Бродский, Басманова, третий

Он странно, как бы неодобрительно, замолчал. И тогда она поспешила добавить, вплела ленточку лести в речь:

– Это лучшее, что вы мне сегодня прочитали, Иосиф!

Не сговариваясь, пошли обратно. Шли молча, будто закончились слова, и только потом, шагов через двести или триста, он откликнулся:

– Да, стихи прекрасны. Вот только они – не мои.

Смутилась.

– Чьи же? Простите…

– Бобышева. Это мой друг, тоже поэт, известен в списках… Знаете такого?

Бездумно ответила:

– Нет, не доводилось.

Сказала это легко, почти уверенная в тот миг, что и не доведется никогда.

Они пришли к ее дому, но, с другой стороны, словно бы завершая круг. Окна были темны. Остановилась у своей парадной, взглянула на спутника стеснительно.

– Уже пришли? – спросил. – Это и есть ваш кров?

– Мой.

Окинул фасад дома страстным, оценивающим взглядом, словно готов был прямо сейчас вскарабкаться, в испанской манере, к ее балкону – если бы тот существовал. Уцепился взглядом за лепнину, украшающую стены: рожица с разинутым в ужасе ртом соседствовала с другой – улыбающейся особой с курьезно повязанной над головой прической:

– Этот дом, я бы сказал, взывает к драме.

– Вы про маски?

– Одна смеется, другая предвещает ужас… Какую выберете?

– Только не ужас, – усмехнулась. – Устала.

– Ну так смейтесь громче, – сказал шутливо. – Весь ужас я беру на себя!

Не отпуская, он продолжал жадно осматривать стены, окна и даже пространство выше.

– Какие окна ваши?

– Третий этаж.

– Слышал, дом у вас закрытый, пускают не всех.

Улыбнулась:

– Верно говорят.

– И что, дескать, нужна рекомендация людей вашего круга.

– Считайте, вы ее получили.

– Ваши спят?

– Думаю, еще нет. Мама меня ждет.

– Волнуется, да?

– Нет, просто ждет. Такая, знаете ли, уютная родительская привычка – не ляжет спать, пока блудная дочь не вернется домой.

– Вот так, в темноте? – и почти возбуждено, выше тоном: – А это правда, что в вашем доме не приветствуется электричество?

Подумалось, что ему просто не хочется уходить, а надо, пора.

– В темноте, – ответила, – да. Это вам Боря успел шепнуть – про электричество? Будем прощаться, Иосиф.

И тогда он сказал – ожидаемо, просто, требовательно:

– Я все же хочу записать ваш телефон.

Невольно оглянулись оба – в ту сторону, откуда пришли. Там, в неясной дали, за крышами домов, была вдавлена в небеса темная громада дома, откуда час иди два назад они вышли в ночь и где, должно быть, жестоко страдал сейчас Боря – его друг и ее бывший друг.

– У нас нет телефона, – сказала Марина. – А давайте ваш? Я наберу с улицы.

Щурясь под тусклым светом фонаря, надавливая карандашиком сильнее, чем надо, она записала в своем блокноте номер его коммуналки – Ж-2-65-39. Сопроводив блокнот цепким взглядом, пока она укладывала его в сумочку, Бродский сказал с нервным смешком:

– Если скажут, что меня нет, не верьте, требуйте брата Иосифа к трубке.

– А если вас действительно не будет?

Сказал уверенно:

– Этого не может быть. Я почувствую этот момент, я буду. Так позвоните?

– Идите. Вам пора, да и мне тоже.

И уже уходил, и силуэт его, размытый как на картине, уверенно обозначился у дальней кромки ночи – а она все стояла у парадной, высматривая его след. Смотрела взглядом художника на ночное полотно с одиноким путником, уносящим вдаль по снежку свои мягкие шаги. Словно бы важно зафиксировать в памяти и, может быть, после зарисовать – но в экспозиции произошла перемена. Торопливо шагая, Иосиф возвращался. Ошарашив отчаянным выражением лица, изрек:

– Так и не решился сказать. Ведь не первая наша встреча! Я вас уже видел!

