Тень Врат

Они казались мне громче, чем я их помнила. Они занимали собой всё пространство, и их неуёмная энергия, неистовое жизнелюбие и дерзость били слепящим фонтаном. Они торопились. Так торопились всё успеть, всё сделать, до всего достать – торопились жить.

Было ли так при нас? Я не помнила.

Я вглядывалась в деревни и посёлки, что мы проезжали по пути. Многие из них, больше чем половина, мало чем отличались от сёл и деревень, что я видела до заточения. И чем они были меньше, чем меньше там было жителей, тем меньше они отличались. Маленькие хуторки с деревянными домами и белёными стенами, умирающие, почти нищие медвежьи углы на от силы десяток домов, аккуратные зажиточные сёла на торговых трактах. Больше всего отличались посёлки, претендовавшие на звание города. Здесь и дома были выше, чем я помнила – на два, а то и на три этажа, – и мощёные камнем широкие дороги, и магазины, лавки – больше, шире и самобытней. Исчезли эльфийские руны и дриадская цветочная вязь – растворились, словно их никогда и не было. Люди искали свой путь – яркий, броский до аляповатости. Трогательный в своей жажде жизни.

В одном из городков я остановила коня возле трактирной вывески.

«Три весёлых зайца», – гласила она. Рядом с надписью было криво, но старательно намалёвано три, по всей видимости, зайца. Одно из длинноухих лупоглазых созданий было неистово жёлтым, носило подпоясанную красным поясом рубаху и держало в лапах нечто, напоминающее издалека и если прищуриться – лютню. Второе – пурпурно‑красное (и тут я одобрительно покивала качеству краски) – тоже в рубахе, отплясывало на пивной бочке. Третье – зелёное, с кокетливым бантиком на ухе и в развесёлом платье в горошек, несло в лапе пивную кружку. Я была одновременно и озадачена, и очарована этим творением, и эту ночь мы провели в этом трактире.

Когда подвыпивший трактирщик опустошил четвёртую по счёту кружку пива и громко, торжественно стукнул ею по стойке, я была удостоена услышать ни с чем не сравнимую в своей прелести легенду о трёх зайцах, что некогда указали заблудившемуся в лесу прадеду трактирщика путь домой и в честь которых он, прадед, этот трактир и построил.

– И с той поры зайцы ентие охраняют дом наш и, ик, заеденьице! – на весь зал сообщил он мне и тут же понизил голос до громкого шёпота. – Только ты ета… никому! У нас королева‑то нонче преисполнилась, во Всеблагого верует так – шо спасу нет, и глупостев этих не одобряет! А по мне, ток ты ета… никому… ета она глупостями мается. Чем наши зайцы плохи, а? Вот ты скажи, разве плохи чем наши зайцы?

Я участливо кивала и заверяла, что зайцы, безусловно, страсть как хороши. Уезжая утром, я невольно притормозила коня и окинула трактир последним взглядом. Любопытно было бы попытаться призвать местных духов – вдруг три весёлых зайца и вправду существовали? Вдруг в этом покинутом волшебством мире осталась хоть малая частичка. Должна была остаться.

Но проверять я не стала.

Порой мы ночевали в лесу или в чистом поле. Разводили костёр, привязывали коня к дереву. В такие ночи Марвин пытался колдовать – пробуждал золотое свечение, и оно струилось по его рукам ровным мерцающим светом.

Я учила его – как могла, учитывая то непонятное, странное, что творилось с моей собственной силой. Брала его руку в свою и чертила узоры, руны – и они расцветали на фоне тёмно‑синего неба золотистыми цветами. Я учила его наполнять рисунки силой, учила чуять грани и нити, из которых сплетён этот мир.

Он был талантлив, этот мальчишка, – о, как он был талантлив! За его неловкими пассами, закушенной губой и морщинкой, залёгшей между бровей от напряжения, глубоко внутри я видела кокон из золота и серебра. Он мог стать магом. Не просто магом – сильнее меня, сильнее многих, что я знала, – великим магом. Но пока он сидел у костра посреди звездно‑синей ночи, и питаемая им руна раз за разом растворялась в холодном ночном воздухе.

