Яд превосходства

Марк вздрогнул так, что чуть не уронил пипетку, и обернулся. Томас смотрел на его установку с видом вежливого, академического любопытства, но в глубине тёмных зрачков плавала холодная искра подлинного интереса.

– Вы используете модифицированный метод Краусса для катализа? – вопрос прозвучал как точный разрез, вскрывающий самую суть процесса.

Марк на мгновение опешил, затем его лицо осветилось изнутри, словно его коснулось божество.

– Да! Но я изменил пропорцию фосфолипидов. Стандартный протокол даёт слишком нестабильный результат, словно обманывает сам себя.

– Рискованно, – заметил Томас без тени осуждения, просто фиксируя факт. – Но, если это сработает, выход возрастёт на… двадцать процентов.

– На двадцать семь, если быть точным! – с жаром поправил его Марк. – Я провёл расчёты, здесь вариабельность в вязкости…

И он понёсся в объяснения, захлёбываясь словами. Томас слушал, изредка вставляя точные, как лазер, вопросы, которые заставляли Марка раскрывать все новые пласты его открытия. Викки наблюдала, затаив дыхание, и видела, как в глазах Даркленда та самая искра интереса разгоралась в холодное, оценивающее пламя. Он видел не просто талант. Он видел ресурс.

Когда эксперимент увенчался ослепительным успехом, а кристаллы продукта заиграли в колбе чистыми гранями, Томас бесшумно поднялся. Проходя мимо, он на секунду замер, его тень упала на Викки.

– Впечатляюще, – произнёс он так тихо, что слова почти потерялись в гуле вытяжки. – У вас есть потенциал.

Он кивнул Викки – микроскопическое движение подбородка, сообщнический жест – и исчез за дверью так же бесшумно, как появился. Марк сиял, как ребёнок, нашедший клад. Пальцы всё ещё дрожали от адреналина.

– Ты слышала? Даркленд! Сам Даркленд сказал, что у меня есть потенциал! – он выдохнул это слово с благоговением.

Викки кивнула, пытаясь выжать из себя улыбку, которая казалась на её лице чужеродной, деревянной маской. Телефон завибрировал в кармане халата, и это ощущение было похоже на разряд тока.

Неизвестный номер: «Прогуляемся. 20:00. Главный вход. Возьми рюкзак».

Победа пахла не триумфом, а озоном после грозы и кислотной горечью предательства. Она была отлита из восторга в глазах Марка и холодной расчётливости в глазах Томаса. И Викки чувствовала её тяжесть где-то глубоко внутри – первый шаг, после которого уже трудно притворяться, что ты случайно оказалась рядом.

***

Сумерки в «Золотой Клетке» были не просто временем суток – они были состоянием. Воздух густел, превращаясь в сизую, подвижную субстанцию, в которой тонули очертания идеально подстриженных кедров и вычурных фонарей. В 20:01 Викки стояла у главного входа, вцепившись в ремешок рюкзака. Каждый нерв был натянут струной.

– Пунктуальность, – прозвучал за спиной голос. Низкий, бархатный, без единой шероховатости. Он возник как будто из ниоткуда – словно материализовался из сгустившихся теней. – Продолжаешь внушать надежду. Пойдём.

Томас развернулся и пошёл, не оглядываясь, и Викки последовала, чувствуя, как невидимая нить натягивается, ведя её через сумеречный лабиринт. Они ступали по гравийным дорожкам, и хруст под ногами казался неестественно громким в звенящей тишине. По обе стороны чернели неподвижные воды прудов, поглощая последние отсветы дня. В призрачном сиянии фонарей его профиль казался высеченным из матового мрамора – холодным, гладким и безжизненным.

– Твой протеже… Марк, – имя на его языке прозвучало слишком отстранённо, как кличка дрессированного животного. – Находчиво. Хотя нет, находчивость – это не то слово. Это уже интереснее, чем я ожидал. Подсунуть мне ключ к сложной химической головоломке… Я ожидал каких-нибудь сплетен, а это… это очень элегантно. Отдаю тебе должное.

Они свернули на узкую тропу, почти полностью скрытую свисающими ветвями плакучих ив. Они стлались фантасмагоричным занавесом, окутывая их в полумрак.

– Я не подсовывала, – возразила Викки, и её собственный голос резанул эту хрупкую оболочку молчания. – Я показала тебе талант. Разница есть.