И казалось, следует ждать банальности, а так не хотелось нарушать сложившуюся мелодику ночи. Спросила осторожно:

– Где же, когда?

– На велосипеде! – Помолчав, добавил с мечтательностью. – Как же хорошо, вот так, зимой, вспоминать лето. Вы катились на велосипеде… Возвращались с прогулки с Борькой, а я томился у его дома, условились встретиться…

Было неожиданным – это его возвращение. Слова, которые не подбирают, а что вырываются сами собой. Точнее даже – интонации этих слов, терпкие, страстные…

– Помню спицы в солнечном огне. Ваши ноги, белые носочки. Платье… голубое?

– Не знаю, может быть.

– Голубое, – сказал твердо. И добавил, как о решенном: – Совсем уже скоро будет весна. Поедем кататься вместе, да?

Если б стоял снаружи, он не увидел бы света в ее окнах: она вошла в прихожую, не включая свет, прошла на цыпочках по темному залу. Увидела белую коробочку на столе – постылый подарок от нелюбимого, —оставшуюся так и не тронутой. Кто-то услужливо сдвинул картонку к краю: угадывались повадки матери.

Не притронувшись к подношению, юркнула горячим телом в холодную постель, долго не могла заснуть. Широко и облегченно улыбалась во тьме, зная, что улыбку никто не увидит, не спросит – почему. Поэт ей понравился. Понимала это с испугом, ведь с момента разрыва с Тищенко – да что там, двух разрывов – прошло всего ничего. И когда совсем уже засыпала – трепетной рыбой из глубин сознания вновь всплыла та коробочка, мягко ткнулась в лицо… Подумалось: а вот и не открою. Никогда. Не открою, Боря. Прощай.

ПЕСНИ СЧАСТЛИВОЙ ЗИМЫ

1.

Снился дом в дальнем углу сада – один из тех, что можно увидеть лишь во сне. Невыразимо прекрасное в глубинах утренней дремы розовое жилище. Тонкие, полупрозрачные стены, за которыми уверенно угадывались тени – женские, мужские. Зыбкое строение из сновидений, в котором и не мечтаешь жить, на которое лишь можно смотреть – издали, замирая, едва дыша. Пробуждалась, однако, с нарастающим чувством восторга, уверенно понимая, что дом этот – явь; пусть и съемный, но свой угол у них теперь есть – и вот-вот она в нем проснется.

А уже проснувшись, долго не открывала глаз, всем телом ощущая блаженство. И хотелось, мечталось в этот момент, чтобы человек со сложным библейским именем – чувствовала, что он где-то здесь – смотрел бы сейчас на нее. Иосифа в комнате не было, но возник его голос, далекий, гулкий, с нижнего этажа, и это был точно уже не сон: «Ты уже проснулась? Да или нет? Спускайся, мы тебя ждем!»

С того темного ленинградского утра, так круто изменившего жизнь, минул год: вот уж и очередной, 1963-й, не за горами. Начало зимы выдалось счастливым, в первых числах декабря они окончательно перебрались в Комарово, на уютную академическую дачу – двухэтажное здание послевоенной постройки. К невообразимой радости Оси, дом сдавался в нагрузку с представителем местной домовой фауны – важным, старым, полуоблезлым, но все же котом.

Год уходящий можно было бы счесть удачным, если бы не пара ложек дегтя: отношения с родителями не задались, причем с обеих сторон. Особенно тяжело припоминался первый визит в комнаты на Литейном: в тот день ее, что называется, «знакомили». Помимо предков, Иосиф собирался представить Марину и друзьям: кого-то уже знала, других еще не посчастливилось – и последнее слово можно было бы уверенно брать в кавычки. В той толпе Марина и не надеялась стать своей. Слабо мечталось, чтобы к ней отнеслись лишь как одной из списка приглашенных: словно заявилась со всеми заодно, заскочила случайно, просто лицо в человеческой веренице – уж отсидится за спинами…

