Бродский, Басманова, третий

Раскрылись двери. Брезгливо оглядывая места, в вагон вошла девушка. Следом женщина под пятьдесят – теплый спортивный костюм не скрывал хорошо сохранившейся фигуры – она вела на поводке мускулистого пса, и тот, конечно же, сразу сцепился с кинувшимися к нему пацанами. Хозяйка животного с трудом оттащила своего подопечного, мать же почти не шелохнулась.

– Внимание, маневры четные, – провозгласил над станцией женский металлический голос, прохладный и отрешенный.

И кажется, здесь-то, в минуты, пока стояли на станции, Марина и почувствовала, как рядом словно бы кто-то присел. Как что-то ее обняло – невидимое, теплое, мужское. И она приникла к этому бесплотному плечу, ощутила поле долгожданного, дорожного – дорожного ли? – покоя. Она уже едет. Вот ее чемодан. Скоро она возляжет с Иосифом, и не нужно будет заводить будильник на утро. Им словно бы удалось отгрызть у времени свой собственный кусочек вечности – и теперь можно просто замереть.

Поезд тронулся. По другому пути, плавно набирая ход, их стала обгонять другая электричка. У окон – люди с желтыми, измученными лицами, словно запертые в железной клетке без права выхода. Гикнув, соседний состав ускорил бег, увозя своих пленников – и Марине на мгновение показалось, что среди его усталых пассажиров были и они с Иосифом: из той, прежней версии себя.

Бродский ждал ее на перроне. Огромный тулуп до пят, из-под которого торчали еще осенние ботинки, нелепо-торжественная осанка, при этом без головного убора – Иосиф напоминал одного из дореволюционных станционных смотрителей, что встречали поезд из Петербурга. Стоял, не шелохнувшись, цепко всматриваясь, перебирая взглядом замедляющиеся окна электрички. Дернулся было, когда Марина шагнула из вагона – под ногами хрустнул первый зимний ледок – но пересилил, пригвоздил себя к перрону. Сразу возникло ощущение – что-то задумал. Был подчеркнуто недвижим, пока шла к нему – нарастающее возбуждение выдавала лишь ширящаяся по мере ее приближения улыбка. В глазах витает какой-то вопрос. Чмокнулись, но чопорно, неловко, будто за ними наблюдали, и им было до́лжно исполнить сцену приветствия. Быстрым шагом, почти без разговоров, в каком-то чуть ли не супружеском согласии – будто свершали нечто привычное, ежевечернее – отправились по протоптанной тропинке от станции к даче. Им встретился лишь велосипедист, неожиданный в этом декабре, проскользнувший вдали, в столах дерев – бесшумно, как тень собаки.

Проследил глазами ездока, Иосиф наконец выдохнул:

– Можно спрошу?

Значит, правильно показалось – встречал с вопросом.

– Ход моей мысли покажется тебе идиотским.

Иосиф будто бы даже заелозил под тулупом, готовясь к следующей фразе:

– Что тебя ко мне привлекло?

Марина смешалась – и более от насмешливой резкости, с какой вопрос был задан. Такое у него бывало – приправить серьезность перчинкой насмешливости, сбить нежданный пафос. И ведь никогда прежде не задавался ничем подобным. Ей вообще казалось, что для Иосифа их отношения были словно бы данностью, словно бы предопределены.

– Ответишь? Давно хотел спросить.

И хотелось сказать – отчаяние. Бежала от двух, прибежала к тебе. Но опустила, даже отпустила, забыла фразу навсегда – ведь обидится. Ответила, как бы шутя:

– Мне показалось забавным.

– Что именно?

– У тебя нет образования. Да и у меня. Два просвещенных неуча. Их толпа, мы двое – и стоим в какой-то далекой от них стороне. Поначалу мне казалось это смешным.

– А потом?

– А потом – залипла.

– Влюбилась?

– Залипла, залипла.

