Тень Врат

Я сделала шаг вперёд и самыми кончиками дрожащих пальцев коснулась пьедестала, когда‑то окроплённого моей кровью. Их обожгло леденящим, неестественным холодом, заставив одёрнуть ладонь. Изо рта вырвалось облачко пара, и я вслепую шагнула назад, но вместо ожидаемого под ногами треска щепок и каменной крошки услышала глухой чавкающий звук: под ногами клубилась вязкая, как смола, чернота. От каждого моего шага расходились, словно на водной глади, круги. Вопреки всем законам природы они расходились всё дальше и дальше, порождали мелкую рябь и упирались в полуразрушенные стены с едва угадываемыми фрагментами когда‑то прекрасных фресок.

Ветряные колокольчики замолкли, не слышен был больше дробный стук дождя и гул ветра, пропал перестук конских копыт. Всё вокруг погрузилось в мёртвую, противоестественную тишину.

Капли смолистой черноты, оставляя за собой след, текли снизу вверх и поднимались всё выше к высокому сводчатому потолку. Я тихо, на полушёпоте, запела:

За нитью нить сплетает в узор,

Золото, тень – наш с тобой уговор.

Всё, что болит, успокоит навек

Белым забвеньем нетающий снег…

Золотистые нити зазмеились из‑под моих ног и тусклым тёплым мерцанием разрезали жуткую мёртвую темноту. Они причудливым узором опутывали балки, виноградной лозой увивали стены, накрыли пьедестал и разрушенные Врата. Под их натиском темнота комкалась и, казалось, вот‑вот рассыпется осколками.

«Белым забвеньем нетающий снег…» – вплелся в напев чужой, отдающий глухим заунывным холодом голос. Золотое мерцание померкло.

«Там, в темноте, нет весны и тепла,

Этот лишь путь ты себе избрала…»

Золотистые нити зазмеились из‑под моих ног и тусклым тёплым мерцанием разрезали жуткую мёртвую темноту. Они причудливым узором опутывали балки, виноградной лозой увивали стены, накрыли пьедестал и разрушенные Врата. Под их натиском темнота комкалась и, казалось, вот‑вот рассыпется осколками.

«Белым забвеньем нетающий снег…» – вплелся в напев чужой, отдающий глухим заунывным холодом голос. Золотое мерцание померкло.

«Там, в темноте, нет весны и тепла,

Этот лишь путь ты себе избрала…»

Это не было частью заговора, но вплелось в него легко и естественно. Золотые нити тускнели одна за другой, а в чужой заунывный напев вплетались другие голоса – далёкие и неразборчивые – и другие звуки: стоны, плач, причитания и тяжёлое, загнанное дыхание. Вся эта какофония немыслимым образом сливалась в единую мелодию, окутывающую, словно кокон.

Снизу, из лужи смолистой черноты, подымались одна за другой полупрозрачные тени. Обретая размытые человеческие очертания, они медленно покачивались, будто на ветру, в такт напеву. Шагах в четырёх от меня сплелась мужская фигура – высокая, поджарая, в камзоле Привратника. Он поднял на меня свои белесые глаза, и губы его шевельнулись.

«Белым забвением…»

– Артур… – прошептала я, и зажжённое было пламя на моей ладони погасло. Пусть черты его были размыты, но я узнавала его – с ужасом и болью. Узнавала светлые волосы, затянутые в короткий небрежный хвост, узнавала россыпь конопушек и чуть вздёрнутый нос. Узнавала его пустое, мёртвое и безучастное лицо. И я узнала его голос.

Он словно услышал меня, и его губы чуть дрогнули на ничего не выражающем лице. Было ли это слабым подобием улыбки или он что‑то хотел сказать мне… Словно приветствуя старую подругу и приглашая упасть в его объятия, он протянул ко мне руки. Тени за его спиной, вокруг нас, приобретали всё большую чёткость очертаний, и я один за одним узнавала их, а если не узнавала, то угадывала. Все они, в одинаковой чёрной форме Привратников, когда‑то погибли и были отправлены за Врата и дальше нести свою службу.

«Нет ничего…» – прошептал Артур, шагнул ко мне и чуть заторможенным, ласковым движением дотронулся пальцами до моего лица. Место прикосновения тут же обожгло такой дикой болью, словно с меня заживо сдирали кожу. Я вскрикнула, шарахнулась назад – и только тогда прозрела: тени подступали всё ближе, окружали всё более плотным кольцом.

