Тень Врат

Мари полулежала в объятиях конопатого юнца. Он удерживал её за талию и, смеясь, перехватывал запястье слабой руки, когда она пыталась оттолкнуть или подняться. Её взгляд, безнадёжно затянутый невменяемой пьяной поволокой, блуждал в напрасных попытках сфокусироваться, но удавалось, очевидно, разве что выхватывать куски: чужие руки, чужие лица, чужие касания и жадное, тошнотворное дыхание. Ещё один парень, от которого я наблюдала только тёмную, криво стриженную макушку и широкий разворот плеч – свидетельство бурного взросления и переизбытка гормонов, – неловко, но с пьяным сладострастным упрямством распускал шнуровку на её груди. Третий – задирал юбку и оглаживал бёдра.

В целом я никогда не была склонна мешать людям наслаждаться жизнью, но ровно до тех пор, пока происходящее на них не рвёт ткань Бытия, все получают удовольствие и, главное, полностью осознают и согласны с происходящим. Это же явно был не тот случай.

В тот момент я, пожалуй, являла собой зрелище специфическое, родом из древних страшилок: босая, бледная, с растрёпанными чёрными волосами и бешено блестящими глазами. Когда я сделала первый шаг на поляну, переступила черту ночной темноты, огонь чахлого костёрка резко взметнулся вверх, освещая всё, что творилось, во всей своей неприглядной наготе. И меня тоже.

Сердце билось ровно, сосредоточенно, ритмично. Я чувствовала его, как чувствовала – всем телом – эту ночь и дрожание пламени на кончиках моих пальцев.

Я не собиралась просто прийти, взять Мари за руку и тихо, незаметно увести домой. Наверняка это устроило бы её саму, но проблемы, как таковой, не решило бы. Порой нужно учиться. И всегда – платить.

– Пошли вон от девчонки… – выдохнула я глухо, не повышая голос, не крича, но все прочие звуки на этой поляне вдруг затихли, будто придавленные толщей воды: ни треска костра, ни ночных птиц, ни ветра. Только мой голос – в каждом уголке, в каждом движении ветра – вездесущий, давящий. Не уклониться, не отвернуться. Они услышали – все, – как я того и желала, и замерли, напряглись.

Но всё ещё не осознали, что происходит.

Девица на коленях Эвана повернула ко мне своё миловидное, но потрёпанное личико с опухшими от лобзаний губами.

– Это ещё кто? Вы ещё кого-то притащили? Ты же говорил… – капризно, с пьяным гонором заканючила она.

Эван чуть отодвинул её за плечи и не без труда сфокусировал на мне взгляд. Они все, все смотрели на меня, и первая растерянность быстро сменялась раздражением, на смену которому вот-вот должна была прийти злость.

Мы помешали им, нарушили их уединение, да ещё и смели что‑то требовать. Но, главное, что придавало им решимости и негодования, – нас было всего двое.

– О, это ж девка, которая у Мортинсенов живёт, – узнал меня Эван.

Девица нахмурила лобик, а затем захихикала, чуть не свалившись с его колен.

– А, та самая прошшшшш… – спьяну она то ли запуталась в словах, то ли забыла, что хотела сказать, но на удивление быстро сориентировалась. – Шалопендра! – звучно выкрутилась она. – Я слышала, что старый Мортинсен при живой жене полюбовницу в дом привёл!

Госпожа Аннет, почти наверняка, тоже слышала.

Не дожидаясь окончания не слишком‑то глубокомысленной беседы, Марвин вырвался вперёд, передо мной, бросился к сестре и решительно, откуда только столько силы взялось, растолкал нависших над ней парней. Он попытался, перехватив её за талию, поднять, и это могло бы сработать – те трое были слишком пьяны и слишком ошеломлены нашим внезапным вторжением, – но тут на ноги поднялся, всё‑таки уронив сидящую на нём девицу, Эван.

– Какого…?! – рявкнул он и бросился к Марвину с Мари на руках. – Она сама пришла! Так что валите отсюда! Тебе что, прошлого раза было мало?!

Передвижение требовало от него немалых усилий и сосредоточенности; за те пару шагов, что требовалось ему преодолеть, он несколько раз споткнулся, но на ногах всё‑таки удержался.

– А теперь сама уходит! – огрызнулся Марвин, поудобнее фиксируя Мари в своих руках.

Эван издал невнятный, но громкий, злой рык; кулак взметнулся вверх в нелепом замахе и устремился в лицо Марвину.