Усмехнулся недоверчиво, затих на оставшийся путь. И что же он хотел услышать? Ведь глупый, право, вышел у него вопрос.

На зимней даче все было готово к торжеству: натопленная печь, Виньковецкий со своей подругой, уставленный тарелками стол. Был даже кот, серым пунктиром скользнувший под ножку стола и тут же растворившийся в пространстве. Невысокая, ладная девушка выпорхнула навстречу, как выбегают на сцену. Кокетливо выгнула ладошку:

– Киселева! Дина.

Пробило легкой искрой от соприкосновения рук.

– Диана. Это Диана, – сказал сзади Ося, принимая у Марины пальто. Сказал приглушенным голосом, явно любуюсь.

– Охотница, – не без дерзости изрек высокий молодой мужчина, проявившийся рядом с девицей: как догадалась Марина, это и был тот загадочный Джейкоб из телефонной трубки.

3.

На правах старожила застольем правил Джейкоб. Выставив на стол бутылку шампанского, грозно шагнул в темный проем соседней комнаты за бокалами – в темноте жалобно звякнули дверцы серванта. Не без укоризны взглянув на Диану, начал энергично их протирать. Та встрепенулась: «Давай я!» – «Оставь, я сам». Снимая фольгу с игристого, скептически, косо взглянул на посудину водки с бело-зеленой этикеткой, что успел было выставить Ося. Шипучку забыли охладить, словно бы с наслаждением рванулась она из горла – едва успели подставить бокалы.

Диана вела себя игриво, будто слегка пьяна – вдруг куснула себя за руку, облитую вином, после и вовсе ее облизала. Потянувшись к Басмановой, с наслаждением принюхалась и к ее рукаву, мокрому от игристого:

– Чувствуете, как пахнет? И ведь даже не шампанским, нет. Новым годом! Скоро – Новый год! Новое время! Ура!

Победный клич повторил за ней лишь Иосиф. Яков молчал с выразительнейшей нервной ухмылкой. Марина чувствовала себя не в своей тарелке от скрытого противостояния, разгоравшегося на ее глазах. Пожалела, что не крикнула «ура» вслед за девушкой, ведь действительно – сразу дохнуло праздником. И не столько даже от пролитого шампанского, сколько от беззаботного поведения Киселевой.

Выпили шипучего, закусили вкуснейшим салатом – горячая картошка, постное масло с луком, помидоры. Рецепт был местный, комаровский. «Келломяковский, – вставил Иосиф, давая понять, что он здесь вполне уже свой, – едал я этот ваш салат, и не раз». Изобрел его один из здешних обитателей – «мы вас к нему обязательно сводим, у него еще вкусней выходит»

– Не ходи, не советую, – опять вклинился Ося. – Мутный тип!

На него зашикали:

– Ты все попутал. То не Гитович, а Лихачев!

– К Лихачеву можно. Да я и сам тебя к нему свожу, пожалуй.

После салата, опустив суп, «еду пролетариата, my friends, но не поэта», ожидаемо перешли на котлеты, которые так любил Бродский.

– Оные, заметь, тоже едва ль являются трапезой аристократа, – ехидно заметил друг.

– Отчего же? – быстро возразил Иосиф. – Пожарские котлеты, что подавали в трактире под Торжком, воспеты самим Пушкиным.

Под мясное сам Бог велел перейти на водку: московская, особая, предпочитаемая Иосифом. На осторожный девичий вопрос: «А можно, после шампанского-то?» был уверенный ответ, в два мужских голоса: «На повышение градусов – можно». Все же опасаясь утренних последствий, несколько глотков сделала и Марина. Сидела сытая, томная, захмелевшая, снисходительно поглядывала на стремительно пьянеющего Осю. Не любила его во хмелю, все эти начинающиеся бравады, но сегодня – пусть, пусть.