– В моём мире, Викки, разницы не существует. Есть результат, – Томас коротко, беззвучно усмехнулся. – А результат таков: его протокол это идеальный фундамент. Для нашего… «семейного дела».

Он остановился и повернулся к ней. В тёмных глазах, казалось, плавали все тени этого парка, поглощая последние проблески света.

– Ты ведь знаешь, не так ли? – голос стал тише, интимнее, и от этого только страшнее. – О том, что мы производим? О том, что скрывается за благообразным фасадом фармацевтики?

Викки почувствовала, как сердце проваливается куда-то в бездну. Она кивнула, не в силах вымолвить слово. Страх сдавил горло – густой и сладкий, как патока.

– У каждой клетки есть выход. Мы просто научились открывать его быстрее других. И теперь мы… помогаем другим открывать их. Ненадолго. За соответствующую плату, – Томас сделал шаг ближе, и Викки почувствовала исходящий от него холод. – Ты хотела помощи. Доступа к правде. Я могу дать тебе это. Но помощь в моём мире – это всегда обмен. Ты принесла мне химика. Я дам тебе… первую главу твоего расследования.

– Держи, – он плавным, почти церемониальным движением достал тонкую папку.

– Это… всё, что есть? – её голос сорвался, выдав уязвимость.

– Это – начало, – поправил Томас. Его взгляд стал пронзительным, рентгеновским, будто он видел насквозь каждую трепетную мысль. – Официальные отчёты. То, что нашла полиция. Но будь осторожна, Викки. Правда – как наш продукт. К ней легко привыкнуть, но ещё легче – умереть от неё. Ты всё ещё хочешь играть? – в глубине тёмных зрачков мелькнуло что-то сложное – не то сожаление, не то предвкушение.

– Это не игра. Это моя жизнь.

– В «Золотой Клетке» это одно и то же, – он отступил на шаг назад, и тени тут же начали поглощать его силуэт. – Я держу слово. Ты получила то, за чем пришла. Мы в расчёте. Пока что.

Томас исчез – бесшумно, словно его и не было. Парк, ещё минуту назад бывший просто парком, вдруг стал слишком красивым, чтобы быть безопасным.

Викки не пошла в комнату. Она побежала, подчиняясь слепому животному инстинкту, прижимая к груди свою первую, отравленную победу, пока не ворвалась в убежище – заброшенную оранжерею на самом краю кампуса. Стеклянные стены были паутиной трещин, сквозь которые пробивалась уродливая, искажённая луна. Воздух был спёртым, пах влажной землёй, тлением и смертью забытых растений.

Викки остановилась, упираясь ладонями в колени, пытаясь отдышаться. Сердце колотилось так, будто хотело вырваться наружу. Только когда дыхание выровнялось, она достала телефон и развернула папку.

И ничего не произошло.

Мир не рухнул. Он просто замер.

Папка Томаса не взорвала её реальность – она тихо подменила её другой, серой и безвоздушной. Никаких прямых улик. Никаких откровений. Только сухие, безжизненные строки полицейского отчёта.

Волокна кашемира на скамейке в парке. «Вероятно, принадлежат предыдущим посетителям», – гласила сноска.

Показания садовника о срезанных белых розах. «Эмоциональная нестабильность пропавшей», – резюме психолога.

Вывод 50 000 долларов наличными. «Благотворительный взнос. Проверен, отклонений не выявлено».

Регулярные звонки на номер Лорен Вэнс. «Деловые контакты. К делу не относятся».

Это была стена. Каждый факт по отдельности – ничто. Даже меньше, чем ничто. Но вместе они висели в сознании Викки тяжёлым, бесформенным комом. Она чувствовала: здесь есть смысл – ужасный, неоспоримый, – но он ускользал, как вода сквозь пальцы. Она смотрела на строки, а видела только хаос.

Пальцы разжались сами собой. Телефон выскользнул и с глухим стуком ударился о каменный пол. По экрану поползла паутина трещин – точь-в-точь как по её сознанию: множество линий, не складывающихся в единую картину.

Из сжатого горла вырвался не крик и не плач, а тихий, бессильный стон, затерявшийся под сломанным стеклянным куполом. И запах… Он был везде – привкус незнания, сладковато-тошный – он исходил от этих бесполезных бумаг, пропитывал одежду и въедался в кожу. Запах тупика.