Уже понимая, к чему всё идёт, я бросилась вперёд, между ними, нырнула под руку и одновременно впечатала голую пятку в лодыжку Эвана. Марвин шарахнулся назад, едва не уронив Мари, а Эван рухнул носом вниз, пьяно раскинув руки и не сумев сгруппироваться.

И, глядя на то, как он неловко барахтается, пытаясь собрать конечности, на обращённые на меня лица, безучастные в своём заторможенном полузабытье чувств и совести, я уловила, как сердце моё пропустило удар, но лишь затем, чтобы изнутри вдруг поднялась лавина чего‑то горячего, горького, жгущего.

Когда Эван попытался приподняться, я наступила ему на затылок босой ногой и вновь, с силой, так, чтоб из разбитого носа пошла кровь, впечатала обратно в землю. Я наклонилась к нему, присев на корточки без малейшего изящества и женственности. Наклонилась и зашептала, зная, что он меня услышит. Они все меня услышат. Каждый из них.

– Вы… Такие молодые… Такие смелые… Такие лихие и бесстрашные, – вкрадчиво, почти нежно шептала я, и парень под моей ногой не смел пошевелиться. – Нет ни закона, ни морали, ни порядка. Только веселье, только бессмертье. И гори оно всё огнём… – я тихо, глухо рассмеялась, и пламя костра, отзываясь на глухой вибрирующий звук, снова взметнулось к небу. – Всё вам нипочём. Всё сходит с рук. Кажется – вот она, свобода, раздолье, и ни с кем не нужно считаться, никто не указ, ни за что не надо платить. Да и кто вас заставит, ведь вы так молоды… так… бессмертны… Но я покажу тебе… – я убрала ногу и вцепилась пальцами в его волосы, заставляя вздёрнуть голову и посмотреть мне в лицо.

Его глаза затапливал ужас. Теперь он боялся меня, боялся до дрожи и сам не понимал, почему. Нас окутывал холод – леденящий, безветренный, какой порой называют могильным. Холод, пробирающий насквозь, посреди вспышек и треска неистово пляшущего пламени.

– Я покажу тебе, – прошептала я на самое его ухо, так, чтобы он чувствовал моё дыхание. – Покажу то, что вы породили…

Я отпустила его, позволив ему отползти назад, и неторопливо, отсчитывая каждый свой шаг, подошла к костру. Голыми руками я подняла из костра алый раскалённый уголёк, ладонями растёрла его в пыль, а затем вскинула их наверх, к небу.

«За Нитью Нить…»

Лёгкое, почти танцевальное движение вокруг своей оси, позволив завязанным до сих пор на поясе юбкам опасть и закрутиться вокруг ног. Взметнувшаяся волна чёрных волос. Вздох – всей грудью, всем своим существом. Пепел – неожиданно много; его не могло столько поместиться в ладони, не могло столько получиться из одного маленького уголька – поднялся вверх и плавно, куполом, словно снег, опускался вниз. Глядя в небо, я опустила ресницы на несколько долгих, очень долгих мгновений длиной во вздох, а когда вновь распахнула глаза, на небе больше не было звёзд.

На поляну, окружённую редкой порослью берёз и клёнов, словно опустился купол тишины. Все естественные звуки – шелест листьев, ветра, костра – всё это смолкло, будто отрезанное, зато появились новые: невнятные шёпотки, хлюпанье, глухое причмокиванье. Тени обрели глубину и зазмеились, сплетаясь в уродливые, клыкастые силуэты. В большинстве своём они были похожи на искорёженных младенцев – большеголовые, с маленькими телами, но с очень длинными ручонками, на каждой из которых располагалось от трёх до десятка пальцев. Они волочились по земле, скалили свои полные острых звериных зубов пасти и тянули руки к человеческому теплу – то ли в мольбе, то ли в алчной, хищной жажде. Слепые, безногие творения человеческой глупости, они надрывно стенали, гротескно, словно в нелепой, жуткой насмешке, подражая людскому сладострастию.

Все, кто был на поляне, замерли, скованные холодом и ужасом, не в силах отвернуться и продолжая смотреть прямо в лицо собственным кошмарам. Я знала, что они чувствовали – беспомощность, отчаяние и пустоту, будто тебя хоронят заживо.

В целом – всё было не так уж плохо. Глупцы не успели натворить ничего особенно отвратительного, Ткань не треснула, а потому твари, если их не подкармливать хотя бы недельку, развеялись бы сами по себе. Другое дело, что останавливаться они и не думали.