Марвин был моим спасением. Тем, кто не давал мне остановиться и задуматься. Тем, кто заставлял двигаться рядом, цепляясь даже не за надежду, а за миражи. Он был тем, кто придавал хоть какой‑то смысл моему существованию. И я двигалась вперёд почти рефлекторно, не давая себе погрузиться в отчаяние, только потому, что рядом был он, который нуждался во мне. Хотя, на самом деле, куда больше я нуждалась в нём.

Мы добрались до Краметта на тринадцатый день пути. Перед нами выросли высокие, в четыре человеческих роста, каменные стены. Когда я была здесь в последний раз, они казались мне ниже.

Давно неподвижный подъёмный мост нависал над затянутым тиной рвом, и мы ступили на него на рассвете, затесавшись между двумя торговыми повозками. Неприветливый стражник в кирасе с двумя орлами окинул нас, когда мы поравнялись с ним, сонным взглядом.

– Кто такие, цель приезда? – с заученным до автоматизма равнодушием выплюнул он.

В этот момент его напарник, страдальчески морщась, выслушивал бормотание торговца и с ленцой, для проформы, древком копья тыкал в гружённые на телегу мешки с зерном.

– Элайза и Марвин Мортинсены, – с должной степенью почтительности и пиетета перед служителем закона отрапортовал Марвин. Он спрыгнул с коня и чуть наклонил голову, опустил плечи, даже сам стал казаться ниже ростом, поглядывая на стражника, тут же горделиво приосанившегося, сквозь отросшую белобрысую чёлку. – Вот, надеялись подзаработать с тётушкой… На корову накопить бы, да в село вернуться. А то, знаете, в селе без коровы никак, а у нас от болячки какой‑подлой аккурат по весне единственная комилица издохла…

Марвин, который накануне простыл после купания в ручье, драматично и весьма уместно шмыгнул носом.

Стражник окинул нас взглядом: нашего коренастого деревенского конька, потрёпанного долгой дорогой парня, меня – в когда‑то дорогом, шитом золотом камзоле, а нынче оборванном и безнадёжно изгвазданном.

– Вход в город – два серебра, – резюмировал он. И после того, как пошлина была уплачена из моего кошелька, посторонился, пропуская нас вперёд.

Марвин вновь запрыгнул на коня, устроившись позади меня, и я тронула поводья.

Глава 6

В прошлый раз всё было иначе. Совсем иначе.

Тогда стояла зима, и с низкого серого неба падали крупные хлопья снега. Они оседали на наших чёрных, подбитых черно‑бурым мехом плащах, но золотой, вышитый на ткани символ Врат всё равно было не скрыть. Даже сквозь ледяную изморозь он мерцал ярко, вызывающе и с угрозой.

В тот раз нас было пятеро. Мы неторопливо подъехали к мосту, и те, кто шёл в город или из него, торопливо расступались, жались к краю, чтобы дать нам дорогу. Мерный цокот копыт пяти лошадей отдавался по толстому дереву моста глухой дробью. Стражники не посмели останавливать нас. Лишь заметив руну – золото на чёрном, – они почтительно выпрямлялись и вместе с тем отводили взгляд, позволяя себе смотреть лишь украдкой, исподволь. Они знали, все знали – и стражники, и горожане, – что появление в городе сразу пяти Привратников не к добру. Знали об этом и мы.

Один из стражников, совсем ещё юный и ещё любопытный, позволил себе поднять лицо – буквально на мгновенье, вдруг никто не заметит, – и застыл, наткнувшись (глаза в глаза) на насмешливый змеиный взгляд из‑под припорошенного снегом капюшона.