Не дожидаясь, когда меня коснутся мёртвые пальцы, я развернулась и бросилась назад, к выходу из зала. Призраки, всё ещё будто полусонные, двигались медленно, вяло, ведомые пока ещё смутным чувством пробуждающегося голода, тянулись следом – медленно, но целеустремлённо.

Серый конь находился там, где я его оставила. Не стремясь выходить наружу под проливной дождь, ни спускаться глубже в пугающую темноту зала, он с философским смирением топтался на месте. Увидев меня, мчащуюся сломя голову, и полупрозрачные стенающие силуэты за моей спиной, он попятился назад и прижал уши.

– Пошёл! – гаркнула я, хлопнула его по заду, и конь, встав на дыбы, сообразительно рванул наружу.

Я выбиралась, спотыкаясь, скользя, раздирая о камни ладони. Потоки дождевой воды размывали землю, превращая её под моими ногами в хлюпающее месиво.

За время, что я находилась возле Врат, дождь, казалось, стал только сильнее. Я пробежала от входа пару метров, прежде чем остановиться, а затем, не давая себе отдышаться, развернулась навстречу приближающейся волне призраков.

Я не пыталась их уничтожить. Это было бы слишком даже для меня. Каждый из них когда‑то был Привратником, делил со мной еду и сражался плечом к плечу. Погребальные костры некоторых я поджигала сама, и духи некоторых сама же отправляла за Врата. Я не имела ни малейшего понятия, что произошло, что свело их с ума, что превратило их в алчущих крови тупых тварей, но уничтожить я их не смела. Единственное, что я могла здесь и сейчас, – это запереть их, укрыть от мира, попытаться успокоить.

Под проливным дождём, чувствуя знобящий холод и липнущую к телу мокрую одежду, я золотыми линиями чертила перед собой символ, что когда‑то венчал Врата. Золотые линии, повинуясь моим рукам, сплетались, с каждым движением сияя всё ярче, набирая объём и силу. Помня о произошедшем в деревне, я не рисковала усложнять плетение и питала символ чистым, незамутнённым потоком энергии. А затем, завершив его и позволив себе выдохнуть, я мягко толкнула его от себя – и он поплыл, великолепный и величественный, навстречу призракам.

Они попятились назад. Не шарахнулись, не ринулись прочь – с плавной настороженностью, словно отлив от побережья, подались назад. Символ остановился на самой границе дождя, несколько раз вспыхнул; сияние распространилось дальше, очерчивая контур едва зримой стены, зачастил мелкой пульсацией и отпечатался, словно выжженный клеймом, на камне полуразрушенной арки входа.

Давно мёртвый дух, что когда‑то был Артуром, остановился в шаге от выхода. Он протянул ладонь и пальцами упёрся в отозвавшуюся мерцанием почти незримую стену. За его спиной остановились остальные тени.

Вздохнув и ощущая внутри зияющую пустоту, я подняла лицо к тёмному грозовому небу и закрыла глаза. Капли дождя врезались в кожу почти болезненно, стекали вниз, забирались под и так насквозь мокрую одежду. В этом сплошном потоке было тяжело даже вздохнуть, но я стояла, бессильно опустив руки. Стояла до тех пор, пока не почувствовала, как холод дождевых капель на моём лице не сменился ощущением густой вязкой слизи.

То, что происходило вокруг, больше нельзя было назвать ни дождём, ни даже ливнем. Даже миром в привычном его понимании это можно было назвать лишь с большой натяжкой.

Силуэты скал, растительности, обломки замка превратились в блёклые тёмные очертания; исказилась перспектива и понятие расстояния. Небо больше не было небом – оно стало грязным чёрным пологом, сливающимся с горизонтом, достичь которого было невозможно – и одновременно, казалось, можно достать рукой. С этого полога срывались густые смолянистые капли и, падая на землю, сливались в беспокойную колышущуюся массу, вздымавшуюся в нелепой, чудовищной пародии на степную траву.

В десятке метров от меня застилавшая землю масса вспенилась, набухла крупным, в обхват человеческих рук, пузырём и лопнула, образовав после себя воронку, из которой наверх потянулось изломанное чёрное запястье. Оно тянулось всё выше и выше, показался локоть, и рука согнулась, упираясь в землю и будто пытаясь вытолкнуть что‑то наружу; а затем появилась вторая рука, а за ней – непропорционально большая круглая лысая голова без ушей и носа, на лице которой красовались только пылающие алой ненавистью глаза и широкая пасть, полная острых, торчащих вразнобой клыков. Позади меня раздался звук ещё одного лопнувшего пузыря, а затем глухой заунывный хрип.