Меж тем назревал диспут:

– Свобода – это частичка власти, которая у тебя есть, – повышая голос, вещал Иосиф. – Власти, которая наделяет тебя правом ответственности за ситуацию на землях, где обитаешь. Если нет этой малой частицы власти, нет ответственности, если за тебя решают другие – ты не свободен. Это означает, что частицу твоей власти присвоил кто-то другой. И именно он решает, как тебе и жить.

– Но жизнь – игра!

Джейкоб выглядел благодушным, даже расслабленным. Кажется, он был расположен более играть в слова, чем спорить ими всерьез. Бродский отвечал, не задумываясь:

– Свобода в таком случае – это право участия в установлении правил игры. Если ты к этому непричастен – ты несвободен. Ибо твою судьбу определяет кто-то другой, – и настойчиво повторил: – Другой, другой!

В дыму спора и сигарет Ося пытался выглядеть внушительным, но на деле смотрелся смешно: от алкоголя в движениях его рук начинала сквозить подростковая резкость – и эта будто бы незрелость в членах трогала. Совсем еще мальчишка. Мой, мой мальчишечка!

Кто-то коснулся ее плеча, она увидела неожиданно трезвые и серьезные глаза Дины:

– Может, на воздух? Подышим?

Завернулись в два огромных овчинных тулупа, нашедшихся в прихожей, со знакомым еще со станции кислым запахом. Диана крутанулась перед зеркалом, и Марина невольно залюбовалась девушкой – была в ней природная юркость, кошачья ладность движений. Вышли на крыльцо – в первых ошметках снега, помеченных уже лапой кота. Спутница взглянула на нее, на себя – и покатилась со смеху:

– Да мы тут с тобой, как две овцы на морозе!

Так и перешли на «ты». Почти внезапно Киселева произнесла с горечью, практически вывалила на нее:

– Едва добилась, чтобы прибыть к вашему новоселью. Яшка не позволял. Представляешь? Тут Иосиф с любовью всей своей жизни. И нет, ты не отнекивайся, все так говорят! Все! А Яша мне: «Твое появление будет не совсем уместным». Нет, каково?

– Вы разве не вместе живете?

– Я тут только наездами! Мечу территорию, как могу! И всегда нужно договариваться с Яшкой. Заявляет мне вчера: им-де, возможно будет не совсем удобно! И обрати внимание на это словцо: возможно! Он даже не знает точно. Разве я вас как-то смутила?

– Нет-нет, нисколько!

– Вот! И мне так кажется. Никак не пойму, то ли это от его природной чрезмерной деликатности – склонен додумывать за людей то, чего у них и в мыслях нет? Или же неудобная на этой встрече для него я сама?

Задрожав телом, сбежала с веранды: «шампанское рвется на выгул!» Без смущения заголив ноги, с наслаждением присела тут же, у куста мерзлой травы. Спросила мечтательно, громко:

– Твой-то зовет замуж?

И была в таком поведении недоступная, но приятная для Марины легкость. Доверчиво откликнулась, подстраиваясь под простоватые интонации ее речи:

– Зовет!

– Мамка его не встревает?

Задумалась, вспомнив и вновь пережив неприятную сценку на коммунальной кухне.

– Полагаю, Мария Моисеевна против. Да и Александр Иванович тоже, конечно.

Динка вернулась к ней на веранду, встала рядом, плотнее укуталась в тулуп.

– Значит, Оська готов остепениться, – сказала с двусмысленным хохотком. – Это хорошо. А ты?

Марину утомляла уже беседа, нежданно перешедшая к личному. Продолжать ли? Но ведь и развернуться теперь нельзя – обидится. А если продолжить – начнется ненужный разговор, где, вероятно, ей нужно будет оправдываться, пояснять свою позицию.

И это было сложно.