Город встречал нас размякшей грязью лишь местами мощёных улиц, вереницей каменных домов, теснящихся вплотную друг к другу, запахом сажи и горелой выпечки, голосами торговок, что наперебой зазывали к себе посетителей. Дальше, на холме, поверх преимущественно двухэтажных домов горожан, за дворцовой стеной высились шпили королевского замка.

Мы редко работали в больших городах – слишком много глаз для того, чтобы творить зло, способное создать Разрыв. Самые порочные грехи свершаются украдкой, подальше от людей: в лесных чащобах, на окраинах, в захолустных, оторванных от мира деревеньках. Там меньше тех, кто укажет тебе на то, что ты не прав; там многое воспринимается как должное; и, конечно, там куда меньше стражи. Хотя бывало, безусловно, всякое.

– Ну, зато мы можем рассчитывать, что найдём здесь приличную кровать и сносное вино, – со смехом заметил Артур. Он поднял лицо к небу, ловя снежинки губами, и капюшон соскользнул с его головы, обнажая светлые, стянутые в короткий хвост волосы.

– На последнем задании Разрыв оказался в такой глуши, что мы неделю ночевали на голой земле, а потом нас ещё и чуть не подняли на вилы, – негромко посетовала Тассарин, с которой мы ехали бок о бок. Дриада не любила зиму, и, как только начинался снегопад, делалась сонной и капризной. Она ехала рядом со мной на своей серебристо‑серой кобыле, закутанная в меха, низко опустив на лицо капюшон, из которого пробивались непослушные огненно‑рыжие локоны.

– О, это куда вас так занесло? – жизнерадостно поинтересовался Артур и даже придержал коня, чтобы поравняться с нами. Вот уж кому всё было нипочём.

Прежде чем ответить, Тассарин старательно поправила на руках смешные голубые в зелёный горох рукавички, так не вяжущиеся с ней, с её огненной, как сама осень, красотой. Она ворчала, но исключительно для душевного удовлетворения – как и все мы, она знала свой долг.

– Это мы с Аствеллом ездили, – она бросила в мою сторону короткий, на долю секунды, взгляд, а в голосе промелькнули виноватые нотки. Я невольно улыбнулась.

– В общем, это оказалась горная деревенька, на сотню домов от силы, населения – не больше полутысячи, – поведала Тассарин. Артур слушал её внимательно, чуть наклонив голову к плечу, и Тасс потихоньку оттаивала и увлекалась. – Все друг друга знают, все друг другу родственники. Но что в глаза сразу бросалось – женщин прям заметно больше, чем мужчин, вдов много. И Разрыв – прямо в центре деревни, и не там, где он по общественно‑социальным потребностям официально обозначен, а как если бы на карте по границам деревни окружность провести и центральную точку найти!

– Любопытно, – отметил Артур и задумался. – Давай попробую угадать. На деревню был набег, и всех мужчин вырезали? С соседней деревней что‑то не поделили? Местный властитель – мерзавец? Кровная вражда?

– Всё ещё далеко, – вмешался в предположения Артура негромкий, как всегда спокойный голос Аствелла. Он ехал чуть впереди, ближе к Ззе’айлу, и лишь немного, не теряя своей безупречно прямой осанки, повернулся к нам. Несколько долгих секунд я имела возможность лицезреть его затенённый капюшоном профиль.

– Что ж, поведай мне, что там произошло на самом деле? – Артур, откровенно дурачась, свёл брови на переносице и даже понизил тон голоса, обращаясь к Тассарин. Та фыркнула возмущённо и легонько ткнула его в плечо кулачком.

– Это вообще‑то совершенно не смешно!

– О, в этом я нисколько не сомневаюсь. У нас вообще не бывает смешных случаев. Ах, – в притворной мечтательности вздохнул он, – если бы Разрывы появлялись оттого, что кто‑то хорошенько гульнул на развесёлой вечеринке! Э‑э‑э, нет, Эль! Ни слова!

Заметив, что я развернула к нему голову и, очевидно, собираюсь что‑то сказать, он даже руку поднял, останавливая.