Тот, кто когда‑то был Артуром, всё ещё стоял, глядя на меня, не отрываясь и не моргая, прижав ладонь к мерцающей бледным золотом занавеси; и, когда наши взгляды встретились, он сжал пальцы. Напитанная силой сдерживающая стена разлетелась осколками, а символ Врат, выжженный на арке, померк и погас, пересечённый паутиной трещин. Артур сделал шаг вперёд и покинул зал. За ним волной двинулись остальные тени.

Бесполезно было пытаться их запереть, обречённо осознала я, – и всё внутри обожгло холодом: проблема была не в них. Вся долина превратилась в зияющую чернотой, болью, страхами и потерями Разрыв, и с этим я уже ничего не могла сделать. Это было за пределами моих сил, которых и без того оставалось немного.

Из чёрной жижи, в которой я тонула по самую щиколотку, то тут, то там продирались изломанные, изуродованные ненавистью, создавшей их, безумные в своём вечном голоде чудовища.

Остатками своего колдовства я потянулась и нащупала единственное живое существо, что ещё оставалось поблизости. Силой подавив разум коня, избавив его от страха и собственной воли, я потянула его к себе; и, когда он, с пустым мёртвым взглядом, словно корабль из тумана, соткался из темноты рядом со мной, запрыгнула в седло и пустила коня в галоп. И в этот миг всё вокруг будто сорвалось с места, закружилось, смялось.

Серый конь мчался вперёд напролом, сминая копытами черепа и конечности. В уши бился протяжный, многоголосый вой, вплетающийся в похожий на биение крови в ушах гул сотен барабанов. Горло жгло привкусом железа, перед глазами размывался и так потерявший очертания мир, руки болели – так сильно я стискивала поводья. Слепящей болью, заколачиваемыми в голову гвоздями, отзывался барабанный бой. Сознание пустело – ни одной мысли; рассудок ускользал, затягивая меня в это пустое чёрное «ничего», не оставляющее даже осколка памяти о былой любви, о тепле и свете.

Но, прижавшись к лошадиной шее, я видела впереди слабый, трепещущий отблеск огня на дозорной башне – и, вопреки всему, инстинктивно, вела коня туда.

Чудовища, не зная чувства опасности или самосохранения, исступлённо бросались на нас, растворялись, сминаемые тяжёлыми копытами, в той вязкой черноте, из которой появились; но всё же, нет‑нет, да успевали нас зацепить. Когти полоснули по моему бедру, зубы впились в горло коня, мерзкая мелкая тварь с изломанными птичьими крыльями впилась в лошадиный бок. Их становилось всё больше и больше; то и дело, пока ещё поодаль, между ними мелькали бледные серые тени духов Привратников, обманчиво отрешённых и сонных.

От крови седло скользило, но конь не сбивался с шага – он не чувствовал боли. Он не чувствовал ничего. Я ломала его инстинкты, ломала чувства, заставляла мчаться вперёд несмотря ни на что; взамен вбирала в себя его боль, его остервенелый животный страх и чувствовала жгучую, как пламя, вину.

Огонёк на вершине башни становился всё ближе, пусть время и пространство и утратили свои очертания. И с каждым шагом, чем ближе к нему, тем мне становилось теплее. Тем чище, яснее становился мой разум, тем свободнее дышалось.

Казалось, я всего лишь моргнула на долю секунды; казалось – лишь на миг отвела взгляд от тёплого рыжеватого пламени впереди, – и перед нами, перед самой лошадиной мордой, вырос, будто всегда там был, серый призрачный силуэт. Артур повернул голову и своими пустыми, блёклыми глазами, без всякого выражения, с пугающим нечеловеческим равнодушием, взглянул прямо мне в лицо. За миг до того, как мчащийся вперёд конь врезался прямо в призрачный силуэт, я, едва осознавая, что делаю, и лишь где‑то на самой грани сознания понимая собственную глупость, натянула поводья и остановила коня, поднимая того на дыбы. Конь вскинулся, забил копытами перед лицом Артура; и, в попытке удержаться в седле, я упустила контроль. Глаза коня потемнели, налились сознанием – и вместе с тем ужасом. Осознав, посреди какого кошмара находится, ощутив подавляемую до сих пор боль, он заметался на месте и, не найдя выхода, сперва забил крупом, а затем снова поднялся на дыбы. И я не удержалась в скользком от дождя и крови седле.