Но конечно же, не срослось. С первых же минут оказалась в липкой паутине всеобщего обходительного внимания. Как же не любила такого, прямо до дурноты, но приходилось терпеть, терпеть. Огромная комната, декорированная в мавританском стиле: высокие потолки с лепниной, пилястры, выпуклые панели на стенах. Огромный стол, сдвинутый в центр, клокотал нарочитым, как ей показалось, весельем – старалась улыбаться и она. Почти ничего не ела, ловя на своей тарелке тяжелые взгляды хозяйки. Порой повисала тишина, к ней обращались с расспросами – сдержанно, вымученно отвечала. Не любила находиться в центре внимания, чувствовала себя, словно микроб под микроскопом.

В какой-то момент почувствовала словно бы приступ тошноты, вышла на коммунальную кухню, растерянно держа тарелку – синий якорь на эмали был поделен давней трещинкой. Будто эту посуду уже роняли – и ох как хотелось уронить, швырнуть блюдце еще раз! Стояла оглядываясь, собиралась как бы помыть, на деле же хотелось перевести дух. Не вышло: Мария Моисеевна почти сразу же заявилась вслед. Зашумев водой, глядя в сторону, сказала отчетливо и громко: «Катенька, не утруждайтесь, оставьте тарелку… Я вымою сама». Попыталась было улыбнуться: «Я Марина!» – «Ох, простите меня, старую… Неделю назад Катя, теперь вот Марина». И соседка по коммуналке, бывшая в ту минуту на кухне, оглядев Марину с ног до головы, насмешливо рассмеялась.

А вот и его отец, крепкий пожилой моряк – они почему-то остались одни, но шумят голоса из соседней полукомнаты, куда увлек всех Иосиф. Родитель с некоей стеснительностью и вместе с тем уверенно, по-мужски, оглядывает ее формы, отчего-то про себя усмехаясь. Уронив пустую фразу, развернулась, пошла на голоса. В ту минуту отчетливо поняла, что в доме Бродских не принята – и никогда уж не будет.

Сценка уже у своих – большая комната, чайные чашки на овальном столе: в гостях Иосиф. Напряженно сидит отец, слушая чересчур словоохотливого от волнения Осю. Куда-то вышла и многозначительно отсутствует мать. Бродский несет какую-то чушь – геологию он бросил, но пишет стихи, прекрасные перспективы, будет сборник. А пока зарабатывает на жизнь переводами! Отец продолжает молчать. Даже ему, далекому от литературных кругов, все это кажется ерундой. Под конец Иосиф встает, начинает нервно расхаживать, раскрасневшийся, все еще пытаясь кто-то убедить; зачем-то роняет фразу, что в синагогу он ни ногой, и, вообще, еврей из него никакой…

Мать явилась лишь к уходу Иосифа; улыбаясь одними губами, облегченно следила глазами, как одевается: «Уже уходите? Так быстро?»

Проводив гостя, отец, не глядя на Марину, сразу же удалился в свой кабинет. Мать лишь спросила, с легкой брезгливостью: «И что, как долго эта ваша связь продолжается?» Марина не отвечала, не спорила, не задавала вопросов – было ясно, что их отношения не приняты и с этой стороны.

Иосиф весь год ожесточенно учил английский, и как-то повелось, что себя он обозначил Джозефом, ее же нарек Мэри. По поводу неудавшегося визита сказал:

– Знаешь, Мэри, вот ведь странное чувство: твой папаша смотрел на меня так, как смотрит и мой!

– Как же?

– Да как на пустое место!

Запротестовала, понимая, что требуется сказать что-то веское, опровергающее – но как же трудно отвергнуть мнение сразу двух отцов. Иосиф наконец был прав – папа так на него и смотрел. Бормотала невнятное: родителям свойственно проявлять настороженность к личной жизни своих дочерей, «но это пройдет, вот увидишь»… Иосиф недоверчиво выслушал, кивнул и подытожил: «И знаешь, он точно не в восторге, что твой ухажер – еврей».