– Я знаю, знаю! Я про те вечеринки, где всем весело самым чистым и невинным весельем, а не те, где весело только одному, а затем всё заканчивается кровавой бойней! Таких случаев у нас как раз в избытке.

– Я смотрю, вам неинтересно, – голос Тассарин снова стал высоким и капризным, но я знала – мы все знали, – что она дурачится. Мы все были молоды, бесстрашны и, несмотря ни на что, веселы. Мы легко забывали и ничего не принимали близко к сердцу. Всё было просто, ведь тогда нас вёл долг.

– Моя прекрасная леди… Как вы могли так подумать обо мне? Я каждой частичкой своего существа стремлюсь к вам и внимаю вам, – опомнившийся Артур накрыл одетую в рукавичку ладонь своей и с чувством её сжал, проникновенно глядя в глаза. Тассарин этого, в данном случае, было достаточно.

– Так вот, – руку отнимать она не торопилась и мурлыкала в целом весьма благосклонно, – оказалось, ты представляешь, что там поселилась травница, которая местных жительниц науськивала своих опостылевших мужей травить, и сама же им отраву и продавала, и деньги кой‑какие с этого имела! Умирали все в страшных муках. А одна баба так увлеклась, что отравила мужа, свекровку, кузена и двух малолетних детей. Все, конечно, всё знали, не одобряли, но молчали. Родичи ж, всё, сами разберёмся, чужаков не надо. Наразбирались до больше чем полусотни жертв.

– О, и чем же всё закончилось? – Артур наклонился к Тассарин совсем близко, так, что его щека почти касалась капюшона девушки, из‑под которого на него выглядывали, поблескивая, лукавые зелёные глаза. Они оба дурачились, флиртовали, прекрасно понимая, что это ничего не значит. Просто потому, что здесь и сейчас могли себе это позволить.

Их безудержный флирт прервал короткий смешок. Придержав коня, Аствелл вновь обернулся к нам и теперь, чуть прищурившись, смотрел на Артура красноречивым взглядом, от которого по позвоночнику пробегал холодок.

«Ты переигрываешь, – говорили тёмно‑синие, как грозовое небо, глаза. – Ты знаешь, чем всё закончилось. У нас всё всегда заканчивается одинаково. В наших делах не бывает „долго и счастливо“».

Артур поймал этот взгляд и пристыженно осёкся. Будь он щенком, он бы прижал уши.

– Я прошёл по домам и вырезал всех, кто был повязан Разрывом, – безжалостно сообщил Аствелл. Тассарин нервно закусила губу и опустила глаза. Одно дело – рассказывать это как историю, будто и не с тобой произошедшую, а другое – вспоминать, воскрешая в памяти запах железа, ощущение липкой крови на руках и тяжёлое, густое ощущение чужого страха. Но Аствелл всё равно продолжал:

– Набралось около полутора десятка женщин. Кое‑кому из местных жителей это не понравилось, и нас попытались убить. К счастью, после того как дело было сделано, нам удалось сбежать без лишних жертв.

Без лишних жертв со стороны местных жителей, конечно, – вот что имел в виду Аствелл. Будь у них с Тассарин возникла необходимость и желание, они могли бы вдвоём сравнять деревню с землёй. Но Привратники карали только тех, на ком лежал след Разлома, тех, кто, потянув за нить, снова мог распустить сдерживающий края шов. Убивать непричастных дозволялось только в случае, если не было другого способа защитить свою жизнь. Так предписывал кодекс Врат.

Веселье само собой сошло на нет.

Тассарин выглядела грустной и печальной: тень от капюшона падала на её лицо, почти полностью его скрывая, а Артур глядел на Аствелла одновременно пристыженно и укоризненно. Никому не хотелось раньше времени думать о том, что нас ждёт в Краммете, если нас сюда отправили сразу впятером.