Но раз уж я сорвала Покров, то не следовало оставлять всё как есть. Дождавшись, пока тени подберутся к людям почти вплотную, я вскинула руку и очертила запястьем почти полный круг. Взвившееся вверх пламя послушно подчинилось мне и, разгораясь всё ярче, мазнуло языком, поглощая ближайшие пару тварей, и под их истошный визг довольно заурчало, словно сытый зверь. Ещё один жест – ещё несколько растворившихся в пламени теней.

Люди попятились назад. Сковывающий их противоестественный ужас отступал, уступая место естественному страху перед огнём. Теперь они смотрели только на него – на то, как он пляшет, разрастаясь, как неистовствует, как, будто бы, рвётся вырваться из клетки и поглотить всё вокруг себя без разбора.

Мне становилось жарко, на лбу от напряжения выступили капли пота, и я до боли сжала онемевшие губы. Чтобы удержать пламя, пришлось добавить вторую руку, но всё же – что‑то шло не так. Я чувствовала, как из меня, словно из опрокинутого кувшина, бесконтрольно изливается сила, и я вот‑вот, минута, другая, рискую остаться пустым сосудом. Я не могла перекрыть этот поток и концентрировалась лишь на том, чтобы удержать пламя в собственных руках. А пламя уже не плясало – оно бушевало во всю, закручивалось во всё разрастающуюся воронку, вздымалось ввысь и било по земле оранжево‑алыми плетями. Начинало пахнуть палёным, и я не сразу поняла, что тлеет подол моего собственного платья.

На всё это понадобилось едва ли полудюжина секунд, а затем раздался истошный крик боли. Эван всё ещё стоял на коленях, словно зачарованный, ближе всех к костру, там, где я его бросила, и оказался первым из людей, кого коснулось пламя.

Оно лизнуло его жадно, щедро, охватив сразу почти половину тела и слизнув, словно их и не было, почти все волосы на голове.

В нос ударил тошнотворный запах палёного мяса, гари.

Словно что‑то сломалось в этот миг, словно кто‑то настежь распахнул двери, и мир вокруг тут же наполнился вплетёнными в вопли боли криками ужаса. Все бросились врассыпную – кто как был, одетые и не одетые, – и пламя, словно вторя им, словно впитывая в себя этот страх, разгорелось ярче.

Вокруг нас уже пылали кроны деревьев, пылала трава, а пламя металось, и в какой‑то миг, до сих пор полностью сосредоточенная лишь на огне, я увидела их – Марвин, перехватив мешком обмякшую сестру за талию, пытался уволочь её подальше, но времени уже не оставалось. Огонь почти окружил их, чадил, и я сквозь рев пламени слышала, как то и дело надрывно кашляет парень. На них шла волна – ослепляющая, безжалостно пожирающая всё на своём пути. Руки невыносимо болели, но я вскинула их, зацепилась за собственную силу внутри этого неистово оранжевого потока и резко дёрнула на себя. Волна замедлила свой бег, откатилась назад, и я облегчённо выдохнула.

А затем пламя, словно сорвавшись с привязи, метнулось вперёд и накрыло брата с сестрой с головой. Впервые с момента своего пробуждения я ощутила такое всепоглощающее отчаяние и ужас. Внутри всё оборвалось.

Не сдерживая больше крика, я сплела ладони в сложном жесте призыва, упала на колени и пальцами впилась в обугленную землю. Это была не моя сила, но я жадно, захлёбываясь, высасывала её из почвы, из растений, из всего того, что в ней жило и цвело. Сила врывалась в меня с болью, с какой ломаются кости и выгорают внутренности, и за этой болью забылась боль в руках. Я прекратила, только когда поняла, что полна, и вскинулась вверх, воздев руки к небу. Пламя повиновалось мне, окутало меня бушующим шаром, затем вытянулось в кокон и выросло в столб огня, устремившийся к небу. Он тянулся всё выше, вытягивался всё тоньше, пока не превратился в тонкую огненную нить, что протянулась куда‑то в бескрайнюю чёрную высь.

Я сжала кулак и оборвала её. И в тот же миг она рассыпалась бесчисленным множеством осколков. Это было бы прекрасно, но я ощущала только боль. Воцарилась тишина.

На небе вновь появились звёзды.

Я попыталась вздохнуть, но согнулась в кашле и, чувствуя себя полностью, до самой последней капли опустошённой, ткнулась лбом в выгоревшую, но уже по‑ночному холодную землю и на несколько долгих мгновений осталась так, силясь перевести дух. И только когда моё дыхание выровнялось, а сердце перестало бешено биться, я поднялась на ноги и развернулась к тому месту, где должны были остаться тела Марвина и Мари.

