кто-то пьяно хихикал, с нездоровым блеском глаз затягиваясь самокруткой.