Но если мы могли позволить себе до поры вдыхать морозный воздух, смотреть, как с низкого зимнего неба медленно опускаются хлопья снега, могли позволить себе флиртовать и делать вид, что мы лишь праздные путешественники, то Аствелл, наш Видящий, ощущал Разрыв всем своим телом. Всей своей сутью.

В трактире, в котором мы остановились, он почти сразу ушёл в самый тёмный угол и оттуда, откинувшись на обитую деревом стену, полуприкрыв глаза, наблюдал за залом в ожидании своего заказа. А заказа предстояло подождать: официантка, конопатая круглолицая девица, уже сидела на коленях Ззе’айла, и тот что‑то томно, щуря свои хищные змеиные глаза, нашептывал ей на ушко. Девица смущалась, хихикала, комкала подол передника, но никуда не уходила, а тонкая бледная ладонь с длинными, изящными пальцами, увенчанными острыми чёрными ногтями, неторопливо поглаживала её бедро.

– Ой, господин, город у нас хороший, да… – периодически, между хихиканьем и бессмысленным воркованием, отвечала она. – Всякое бывает, тут уж как, но народ добрый и деньга имеется, да и к нам ходит… А я тут недалеко живу, да, смена моя поздно заканчивается… Домой идти страшно бывает, но я девка боевая, у‑у‑ух отделаю, если покусится кто!.. Стража? Да, парни наши молодцы, с бузотёрами разговор короткий, а последний год вообще тихо стало… Этих… иллиментов повывели, и даже нищих не стало…

– Как ты? – спросила я у Аствелла, подсаживаясь рядом. Даже в тени выбранного им угла он выглядел бледным, а под глазами залегли тени. Его губы тронула лёгкая, усталая улыбка.

– Не нравится мне это, – ответил он вопреки собственному же выражению лица и спокойному, мягкому тону голоса. – Мы уже рядом, но выслеживать этот Разлом – всё равно что в тазу с водой яблоко зубами ловить. Не могу отделаться от ощущения, что уже нахлебался воды. Но я справлюсь, – его улыбка стала чуть шире и чуть живее.

Он всегда справлялся.

Ни охмурение Ззе’айлом девиц, которые при виде него впадали в паралич, словно кролики перед змеёй, ни панибратские беседы Артура со стражниками – ничего не дали. Все они в один голос твердили: «Нет никакого зла в Краметте, славен город и благостен, да будут долгие лета королю Норберту».

Не то чтобы мы всерьёз на что‑то надеялись – такими методами мы пользовались главным образом, когда с нами не было Видящих. Но этот случай был всесторонне уникальным – и по расположению, и по размеру, – и мы не посмели пренебрегать даже малостью.

Обычно присутствие Видящего в команде значительно упрощало дело, но в этот раз он, словно охотничий пёс, то целеустремлённо шёл вперёд, то замирал, потеряв след, и долго принюхивался, прежде чем снова взять след. Аствелл отсекал от города район за районом; мы перебирались из трактира в трактир, углубляясь всё дальше, и подходили всё ближе к стенам королевского замка.

Сложно сказать, в какой момент и кого именно первым начали посещать тревожные подозрения. Но первым их озвучил Артур.

– Лучше уж ночевать на голой земле посреди леса, чем соваться к власть имущим, – буркнул он, глядя на высокие, в три человеческих роста, замковые стены.

Было в этом что‑то не по‑привратницки – по‑человечески болезненное, близкое ему, единственному среди нас человеку. Что‑то более глубокое и личное, чем логика и здравый смысл. Когда‑то, до того как прийти в замок Врат, Артур родился и жил в одном из таких городов, среди таких же людей. Он был их плотью и кровью, их слезами и горечью.

У тяжёлых ворот, окованных железом и усыпанных королевскими вензелями, стояла собственная королевская гвардия – и доспехи получше, и вид посерьёзнее, чем у стражников. Над зубцами стены поблескивали увенчанные «конским хвостом» шлемы, а за ними, на фоне серого зимнего неба, темнели силуэты замковых башен.