Я рухнула ему под копыта, подняв брызги чёрной жижи, и едва успела сгруппироваться и откатиться в сторону. Тяжёлое копыто фермерской скотины опустилось едва ли в десятке сантиметров от моей головы, обдало меня чёрными каплями, а затем конь, освободившись от своей ноши, метнулся в сторону и в мгновение ока растворился в темноте. Остатками сил я потянулась на звук удаляющегося ржания, но ощутила лишь слабый, тут же оборвавшийся отзвук живого тепла.

Твари вокруг опасно затихли, словно хищник в засаде, и медленно, одна за одной, разворачивались в мою сторону. Призрак Артура сделал шаг ко мне, а за его спиной неистово ярко, обещая тепло, безопасность, спасение, пылал недостижимый огонь дозорной башни.

Отползая спиной назад и не отрывая взгляда от мёртвого призрачного лица, хлюпая руками и ногами в чёрной жиже, я вытянула перед собой ладонь – и на кончиках пальцев затрепетали огоньки. Крохотные искорки, они сплетались в центре ладони в водоворот огня.

– Мне так жаль, Артур, – прошептала я. Даже понимая, что он не поймёт и не услышит меня, что моё сожаление не имеет никакого смысла, я извинялась, ощущая неконтролируемый болезненный ужас от того, что собиралась сделать.

Но ничего не произошло. Прежде чем я сумела набрать хоть сколько‑то силы и спустить её волшебным огнём, Артур бросился ко мне, вцепился холодными мёртвыми пальцами мне в горло и повалил на спину, вдавливая в землю, в чёрную жижу.

Из лёгких толчками выходил воздух; я билась, цеплялась пальцами, сучила ногами, пыталась воззвать хоть к каким‑то остаткам силы внутри себя – безрезультатно. Артур давил медленно, неумолимо, давая мне прочувствовать каждую секунду своей агонии. И я чувствовала. А его безразличное лицо, нависавшее надо мной, стремительно теряло знакомые черты: западали щёки, проваливались глаза, кусками сползала кожа, обнажалась пасть, полная острых клыков, и в нелепом подобии улыбки тонкие губы расползались всё шире и шире – от уха до уха.

Я всё глубже погружалась в чёрную жижу; земля под моей спиной теряла плотность, и я вязла в ней, двигалась всё медленней, и с каждой секундой мой мир становился всё меньше и меньше. А затем всё погрузилось в темноту – чудовищную и неестественную по своей природе, но такую знакомую мне. Я узнавала это ощущение беспомощности, безвыходности, невозможность дышать и двигаться. Я узнавала давящую апатию, которой невозможно было сопротивляться. Я бы, возможно, улыбнулась ей, как старому соседу, но собственные губы не слушались меня.

И когда я, казалось, окончательно растворилась во тьме, в черноту окружающего меня бытия ворвался золотой свет. Рука с длинными, изящными пальцами прорвалась сквозь темноту и потянулась ко мне. И моё тело потянулось к ней; ладонь легла в ладонь, и я ощутила шершавую, познавшую рукоять клинка, но тёплую, живую кожу. Пальцы сжали мою руку и рванули назад, выдернули меня из чёрной жижи – и первое, что я увидела, вырвавшись наружу и жадно хватая ртом воздух, были неистово‑зелёные глаза.

– Рингаре, – прохрипела я. Но силуэт моего спасителя размывался, сплетался в худощавую мальчишескую фигуру, и светлые, выгоревшие на солнце волосы. Проваливаясь в беспамятство, я видела, как надо мной возвышался Марвин, а золотое сияние нависало куполом и стояло щитом между нами и прорвавшейся из Разрыва чернотой.

Глава 5

Когда я открыла глаза, вокруг не было ни темноты, ни ливня, ни призраков. Я лежала на спине, чувствуя под собой сырую от росы траву, смотрела в сизое пасмурное небо с хлопьями похожих на морскую пену облаков, а над моей головой нависала поросшая мхом дозорная башня. Марвин был рядом: я слышала, как он ходит, как шуршит какими‑то свёртками. Чувствовала его присутствие, но просто смотрела вверх – в тёмный проём башни, на его покосившуюся черепицу и тёмный просвет древнего камня между листвы молодого плюща.

– Элитана, ты очнулась, – заметил Марвин.