Все это время было желание куда-то уехать, бежать – на улицы ли города, за его ли пределы, – чтобы хоть ненадолго ослабить родственные узы, сдавливающие хрупкое горло их любви. Вспомнилось зимнее путешествие во Псков: они идут с Иосифом по льду через заснеженную реку, следом – один из его приятелей, напросившийся в поездку в последний момент. Один из немногих, с которым у Марина действительно наладился контакт. Но ведет он себя странно – то забегает вперед, то почти теряется в их снежных следах. Бродский громко ведет спич о поэзии: «Поздняя поэзия Древнего Рима, как ни странно, в чем-то созвучна нашей… Хотя бы тем, что и в том, и другом случае это поэзия двух великих империй в период могущества – но могущества перед закатом». Произнося эти слова, он затейливо кривит шею – обращаясь и к подружке, и к другу одновременно, оставшемуся за спиной; ведь должен быть услышан и в ближнем пространстве, и в дальнем… Она же рассеянно думает о своем, об этом чудно́м товарище – всю дорогу поглядывал на нее затаенно, уж не влюблен ли?

Приятель все-таки их нагнал, хмурит брови, прислушиваясь к монологу Оси, нарочито не глядя в ее сторону. Вдруг яростно вклинивается в речь: «Одинакова? Чушь собачья!» Молодой спор, впрочем, стихает также внезапно, как и был начат. Вот уже, исполнившись друг к другу дружелюбия, они коротко и безжалостно перебрасываются словами: «Ну что, теперь к вдове?» – «К вдове!»

Помнит комнату какого-то рабочего общежития. Женщину, устало прилегшую при них на койке, похожую больше на беженку, чем на вдову Мандельштама. Она много курит – и это едчайший «Беломорканал». На вопросы отвечает сухо и односложно, и ждет, кажется, одного: когда визитеры уберутся. Спросили про рукописи, остались ли – лишь неприязненно пожала плечами. Внешне хозяйка выглядела совершено безучастной – к убожеству обстановки, к ним, молодым гостям, «студентам», невольно ставшими очевидцами ее бытового дна.

После – возвращение из Пскова, и вновь скандалы; но ведь так сложно было не реагировать на змеиные, вкрадчивые реплики матери («Тебе не кажется, что у него совсем нет будущего?»), на солдатскую прямоту отца («Не пара он тебе! Не пара!»).

В какой-то мере это сделало неизбежным случившееся дальше, всего через несколько недель, на исходе городской осени. Они на прогулке: солнечный день, оба ярко одеты – Иосиф в элегантном пальто и мягкой шляпе, она в бордовом с коричневым колонковым воротником, сидевшем на ней как влитое. Уже возвращались, подходили к ее дому, как Иосиф, вдруг что-то вспомнив, метнулся к телефонной будке. Набрал номер, заговорщицки поглядывая на Марину. Когда автомат проглотил монетку, Иосиф сказал в трубку всего два слова:

– Джейкоб, привет!

Сказал это, чуть рисуясь перед Мариной, будто играет сейчас роль в цветном заграничном фильме, где некто Джозеф в дорогом пальто звонит какому-то Джейкобу. Долго слушал невидимого собеседника, который, очевидно, докладывал важное. В конце разговора, нетерпеливо замахав рукой, жестами выпросил у Марины клочок бумаги. Чуть замявшись – калечить эскизник у художников считалось дурной приметой – все же вырвала из него листок. Иосиф, преувеличенно кивая в трубку, что-то быстро в нем записал.

Закончив беседу, удовлетворенно взглянул на записку, быстро спрятал бумажку в карман. Взглянул на Марину загадочно, давая понять, что все это имеет прямое отношение к ней:

– Ну вот и все. Готово.

– Что именно? Кому ты звонил?

Но, лучась восторженной улыбкой обещания, Иосиф таинственно молчал.