Они были там – тесно прижавшиеся друг к другу, сплетённые в объятиях.

Живые.

Абсолютно живые, целые и здоровые. Разве что Мари, очевидно успевшая хоть отчасти протрезветь, выглядела до смерти напуганной, а Марвин… Глаза Марвина отливали зеленью лесов моего королевства.

Их окутывал мягкий золотистый свет, но с каждым мгновением он становился всё бледнее, а затем и погас вовсе. И вместе с тем исчезла и неистовая зелень из глаз Марвина. Они снова сделались голубыми, прозрачными и чистыми. И он смотрел ими на меня снизу вверх – без испуга и без упрёка, прямо и не скрываясь.

– Идём, – прохрипела я. – Нужно… домой.

Марвин покладисто поднялся на ноги, помог встать сестре и обратился ко мне:

– Элитана… Твои руки…

Я опустила взгляд и тяжело вздохнула. Пока я не видела этого, было проще игнорировать, но вместе с осознанием вернулась и боль. Рукава платья Мари на мне стлели до самых предплечий, а руки от кончиков пальцев и почти до самых локтей покрывали алые, жуткого вида ожоги.

– Да, неудачно вышло, – выдохнула я и повторила: – Идём. Дома разберёмся. Но тащить сестру тебе придётся одному. Справишься?

Марвин кивнул, и мы отправились… домой.

Глава 3

Мы добирались медленно и мучительно. Я едва переставляла ноги и едва осознавала себя, то и дело срываясь в душащее ощущение темноты и пустоты, словно я снова камень, словно мне всё пригрезилось, словно и не было ничего, и меня снова затягивает в водоворот бездумного и бессознательного ничего. С огромным трудом, едва ощущая собственное тело, я заставляла себя делать шаг за шагом, а рядом Марвин, то и дело спотыкаясь, тащил за собой Мари.

Несколько раз мы останавливались, чтобы Мари могла на подкашивающихся, заплетающихся ногах рвануть к ближайшим кустам и опустошить желудок, даже когда опустошать, в сущности, уже было нечего. И Марвин сперва аккуратно стопорил меня, а затем заботливо придерживал Мари волосы, поглаживал по спине и не давал ей завалиться в канаву. И на этом фоне, очень характерном, пусть и неблагозвучном, я немного приходила в себя, и мир переставал неумолимо кружиться. Я смотрела на свои красные руки, которые совсем скоро должны были покрыться волдырями и ошмётками сползающей кожи, и думала о том, что даже если нам удастся скрыть состояние Мари, то объяснить госпоже Аннет, что произошло со мной, будет уже затруднительно.

Но объяснять ничего не пришлось.

Не знаю, сколько времени нам понадобилось на дорогу, – весь наш путь я помнила только смутными, смазанными урывками, – но, очевидно, достаточно много.

Когда мы подошли к дому Мортинсенов, возле него собралась изрядная толпа. Все окна в доме горели, горели и фонари снаружи, а толпа гудела и негодовала. Там были все соседи, а также немалая часть жителей деревни. Мы приблизились, и сначала затихли задние ряды – те, что были ближе к нам. Мы не скрывались, не таились, просто брели вперёд, и люди, мгновенно осекаясь и замолкая, расступались перед нами. Они шарахались от нас.

Этого можно было ожидать, – с усталым безразличием рассудила я. Трудно было не заметить, даже среди ночи (а быть может, и особенно посреди ночи), бьющий в небо столб огня. Но я думать об этом не желала.

Неудивительно было и то, что изумлённые местные жители сразу пришли именно к Мортинсенам: прошмандовка прошмандовкой, а «феей», несмотря на все усилия госпожи Аннет скрыть этот факт, я в деревне была единственной и неповторимой. А значит, и весь спрос за колдунство – именно с меня.

Так я думала.

Тем не менее оказалось, что спрос был не только и даже не столько с меня. Кто‑то из деревенских, наверняка, пришёл именно привлечённый нетипичным природным явлением, но некоторых интересовали не столько ответы, сколько возмездие. У самого порога дома, на ярко освещённом участке, госпожа Аннет истошно переругивалась с невысокой, неопрятной и неприглядной женщиной, возле которой копошилась невнятная мужская фигура. Я сперва даже не узнала его, и только тихий, тут же подавленный вскрик Мари заставил прозреть.