По его голосу нельзя было сказать, что он испуган или встревожен. Скорее – устал. Я, заставляя своё тело двигаться, села на месте и, наконец, взглянула на мальчишку. Выглядел он не очень хорошо: грязные, потемневшие волосы, осунувшееся лицо и тёмные круги под глазами. Я смотрела на него, а он – на меня, так и замерев с походной сумкой в руках. У нас обоих было так много вопросов друг к другу, и все они теснились, рискуя в любой момент прорвать плотину и погрести нас под собой.

– Хочешь есть? – первым разрушил тишину Марвин. – У меня есть пирожки. Правда, почти недельной давности. Будешь?

Я кивнула, и юноша, порывшись в сумке, достал туго спелёнатый тряпицей свёрток и присел рядом.

– Итак… – вздохнул он, когда я надкусила пирожок. Тот и в самом деле был не первой свежести, но всё равно вкусный – с яблоком и корицей, какие делала госпожа Аннет.

– Да. Приступим, – кивнула я, прожевав. – Как ты здесь оказался?

Он опустил голову, лицо его закрыли грязные, но всё ещё светлые пряди, плечи ссутулились.

– Я искал тебя. Мать увидела, как я пытался лечить Мари, и прогнала из дома. Сказала, что я выродок, фейский подменыш, – он негромко хмыкнул, без особой печали в голосе, разве что с насмешливой горечью. – И я ушёл. А куда мне было ещё идти, как не к тебе… с этим.

Он поднял ладонь – тонкую, худощавую ладонь, так не похожую на ту, что я видела в чёрной бездне, – и её окутало бледное, едва различимое сияние. Оно нервно мигнуло пару раз, как умирающий светлячок, и погасло.

– В мире нет волшебства. Единственный маг, который остался, – при дворе короля. И ты.

– Логично, – признала я, успев за это время доесть пирожок почти до половины. – Как ты нашёл меня?

– Я… – он нахмурился, замолк, подбирая слова. – Чувствую тебя немного. Так бывает с теми, кого я лечил: на них словно остаётся часть меня, и она тянет, указывает. Но это ненадолго – со временем эта нить тает и пропадает. Мне едва‑едва хватило времени, чтобы найти тебя.

Я сталкивалась с таким проявлением магии впервые, но ничего странного в этом не узрела. Для каждого из нас магия – это что‑то личное, отчасти уникальное. Это собственное видение мира и способ его преобразования. Магия говорила о нас куда больше, чем любой портрет или характеристика, вот только не всегда удавалось понять – что именно.

– А что Мари? – Пирожок к тому времени закончился, я протянула руку, и Марвин понятливо вложил в неё новый. Пальцы на мгновение встретились, и он вздрогнул, вскинув взгляд. – Ты просто бросил её с сумасшедшей матерью?

– Она не сумасшедшая, – укоризненно покосился на меня Марвин. – Она… дитя своего времени и социальной прослойки, – он потёр висок и поморщился, будто устав от моих вопросов или, быть может, не желая вспоминать об отказавшейся от него матери. – А с Мари всё хорошо. Она поедет в монастырь, – заметив отразившееся на моём лице недоумение, он поспешил объяснить: – Не в плане, чтобы стать послушницей и до окончания дней своих быть запертой в келье. Оставаться в деревне ей всё равно не стоило, а она девочка умная. Отец уговорил мать позволить Мари учиться в монастыре. Он умеет быть настойчивым, когда нужно. Мари отучится там пять лет, а затем… затем – как захочет. Она может вернуться обратно в деревню, но я в этом сомневаюсь. Скорее, уедет в город, станет помощницей какого‑нибудь учёного мужа. Найдёт себе достойного жениха – по своему сердцу и выбору, а не кого прикажет мать. Кто знает…

В тишине я дожёвывала свой пирожок – на этот раз с картошкой – и думала о том, что, быть может, у Мари и правда всё сложится к лучшему. Она была славной девочкой, а время повытрясёт из неё наивность. Уже повытрясло. Я была бы рада.

– Спрашивай, – разрешила я после непродолжительного молчания, и Марвин с готовностью воспользовался предложением.

– Элитана, что это было? – он махнул рукой назад, за наши спины, в сторону долины, которая теперь, издалека, казалась почти обычной, разве что слегка припорошённой изморозью и туманом.

Я потёрла пальцами переносицу, устало прикрыла глаза ладонью, но всё равно чувствовала на себе его пристальный, пытливый, прожигающий до костей взгляд.

– Это был Разрыв, – наконец произнесла я. – Разрыв в ткани бытия. Такой большой, каких я не видела прежде. В него, как в воронку, стекается вся грязь и чернота, что порождают живущие на этой земле. Он бы так и пожрал меня, если бы не ты. Спасибо.