И было ощущение чего-то переломного, какого-то счастья, что вот-вот нахлынет – но она все еще не понимала. Не понимала, когда привез ее на вокзал, и они отправились куда-то на электричке. Не понимала, когда шли по подмерзшему лесу, зябко подобравшему к небу ветви, и она посматривала на стоявшие меж стволов дома – а они были в Комарово, – такие старые, будто выросли здесь вместе с деревьями. Думалось, что он ведет ее в гости. К Ахматовой? Давно обещал познакомить – но, по большому счету, в тот момент было все равно. Шла за ним послушно, бездумно, просто наслаждаясь тем, что ее куда-то уверенно ведут.

Почти буднично прошли мимо забора, за которым угадывался дом с розовыми стенами, прошли как два самых обычных, озабоченных своей тропой пешехода. Прошли, как проходили до этого мимо сотен и тысяч других домов – в этом ли поселке, в других ли местах – но, рассмеявшись, он вдруг остановился. Взяв за плечи, развернул лицом к жилищу. Бросилось в глаза, как необычно, как радостно и нарядно оно выглядит. Просто и важно Иосиф сообщил:

– Знакомься, Мэри, наш первый дом. Здесь мы будем жить!

Смотрела на дачу недоверчиво – как все еще посторонний этому жилищу прохожий. Не верилось, что их скитания по закуткам привели сюда: просторное двухэтажное строение с застекленной верандой, огромный участок, на котором приветливо толпились молодые сосны. Отметила, как ладно звучал адрес – Комарово, улица Комарова («академика» можно опустить), дом один.

Дом будто врос в лес. И при этом рядом – начатки цивилизации: калитка глядела на пыльную клумбу, в кольце асфальтовой дорожки; в этом месте хорошо бы смотрелся гипсовый пионер с горном. Отсюда в разные концы поселка разбегались пять дорог. Или же сбегались: задержавшись у калитки, Ося горделиво отметил:

– Видишь? Какое удачное расположение! Все дороги ведут к нам!

Дом оказался пуст, ключ таился в условленном месте, под коробкой, старинный, потертый, с латинскими буквами на кольце, будто жилищу было лет сто, не меньше. Огромная прихожая, слева две комнаты, справа гостиная с кухней, лестница, уводящая на второй этаж. Прямо из гостиной двустворчатые двери уютно открываются на холодную застекленную террасу.

Не раздеваясь, даже не разувшись – «в Америке так не делают, Мэри!» – Иосиф по-хозяйски выхаживал по помещениям. Все же разувшись, она пыталась пойти вслед, за шумом уверенных шагов, но сразу отстала, как-то забылась в комнатах дачи – множащихся будто бы прямо на глазах. Впрочем, женское чутье быстро вывело в гостиную, соседствующую с кухней: просторное помещение с двумя диванами вдоль стен, один изрядно продавлен. Задержалась у трехстворчатого трюмо, оглядывала его внимательно, с легкой ревностью: чья-то помада, румяна… Сказал, что это будет их дом, но тут следы какой-то девицы… Квадратный стол посередине, накрытый опрятной скатертью, пара истрепанных томиков. Машинально взяла в руки – «История Древней Греции и Рима» Гуревича. И такое же дореволюционное издание Куна «Что рассказывали греки и римляне о своих богах и героях». Тут же тетрадка с выписками – явственно возник образ человека, готовящегося к экзаменам.

На стене – большая репродукция Вермеера: девушка, читающая у окна письмо. Рядом, приглашая к чтению иного рода, буднично пришпилен листок с машинописью, заголовок гласил: «Дачные правила».

Что ж, в этом доме наличествовали и правила.

Не поленился же кто-то, перепечатал на машинке текст из томика Чехова, буквы подразмыты – вторая копия перепечатки или даже третья. Верхняя фраза списка подчеркнута красным карандашом: «нигде нет столько опасности сочетаться законным браком, как на чистом воздухе». Невольно улыбнулась: сразу вспомнилось лето, мальчишка Иосиф, предлагающий себя в мужья.