Комната встретила её оглушительной тишиной. Энни сидела на полу и перебирала свою коллекцию осенней обуви – дорогой, безупречной кожи. Она подняла взгляд – и все черты мгновенно застыли, сложившись в неподдельную тревогу. Энни вскочила так резко, что ботинок отлетел в сторону.

– Торрес! – её голос сорвался, потеряв привычную насмешливую ноту. – Да на тебе лица нет!

Она подошла ближе, и Викки почувствовала исходящее от неё тепло живого, обеспокоенного существа – такой разительный контраст с тем холодом, что сковал её саму.

– Что случилось? – Энни заговорила почти шёпотом, внимательно вглядываясь в лицо. – Даркленд? Что он тебе сделал?

Викки молчала, застыв у порога. Всё тело сжалось, будто пытаясь стать меньше, незаметнее. Папка в рюкзаке жгла спину, как клеймо – раскалённая метка стыда и ужаса.

– Энни… – её голос сорвался, превратившись в хриплый выдох. – А что, если… правда не освобождает, а хоронится за стеной, которую не пробить?

Энни не стала расспрашивать. Она увидела всё в её глазах – бездонный шок, немую боль, абсолютную разбитость. Рывком она развернулась к мини-кухне. Движения стали резкими, отрывистыми, почти злыми. Она с силой поставила чайник на конфорку, грохнула крышкой банки с заваркой. Звуки были грубыми, неровными – но живыми.

– Держись, – бросила она через плечо и сунула Викки кружку с тёмным, горько пахнущим чаем. – Знаешь, что я поняла, живя здесь? Иногда лучше жевать, чем говорить. А иногда… иногда лучше вообще закрыть рот и сделать вид, что ты слепой и глухой. Ради собственного же блага. Зачем тебе это, Торрес? – Энни села напротив, уставившись на свою, ещё не тронутую кружку. – Честно. Ты здесь. У тебя десятый этаж, отец-банкир… У тебя есть будущее. Зачем ворошить прошлое, которое всё равно не изменить? Может, оно… не просто так там лежит.

Слова были разумными. Именно такими, какими должен быть совет, желающей уберечь от боли. Но для Викки, с папкой, полной ядовитых намёков, лежащей в рюкзаке у двери, они прозвучали иначе. В сознании они отстучали чётко и безжалостно:

«Отступи. Не иди дальше. Не ищи».

Глава 6

Время перестало для Викки дробиться на дни – оно тянулось вязкой, выматывающей массой. Она жила так, будто наказывала себя за то, что всё ещё надеется. Утром – занятия, где она механически записывала лекции, не слыша ни слова. Днём – бесцельное блуждание по кампусу. А ночью – главный акт её личной драмы. Она нашла себе новое убежище: закрытый зал библиотеки на девятом этаже. Место для клубов по интересам. Вечерами он был пустынен. Здесь, в глухом углу между стеллажами с архивами научных журналов, Викки разворачивала свой личный ад.

«Этаж достиженцев», как его называла Энни, был другим. Он был аскетичным, но качественным. Кожаные кресла с потёртостями, столы из тёмного, прочного дерева с вырезанными инициалами давно ушедших студентов. Воздух пах старыми книгами, древесным лаком и слабым, едва уловимым ароматом кофе и человеческого упорства. Это было место, где положение зарабатывали. Ирония была жестокой: именно здесь, в святилище чужих амбиций, Викки хоронила свою веру в отца.

Викки раскладывала листы из папки на широком деревянном столе, будто собирала пазл, в котором половина деталей была от другой картинки. Пальцы, привыкшие к шершавой поверхности распечаток, скользили по строчкам, выискивая связь, которой не существовало. Даты звонков отца Лорен Вэнс она сверяла с данными телематики его автомобиля, показания садовника о срезанных розах – с выводом крупной суммы наличными. Круг замыкался снова и снова. Сколько раз – она уже не знала. Это был ритуал самоистязания: ожидание того самого щелчка, когда разрозненные точки вдруг сложатся в чёткую, неоспоримую линию.

Распечатка протокола осмотра легла в ладони. «Волокна кашемира… вероятно, принадлежат предыдущим посетителям». Шарф отца всплыл сам собой – та же мягкость, тот же оттенок. Совпадение. Всего лишь совпадение.