Когда‑то статный красавец, объект воздыханий Мари, теперь Эван был торопливо обмотан полосками тряпок так, что его лицо было едва видно. Эти своеобразные бинты покрывали его руки, торс – даже, на мой взгляд, с несколько демонстративной чрезмерностью, оставляя открытыми разве что ноги. Ему было больно. Очень больно. Я знала, как сильно болят ожоги. И он, едва ли осознавая, что происходит, уже только тихо поскуливал у ног матери, которой, в сущности, было всё равно. Она, срывая голос, орала на госпожу Аннет, и в этих воплях я смутно различала что‑то про шалав, деньги и справедливость.

За их спинами, сгрудившись, кучковались и несколько других участников нашего вечера на поляне: двое из тех, кто лапал Мари; растрёпанная девица, которую мне проще было бы узнать раздетой, чем одетой; и парень, лицо которого казалось мне лишь смутно знакомым. Их родители тоже были там: воздевали руки, тыкали пальцами, вопияли, – но все они меркли на фоне двух главных действующих лиц.

Был там и господин Паскаль. Он стоял в нескольких шагах от жены, молчаливый и мрачный, а из окон на втором этаже виднелись две пары напуганных детских глаз.

Когда госпожа Аннет увидела нас, её лицо исказилось таким немыслимым, уродливым бешенством, что казалось, будто она убьёт меня прямо здесь и сейчас, прилюдно и собственными руками. Но, бросившись к нам, к немалому моему удивлению, она удостоила меня лишь мимолётного, полного ненависти взгляда, а затем схватила Мари, вырвала её из рук ошеломлённого Марвина и швырнула между собой и орущей неухоженной тёткой. Мари споткнулась и распласталась прямо у её ног. А я стояла и смотрела, будто время замедлилось: как падает Мари, как бросается к ней Марвин и как его отец преграждает ему дорогу.

– Ведьма! Шалава! – с новой силой заголосила женщина, вырывая меня из забытья, и по толпе вокруг нас вновь прошёл тревожный ропот. – Разве ж приличная девка ночью одна куда пойдёт?! Подлюка, змея подколодная! А потом сыночки наши страдают, оклеветанные, опороченные!

Она была откровенно нетрезва, а потому логическая цепочка и связность мысли откровенно проигрывали эмоциональности подачи, но всё же её слушали. Слушали и сочувственно вздыхали в такт стонам её позабытого сына.

Из этого ропота, складывая словно мозаику, я смогла разобрать главное: перепуганные и частично покалеченные гуляки добрались до деревни раньше нас и сообщили, если вкратце, что Мари завлекла юношу обманом, дабы опорочить и женить его на себе; однако он, наивная душа, пришёл с друзьями, и тогда Мари, рассвирепев от того, что план её не удался, призвала «фею», заключив с ней договор и продав душу взамен расправы над несчастными. И вот теперь пострадавшие пришли к дому Мортинсенов требовать справедливости и компенсации.

Я сомневалась, что, будь на дворе обычный рабочий день, кто‑нибудь всерьёз поверил бы в эту историю. В конце концов, не первый год они все жили в одной деревне – и с Мари, и с Эваном, – и имели представление об обоих. Сплетни сплетнями – посмеяться, позлословить втихомолку в трактире, повздыхать, теша собственное жалкое эго: «Распустилась нынче молодёжь! Вот в наше время… А нынче‑то только мы оплотом нравственности и остались!» – да и забыть об этом на следующий день. Но не в этот раз. Ночь – время тёмное, мистическое, опасное. Интимное. А потому всё, что происходит ночью, видится более ярким, значимым и будоражащим. А я, со своей стороны, сделала всё, чтобы было чему взбудоражиться: огонь, тени, мёртвая земля и обожжённые жертвы – право слово, куда уж больше.

И вот мы стояли у самых дверей Мортинсенов, и жадная толпа, превратившаяся из пусть не самых умных, но беззлобных обитателей деревни в алчущую зрелища и страстей массу, взволнованно трепетала и внимала, впитывала в себя каждый крик, каждый вопль. Они пришли из опасений и любопытства и, почуяв пьяный запах крови, не собирались уходить просто так.

Я никогда не умела руководить толпой. Теоретически – я знала нужные слова, – но не было в них, когда их произносила я, то ли должной искренности, то ли достаточного умения соврать, что тебе не всё равно.

Толпу можно возглавить, а можно накормить. И госпожа Аннет, мудрая женщина, как ни крути, это тоже знала. Она выбрала путь самый простой, но и более опасный. Толпа жаждала зрелища – и она им его дала.