Перешла на кухню с маленьким столиком для готовки придвинутым к нему стулом с забытой на спинке клетчатой рубашкой. Чайник на плите – показалось, что еще теплый; тронула рукой – так и есть. На этой даче определенно живут. И даже едят: из женского чулка, подвешенного за шкафчиком, интимно просвечивают луковицы. Под столом – фанерный посылочный ящик, доверху наполненный картошкой.

– А дачка-то – ого-го какая! Здесь, наверху, еще две комнаты, – крикнул Бродский, голос его звучал приглушенно, откуда-то сверху. Похоже, вовсю уже осматривается на втором этаже. Через минуту, куда-то переместившись, голос добавил: – Знаешь, здесь мы будем одни! Ну почти…

– Почти? Это как?

– Точнее, не совсем одни. Но наша комната лучше. Все же второй этаж. Виды, перспектива – хоть сразу за пейзаж садись! И вот что важно: если перейти через железку, то там, буквально через несколько домов, ты найдешь и великую старуху на троне!

Ахматову Иосиф называл за глаза именно так – со значением, и словно бы с большой буквы. Но сквозь трепет обожания пробивалась и нотка насмешливости – как у многих молодых перед стариками. И было в этом что-то еще, кажется, поэтическая ревность. Ведь она – глыба, пусть и в стороне от литературных дорог, но сам он – никто.

– Так она здесь? Будет приезжать?

– Это вряд ли, – сказал Иосиф, – зимой в Комарово ни ногой. До ужаса боится сквозняков, а дачка у нее – одно название. Будка и есть!

Марина чувствовала разочарование: хотелось уже познакомиться, хотелось ее рисовать. Мерила шагами нижний этаж, и все сильнее возникало ощущение, что здесь кто-то давно и плотно обжился, – словно они вторглись без разрешения в чужую жизнь. Вот две пары туфель в прихожей – и одна из них, конечно, женская – смотрят уверенно мысками в сторону двери. Крикнула в гулкую пустоту:

– И все же. Кто наши соседи?

Молчание на втором этаже. Она добавила:

– Знаешь, зимой верхние комнаты на таких вот дачах – самые холодные.

– Джейкоб. Нашим добрым соседом будет Яша Виньковецкий, – наконец ответил он.

– Хозяин?

– Нет, тоже снимает. Славный парень, художник, большое будущее!

Фраза из пространства дальних комнат прозвучала как-то автоматически, обреченно. Должен, должен верить в будущее, в своей стране, но не верит – ни в его, ни в свое собственное.

И через паузу:

– Холодно?! Да ты посмотри, какая тут роскошная печь!

Печь была и в самом деле внушительной – с изразцами, уходящими на второй этаж.

– Так чья это дача, Иосиф?

– Ну какая разница?! – сказал с возмущением, почти прокричал и тут же сдался: – Бергов. Раиса Берг, известный академик, как и ее папаша. Дружна со старухою. Собственно, потому-то мы и здесь.

Наконец, показался на первом этаже и сам, уже без пальто.

– Скажи-ка лучше, где этот твой Джейкоб? Почему не встречает гостей?

– Приедут только завтра. Вот, смотри, нам уже пишут, – он протянул открытку.

Прочитала вслух:

«Располагайтесь. Чувствуйте себя как дома, – фраза подчеркнута. – Ждите завтра».

И да: написано было, без сомнения, женской рукой. Что ж, мило. Приветственно.

– Так он с женой?

– Динка, славная девочка… Нет, они не расписаны. Но пожалуйста, не затрагивай в разговорах данный вопрос.

– Конечно, не буду. С чего ты взял?

– Болезненная для них тема, и весьма… Дина напирает, жаждет определенности. Джейкоб готов уж вешаться.

А вечером заявился тот самый кот – замяукал по-хозяйски у двери. Когда отворили – пушистым ветерком устремился на кухню, не смущаясь незнакомых людей, – и совершенно растроганный Иосиф бросился за ним вслед. Там, на кухне, он гремел какими-то тарелками, вскрикивал, счастливый: «Нет, ты только взгляни, взгляни на этого наглеца! Мэри?!»