Иосиф еще с весенних месяцев звал ее замуж – растерянная, не знала, что и отвечать. Поначалу в шутливом тоне – удавалось шуткой же и отбиваться. Но затем неожиданно и как-то нелепо сделал ей предложение – и сделал всерьез. Летом, на прогулке, на которую заявился в лучшей рубашке, в самый разгар зноя. Стояли на берегу канала, он бледнел, запинался, обливался потом – выглядел жалко. И она ему, разумеется, отказала. В конце прогулки, прощаясь, уточнила: «Давай оставим на потом все эти матримониальные планы? Хорошо? Мир?»

Он бы повторил свое предложение вновь, да и почти это сделал – но оборвав его, оборвав почти грубо, настояла быстро, пока не успел обидеться: она ответит. Даст ему знать – и это будет скоро, скоро. И намекнула, что решение будет скорее положительным – да, положительным. Но до этого дня молчок, хорошо? Не нужно уныло бомбить предложениями, не терплю. Ты ведь это понимаешь, да?

Его попытки понять, хотя бы приблизительно, когда она озвучит решение – через месяц, два, через год – решительно пресекала, но только потому, что нечего было отвечать: и сама еще не понимала, не разобралась в себе.

Нет, любила.

Но отказала, не раздумывая: рано, рано им было переводить свою любовь в режим семейного быта и дрязг. Да, Иосиф – не время впрягаться в это постылое, равномерное ярмо супружеской жизни. Ну и родители: не начинать же войну, в конце концов, сейчас она просто не готова.

И все же много размышляла об этом вероятном замужестве – было так чудно для нее, непонятно. Не видела себя женой. Вот никак. Совершенно! Хотелось любви – но не мужа. Боялась лишь одного: как бы отказ не осложнил отношений…

Но обошлось.

Нет, понимала, что когда-нибудь выйдет замуж. Но сейчас ли и, в конце концов, за него ли – что будет с чувствами поэта, по слухам ветреного, через год? У них есть решительно все, какое-то счастливое равновесие в отношениях. И брак – да что угодно, любая сильная перемена в жизни – это такая вещь, что способна лишь нарушить баланс.

Но вот осенью, перед переездом в Комарово – забрезжило.

Словно бы проснулась однажды, словно бы услышала дальний зов – возникло вдруг чистое, ясное стремление стать женой. Вступить в брак вот с этим смешным нервным поэтом. Несколько дней прислушивалась к себе, изумленной – желание не проходило, пожалуй, даже усиливалось. Она не без веселья взглядывала на Осю, наслаждаясь переменой в себе, такой для него долгожданной – и его неведением. «Что? Что ты так на меня смотришь?» – спрашивал он. – «Нет-нет, ничего!» – отвечала с внутренним смехом.

То-то будет для него новость.

Сразу решила, что ничего ему говорить не будет. Наслаждалась этим новым чувством в одиночку. И наверное, ждала какого-то момента, торжественного, может быть, особого – ну не вываливать же это на него буднично, за ужином… О, нет-нет, только не за ужином, не в будний день, и не вот так банально. Это должен быть день особый, памятный! Но и сама еще не понимала, какой…

А вообще, свадьбы хотелось – майской. Маяться всю жизнь не боялась – ох уж эти мещанские предрассудки. Но хотелось вот этой ясной прозрачности воздуха. Хотелось тепла: уже настоящего, но еще первозданного. Тепла, только-только нахлынувшего на город – а не того обрыдшего, как это бывает летом. Когда с благодатью впитываешь в весенний день солнечный жар всей кожею, уверенно понимая, что щедрости светила в этот год будет еще много. Хотелось синего неба над головой, хотелось какой-то вьющейся под ветром фаты… Хотя нет, не будет этой глупой фаты. Не знала ничего о своем наряде, не думала еще, но фаты – мещанство! – точно не будет.