Я открыла глаза, подняла взгляд на Марвина. Он сидел на камне, подтянув к себе одну ногу и уложив на неё локоть, и не выглядел ни испуганным произошедшим, ни смущённым моей похвалой – скорее задумчивым, сбитым с толку, как человек, столкнувшийся с экзотичной и не до конца понятной ему проблемой. Прозрачные голубые глаза отсутствующе смотрели куда‑то поверх меня.

А я с усталым, обречённым любопытством смотрела на него – на дитя этого мира, этого времени, на искру колдовства, каким‑то чудом зародившуюся в захудалой деревеньке посреди опустевшего Бытия. Понимал ли он, от чего именно меня спас? Знал ли сам, как он это сделал?

– Почему… оно… так…? – после некоторого времени молчания, видимо, что‑то для себя разложив, спросил он.

– Не знаю, – я честно пожала плечами. – Так не должно было случиться. Даже при самом худшем раскладе.

Что‑то оборвалось: жалкие остатки сил, веры, на которых я держалась, вдруг растаяли, как дым. Сердце дрогнуло, заныло такой неистовой, щемящей болью, что мне стало тяжело дышать. У меня не осталось ничего. Я ничего не знала. Не понимала, почему так случилось, не понимала, что произошло и почему всё то, чем я жила, что было мне дорого и значимо, что казалось, как бы там ни было, таким нерушимым, вдруг исчезло, погибло. И рядом со мной не было никого, чтобы мне объяснить. Только тощий деревенский парнишка, самую малость смыслящий в магии.

– Что мы теперь собираемся делать? – негромко, осторожно спросил Марвин.

Видимо, что‑то всё‑таки отразилось на моём лице.

– Мы… – хрипло повторила я, затем глубоко вздохнула и перевела дух. Боль отступила, сердце снова забилось ровно, а затопившее было разум слепое отчаяние схлынуло – пусть даже только на время – и затаилось где‑то глубоко внутри. – Мы найдём того, кто сможет всё объяснить. Говоришь, единственный известный маг – при короле? Значит, нам к нему.

Мой серый конь сбежал и почти наверняка погиб где‑то во тьме от клыков и когтей чудовищ, однако Марвин бросил своего недалеко от башни, и, потратив некоторое время на поиски, его удалось обнаружить запутавшимся в колючем горном кустарнике. Мы оседлали его вдвоём – я впереди, а Марвин за моей спиной – и так двинулись вперёд, размеренно и неторопливо.

Нам, в сущности, некуда было торопиться. Всё, что могло случиться, очевидно, случилось давным‑давно, и даже гони мы коня, это уже ничего не решило бы. Так мы спустились с гор и добрались до ближайшего селения, где пополнили запас провизии. Путь наш лежал на север, в столицу королевства – Краммет.

Путь до Краммета занимал почти две недели. И в это время я впервые с момента своего пробуждения потрудилась взглянуть на окружающий мир как на нечто новое, устоявшееся, с чем мне придётся, хочу я того или нет, иметь дело. Он больше не был фоном на пути к цели, вынужденной остановкой, о которой можно и не вспоминать, покинув её. Он окружал меня, полузабытый и незнакомый, и я вглядывалась в него, как будто видела впервые.

Никому не было дела до моей потрёпанной формы – никто не знал её. Мне не уступали дорогу, не шептались за спиной. Я прикрывала уши, и этого уже было достаточно для того, чтобы слиться с толпой.

Я вглядывалась в человеческие лица с затаённым алчным любопытством и горечью. Рассматривала их черты, глаза. Я не делала так очень давно, даже до того, как была заключена в камень. Тогда, до поры, всё было очень просто: найти Разрыв, уничтожить тварей, закрыть Разрыв и, если нужно, покарать виновника. Путь казался прямым и несгибаемым, и ничто вокруг не могло ни помешать, ни остановить. Ничего вокруг, кроме этого, не имело значения. Так удобно, так просто быть абсолютно уверенным в правильности своих действий.

Я наблюдала за людьми и оставалась, впервые, будто бы ими незамеченной. Словно я сама была призраком, реликтом древних времён, на который в домах скидывают ненужную ветошь.

Люди казались мне иными. Я видела в них больше силы и больше самоуверенности. Они больше не были одними из, не были самыми слабыми и хрупкими. Они были – единственными. Были хозяевами этого мира.