Схватив метлу, которой Мортинсены обычно подметали двор, она с размаху, с отчётливо слышным даже задним рядам треском, опустила её на хребет Мари.

– Неблагодарная дрянь! – орала она, раз за разом поднимая метлу и снова опуская. – Развратница! Клейма ставить негде! Ух, я тебе покажу, как мать не слушать!

Мари свернулась на земле калачиком, не сопротивляясь, и лишь закрывая голову руками. Она не кричала, и даже её тихие всхлипы скорее угадывались по вздрагивающим плечам и тонули в воплях матери.

– Как бы она её насмерть‑то не угробила… – неподалёку от меня из толпы донёсся чей‑то негромкий женский голос.

В уши била дикая какофония ночной тишины, гула шёпота, криков и треска дерева.

Иногда случаются такие моменты, когда в голове нет ни единой мысли, ни единого внятного намерения, плана – что, как и зачем ты собираешься делать, – но твоё тело движется вперёд на рефлексах, на исключительно интуитивном, каком‑то затаённом, утробном понимании: иначе нельзя – просто потому, что в противном случае твой мир никогда не останется прежним.

Когда я ломанулась вперёд, господин Паскаль, до этого удерживающий бьющегося в его руках Марвина, на мгновение отпустил сына и перехватил меня за запястье. И я взвыла, ослеплённая белыми вспышками боли. Господин Паскаль дёрнул на себя – не сильно, – но я, чувствуя, как с моей обожжённой руки под его пальцами сползает кожа, рухнула на колени, хватая губами воздух и чувствуя подкатывающий к горлу ком тошноты.

– А вы чего уставились?! – ударил в уши крик госпожи Аннет. Пришедшая к её дому жалобщица, мать обожжённого парня, попыталась что‑то сказать, но ей – до этого главной скандалистке, заводиле и провокатору – госпожа Аннет не дала сказать и слова.

– Я со своей дочкой сама разберусь, а ты сынка своего бери и проваливай, алкашня старая! Протрезвела бы сперва, а потом на глаза людям приличным показывалась! Как слова связывать начнёшь, так, может, и поговорим тогда, а сейчас – вон пошла с моего порога!

Толпа снова загудела – то ли возмущённо, то ли восхищённо; по рядам даже кое‑где прокатились смешки, но в целом – удовлетворённо.

Господин Паскаль отпустил мою руку – и её обожгло облегчением и холодным ночным воздухом. Стоя на коленях посреди двора Мортинсенов, я видела, как госпожа Аннет хватает Мари за шкирку, за ворот платья и тащит в дом.

Вслед за ней затолкал за дверь сына господин Паскаль, а там начали расходиться и односельчане – расходиться неторопливо, группками, обсуждая и переговариваясь. Утром это станет предметом повсеместного бурного обсуждения, но в эту ночь всеобщее возбуждение потихоньку успокаивалось и затихало. Оно не сходило на нет – отнюдь, – оно лишь сворачивалось сонным клубочком, чтобы расправить крылья при свете дня. Но к тому времени госпожа Аннет уже будет готова.

Обожжённого Эвана с матерью увели их соратники. Они ушли одними из первых – аккуратно, незаметно и весьма мудро: не сделай они этого, у толпы ещё оставалось бы немало поводов для обсуждения.

Так разбрелись все, голоса совсем утихли, и я осталась одна, как была – на коленях, посреди двора, а передо мной лежала треснувшая рукоять метлы, в хвосте которой не осталось ни единого прута.

Почти все окна дома погасли, огонь дрожал только в столовой, и в какой‑то момент воцарившуюся ночную тишину потревожил тихий звук открывающейся двери.

В пыль передо мной, прямо на треснувшую рукоять метлы, плюхнулся чёрно‑золотой свёрток.

– Это твоё, – холодно произнёс голос госпожи Аннет. Я не поднимала на неё глаза и видела лишь ноги в домашних тапках да подол ночной сорочки, бежевой в голубой цветочек. – В конюшне можешь взять лошадь. Не хочу, чтоб говорили, что мы обидели, зло какое причинили ушедшему народу. Но в свой дом я тебя больше никогда не пущу. Всё зло здесь только от тебя. Уходи. Уходи и никогда больше не возвращайся.

Тапки развернулись и решительным шагом, под аккомпанемент шаркающих звуков, удалились прочь. Снова хлопнула дверь, и я опять осталась одна – теперь окончательно.