Не знала еще, когда ему скажет, но знала другое – в следующий год, в мае, они поженятся. Но прежде, прежде – должен быть момент. Это будет какой-то особенный день. Будет порыв. Искра – пьянящая, бьющая в голову. Бросится к нему. Захочется обнять. Вот тогда-то и скажет ему заветное «да» – но пока сама даже не знает, когда будет этот день…

Вот как было у них с Иосифом. Непросто. Многослойно.

И как это объяснить своей собеседнице? Да и надо было ли? Сказать ли ей что-то вроде «я еще не готова»? Стояла, обдумывала, подбирала слова… Кисилева поняла это, кажется, по-своему:

– Не думала, что скажу это про своего Яшу, но должна, должна сказать…

Сделала паузу и огорошила Марину:

– Зря вы сюда приехали!

– Это почему еще?

– Опасайтесь Виньковецкого! Нет, правда. Знаешь, какие он мне стихи читает?

– Нет.

– Вот, послушай!

Маленькая Дина встала в позе чтеца, красиво сложила ручки на тулупе, и прочла с выражением:

Как хорошо, что некого винить,

как хорошо, что ты никем не связан,

как хорошо, что до смерти любить

тебя никто на свете не обязан.

Как хорошо, что никогда во тьму

ничья рука тебя не провожала,

как хорошо на свете одному

идти пешком с шумящего вокзала.

Дочитав, посмотрела на нее почти с обидой:

– Ну, каково?

– Кто их написал?

– Да Иосиф же твой! Иосифа цитирует! Мне уже двадцать пять! Почтенная старая дева, все подруги – с детьми. К родителям в деревню спокойно приехать не могу – все с вопросиками, когда, Динка, когда? И ответить мне им нечего. Я замуж хочу! А он мне в ответ вот такие стихи читает. На Иосифа кивает…

– Но ведь любит?

Заговорила страстно:

– Говорит, что да. Да! И еще раз «да». Но терять «сердечную свободу» свою – не желает. Мол, не хочет разделять, как собственную кожу, ни с кем свою судьбу. Твердит, что человек должен охранять себя – стремиться ввысь. Я отвечаю ему – и куда? Один? Всегда один? А он мне – не хочет, мол, привязываться ни к одному лицу, будь оно самым любимым-разлюбимым. Хочет независимости для себя – и хоть трава не расти.

И почти сразу схватив ее за руку и уцепившись крепко, горячо зашептала:

– Поговори с ним, Марин? Может он тебя послушает? Тебя, женщину? Ты как-то на него воздействуешь, он словно замирает перед тобой – я почувствовала сегодня!

Марина смотрела на собеседницу: легкая безуминка во взгляде, и более – во влажной улыбке. Отчаянность ее облика по-своему сейчас трогала, влекла.

– Ведь если действительно любит – нельзя, нельзя так с любимым человеком! Скажи ему: ведь и Иосиф – а какой кремень был! – даже он передумал. Даже он жениться решил…

– А если не выйдет? Знаешь, послушала тебя – и мне страшно.

– Почему это?

– А если не любит? Притворяется? Чужому человеку легче в правде открыться. Разоткровенничается – и выложит всю подноготную. И что мне тогда тебе говорить? Правду? Или лгать? Я не могу – не терплю лжи, тем более в делах сердечных…

Диана смотрела на нее в долгой паузе, ошарашенная мыслью, которую гнала от себя – что Яков, возможно, и не любит ее вовсе. После расплакалась, ткнувшись лицом в ее тулуп. Марина попыталась успокоить девушку, набрасывая наспех фальшивые слова:

– Хорошо, я поговорю, поговорю с ним. Конечно же любит, я вижу это, чувствую…

– Правда?

– Абсолютная.

Кажется, им обеим стало жарко в этих тулупах. Марина бережно оттирала соседке лицо от слез и ругала себя, бесхребетную – ну вот зачем она ввязывается? Что она скажет Виньковецкому, этому, судя по всему, чурбану бессердечному? И ведь действительно – всякое можно услышать в ответ.

4.