В первую ночь на даче Иосиф, вымотавшийся за день, за какие-то мгновения сдался сну. Марине же не спалось. Спустилась на первый этаж выпить воды – в геометрии ночных теней гостиная с примкнувшей к ней кухней предстала иной, и будто знакомились вновь. Явился из тьмы, ткнулся с урчанием в ногу и вновь растворился в темноте кот. Снова книжки с римскими мифами, особо выпуклые в ночном свете и будто бы сдвинутые кем-то к краю стола (конечно же, показалось). Присев на диван, пила задумчивыми глотками из бокала с полустертым серпом: Осе понравилась бы его полустертость. Серпы в этой стране – они везде, но этот словно бы неживой. Подумалось о молодом художнике, обитавшем здесь с подругой – он казался мифом; почему-то сложно было представить, что в некий день у этого стола они сойдутся лицом к лицу.

И вот еще что. Какие истории, какие мифы ждут здесь ее саму?

2.

Переехав в Комарово, Марина наконец-то почувствовала покой – впервые за последние годы. И можно уверенно говорить, что обрела она его именно здесь или, если быть точным, дом стал веской тому причиной.

Впрочем, ощущение спокойствия пришло не сразу – не в тот первый день, когда осматривали дачу, и она постепенно свыкалась с мыслью, что будут здесь жить. Впервые – вместе. Впервые – в еженощной слитности тел: она будет гасить по вечерам лампу, а потом проскальзывать под оделяло к своему мужчине, в их постель у темного окна. Это спокойствие явилось к Марине и не на следующий день, когда, проспав назначенный час – сказалось отсутствие будильника – после суматошного бега по лесу они упустили комаровскую электричку: первое из славной череды их последующих опозданий. Казалось бы, какое отношение утренняя беготня может иметь к умиротворению, но нет, нет: несмотря на всю свою суетность, сценка на станции, в общем-то, была такой будничной, по-своему семейной, влекущей в покой.

Но обрела она его, это спокойствие – все же позже, позже.

На дачу Бергов они вернулись через неделю, уже с вещами, уладив последние формальности. Главной из которых, лично для нее, стала необходимость унять грандиозный семейный пожар, вспыхнувший от известия о переезде дочери в самостоятельную жизнь: в Комарово, да еще с Бродским. Мать сразу в крик, обида на два дня, но потом принятие и покорность. Отец весомо поддержал супругу выразительнейшим молчанием, но, когда провожал Марину на вокзал, сдавать дщерь на руки другому мужчине, был почти спокоен. Общались как в прежние времена, словно и не было в ее жизни никакого Бродского. Марина не скрывала радости: не могла, не могла она уехать в свои дачные приключения со скандалом!

Впрочем, в Комарово в тот день они с Бродским попали разными поездами. Так было договорено. Ося уехал «on recon», или на разведку, еще утренним составом (к вящему облегчению отца, категорически не желавшего пересекаться с «женишком» на вокзале), Марина же в свой путь отправилась ближе к вечеру. В электричку вселилась как праздная туристка, чемодан на полу, сумка на сиденье рядом. Вагон был неполон, наискось сидела дама лет сорока, одна из тех, что обменяла свою красоту и молодость на двух стремительно подрастающих детей. Отпрыски, побросав верхнюю одежду на сиденье, поднимая галдеж, толкались у подмерзающего окна, а женщина, замерев, будто выпав из пространства, смотрела на сыновей с тихой сосредоточенностью. Смотрела недоуменно, смотрела так, словно летняя электричка утром промчала ее молодой, а вечером возвращает в зиму уже с двумя детьми. Поезд замедлил ход, подъезжая к очередной станции. Мальчишеский гвалт усилился, они радостно запрыгали у окна: вслед за составом бежали к перрону, на последнем дыхании, две хорошо укутанные тетушки – веселясь и уже понимая, что, наверное, успеют.