Прошла неделя совместного проживания под одной крышей, а с пресловутым «Джейкобом» они еще были на «вы», и Марине это нравилось. Так было проще: ведь не друзья же и не будут. Быстрый переход на «ты», предприми тот попытку, покоробил бы (Динка не в счет. Динка – это Динка); и ведь на деле это даже отдаляло. Есть что-то неприятное в искусственной попытке сближения – быть на «ты» с человеком, который тебе не близок. И уже не станет: отношения были испорчены скоропалительным переходом как бы к близкой, но, по сути, к поверхностной дружбе.

А вот безопасное «вы», напротив, расслабляло; уютно, незаметно, понемногу, но это сближает – если конечно, человек пришелся по нраву. А Яша, серьезный, рассудительный, ей, несомненно, нравился… И казалось, что пока они на «вы» – разговор, обещанный Дине, будет наладить проще, проще.

Вот только он все никак не начинался.

Несколько дней не понимала, как вообще может исполнить свое опрометчивое обещание. Как подступиться к Виньковецкому? С каких слов начать? Что она ему скажет? «Ваша Диана – прекрасная девушка, не желаете ли, Яков, взять ее в жены»?

Динка периодически прорывалась на дачу, кидала вопросительные взгляды. Марина делала знак – нет, еще не поговорила.

В вечер новоселья Динка вернулась со двора распухшая, зареванная – и внезапно размякшая. Будто бы наконец опьянела – с опозданием в час или два, когда прочие начинали уже трезветь. На расспросы возлюбленного отрицательно мотала головой, лезла обниматься, через спинку сиденья, Виньковецкий едва успевал уворачиваться от ее мокрых поцелуев.

После этого случая Яков словно огородил свою девушку от Марины, и опекал плотно, поговорить наедине почти не получалось. Общались только на публике. Марина чувствовала, как Дина благоговеет, трепещет перед любимым, – ведет себя, словно провинившаяся его тень. Перед отъездом она снова взглядывала на Марину, уже умоляюще, и та снова делала знак: да, поговорит. И решительно не понимала, как. Прокручивала в голове возможные первые фразы – получалось рыхло, беспомощно.

Но вот этот день настал: оттягивать дальше нельзя. Сейчас или никогда. Остались на даче с Джейкобом одни, нужно было лишь найти повод завязать разговор… Виньковецкий приехал рано, привез из города свежих «пластов», и теперь с нижнего этажа доносились визгливые голоса негритянских певиц, похожие более на писк гигантского комара.

С холодеющим сердцем спустилась вниз. Яков сидел на диване, с раскрытым томиком в руках. И кажется, проще было бы начать с музыки, но начала с книг. Кивнула на римский профиль какого-то патриция, чтение лежало на столе:

– Ваше? Готовитесь к чему-то?

– Нет-нет, – ответил Яков. – Все это исключительно в целях самообразования. Могу и вам дать почитать!

Отказалась. Возникла пауза, лавиной размножилась в продолжительное молчание. Почти паникуя, Марина ляпнула первое, что явилось в голову:

– Пришла к вам за прощением.

– И за что же?

– На днях картошку пережарила…

Вообще это было правдой. У нее было что-то вроде дежурства, готовила то немногое, что могла, из того немногого, что нашлось на кухне. Кулинарный выход не удался – простейшее блюдо было бездарно провалено. Правдой было и то, что Виньковецкий ей сейчас не поверил, смотрел на нее внимательно, оценивая, что стоит за выпавшей из нее фразой.

– Не знаю, как это вышло. Только что была сырая, а вдруг уже угольки, – продолжала Марина, чувствуя, что пламенеет. Вышло глупо, вышло бездарно – ведь фальшивит. Уж лучше закончить беседу да подняться наверх. Но разговор все ж свернул на нужную колею – и инициатором был Яков. Вот только заговорил не о своих отношениях с Киселевой, а об их с Иосифом: и вряд ли Бродский его об этом просил. Впрочем, зашел Виньковецкий издалека – и настолько, что до нее не сразу дошло, к чему собеседник ведет.

– Знаете, а мне даже понравилось.

– Понравилось что?

– То, как безжалостно казнили вы картошку.

– Но почему?

– Умелая женщина у плиты – это как… – он улыбнулся: – Словно бы сирены в скалах ведут свою песнь!

– Причем здесь сирены?

– Не обидитесь? Рыба рыбе рознь, знаете ли… – Он сделал паузу, словно размышляя, продолжать ли – и сделал это решительно: – Вот сидишь на кухне с красивой женщиной, и от тебя требуется источать галантность, несмотря на всякие там вчерашние угольки, изрекать нечто витиеватое. А хочется солдатской прямоты.

– Что ж, валяйте!

– Для Оси вы черная дыра, та самая сирена со скал… Погибель! Вот что я вам скажу, должен был сказать. – Продолжая застенчиво улыбаться, он говорил жестко: – Домашняя еда, семейный уют – этим женщины и завлекают нас в самые глубины брака. Сирены, одно слово. Чтобы мужчина, как бы талантлив ни был, сгинул в его пучинах.

Помолчал, взглянул на нее оценивающе, добавил:

– И вот для Иосифа – вы и есть та самая гибельная его цель.

– Постойте. Несмотря на мои угольки? Да любой от меня отшатнется за такое.

– Так в вас другой огонь тлеет, вы другими песнями его влечете. И, кажется, Осю ничто уже не спасет. Он сейчас на корабле, на самом его носу, он жадно глотает морской воздух, а его посудина мчится на полных парусах к вашим скалам.

– Вот, значит, как вы обо мне думаете.

– Да, – просто сказал он. – Но вы – погибель не столько его самого, сколько его таланта. Знаете, не собирался вам этого говорить, и в мыслях не было, но рад что сказал. Даже полегчало.

Вот тут-то и настал час дачной подружки:

– А как же ваша Дина? И она сирена? И вас несет к скалам, так?

– Продолжать ли мне быть солдатом? – спросил он, как-то неприятно сощурившись.

Марина молча кивнула, хотя понимала, что, возможно, тот скажет сейчас про Киселеву что-то ужасное.

– Она – не сирена.

Растерялась. Ждала неприятного, а он почти выказал комплимент своей подружке.

– Поясните. Что со мной не так, по сравнению с ней?

Он улыбнулся.

– Это с ней не так! С ней! – и быстро добавил. – Но про это – молчок, договорились? Она, конечно, хотела бы – быть для меня сиреной. Как вы для Иосифа. Но от вас несет роком. А от нее – пахнет котлетами и только-то. Понимаете?

– Нет, не понимаю. Если она хорошая хозяйка – то значит сирена. Вы же сами утверждали?

– Для кого-то она была бы сиреной – несомненно. Для обывателя из предместий. Но не для меня. Она отличная хозяйка, вот только я-то к этому холоден. Иосиф в вас – пропадает. Я же в Диане – нет. Скорее, разочарован, хотя в целом она отличная женщина и превосходный товарищ мой. С ней хорошо, надежно. Но если расстанемся – а мы, вероятнее всего, расстанемся, и скоро – вкус ее котлет я забуду через неделю.

– Вы жестоки.

– Я откровенен, и только. С вами, с посторонним человеком.

– Но с ней мы несколько сошлись. Не опасаетесь?

– Что донесете ей? Совершенно нет. Вы человек другого теста, не тот, кто разносит по углам. Это же видно. Что касается наших последующих отношений с Диной – конечно, я не собираюсь причинять ей боль. У меня стратегия – засушить отношения. Они сами сойдут на нет, вот увидите, без слез и всех этих ваших болезненных драм. Она просто увидит, что я не тот – и сама меня бросит.