Она отложила листок и взяла выписку звонков. Колонка с номером Лорен Вэнс. «Деловые контакты». Может быть, новый партнёр. Может быть – пустота, облечённая в форму.

Она смотрела на разбросанные листы, и в голове крутились обрывки мыслей, не складывающиеся даже в подозрение:

мать срезала свои любимые розы – зачем?

отец снял крупную сумму – на что?

кто-то был с ней в парке – кто?

Викки схватила папку и швырнула её через всю комнату. Листы разлетелись белым веером, медленно оседая на паркет, так и не находя друг друга.

– Врёшь, – прошипела она в пустоту, обращаясь уже не к Даркленду или отцу, а к собственному бессилию. – Должна же быть связь! Я её почти чувствую!

Голос прозвучал жалко. Потому что она действительно не видела. Только совпадения, необъяснимые поступки и пустоты там, где должна быть ясность. Она опустилась на пол, прислонившись лбом к холодной стене. Внутри была пустота – не от знания, а от его отсутствия. От понимания, что правда рядом, но не для неё.

К третьей ночи сознание начало сдавать. Буквы в отчётах поплыли, и ей почудилось, что в их хаотичном узоре проступает лицо отца. Фраза «благотворительный взнос» отдавалась в висках тупым, навязчивым стуком. Она почти не спала, жила на кофе и отчаянии, которое разъедало изнутри, не давая ни ответа, ни покоя.

Именно в эту, третью ночь, её личный ад получил звуковое сопровождение. Сначала – приглушённые голоса. Они доносились из-за соседнего стеллажа с архивными подшивками по экономике. Викки насторожилась: она была уверена, что здесь одна.

– Хватит! – голос Оливера был сдавлен яростью, но он ещё держал себя в руках. – Ты всё время говоришь о связях, статусах, своих чёртовых этажах! Ты стала одной из них, Энни! А я говорю о музыке. О той, что останется, когда от твоего «Сапфира» и всей этой позолоченной помойки останется пыль.

– А ты так и остался наивным ребёнком, – ответ Энни прозвучал шёпотом, острым, как лезвие. – Ты правда думаешь, что талант сам по себе откроет двери? Их захлопнут перед твоим носом, если за ними не будет силы. Ты живёшь в этом мире, Оливер. Здесь играют по правилам. Хочешь бунтовать – делай это в «Подземке». Но не смей смотреть на меня свысока.

– Твои правила делают из тебя монстра, – его голос дрогнул. – Я не хочу быть твоим грязным секретом. Вещью, которую прячут, чтобы не портить образ идеальной бизнес-леди с десятого этажа.

– Мой статус – это единственное, что защищает тебя сейчас! Без меня тебя бы уже вышвырнули с восьмого этажа прямиком в подвал! Ты думаешь, твой талант для них что-то значит? Для них ты – развлечение. Диковинка. И ты быстро надоешь, пока я из кожи вон лезу, чтобы найти нужных людей!

Викки замерла, боясь пошевелиться. Она видела их тени – искажённые, сцепившиеся фигуры, отбрасываемые абажуром старой лампы. А потом раздался звук, которого она не ожидала: не пощёчина, не удар. Рывок, глухое столкновение тел о полки – и тишина, наполненная тяжёлым, яростным дыханием. Они не дрались. Они целовались – зло, резко, будто слова закончились и осталась лишь связь, от которой больно.

Из-за стеллажа вышел Оливер. Он двигался быстро, почти не разбирая дороги. Лицо было бледным, губы – припухшими, взгляд метался, будто внутри всё ещё продолжался бой. Он не заметил Викки – просто растворился в полумраке коридора. Секунду спустя появилась Энни. Рыжие волосы выбились из причёски, на губах темнела кровь, на щеках горели пятна. Её взгляд, острый и быстрый, как у загнанного зверя, мгновенно нашёл Викки, сидящую за столом. В нём не было паники – только мгновенная собранность.

– Наслаждаешься спектаклем, Торрес? – голос был хриплым, но насмешка уже возвращалась на своё место. – К счастью, вход для тебя был бесплатным.

Викки не ответила. Стыд за подслушивание смешивался с горечью собственного тупика, разложенного на столе. Энни тяжело выдохнула, и на мгновение её плечи опустились.

– Ладно. С меня на сегодня достаточно театра, – она махнула рукой. – Пойдём отсюда. Здесь пахнет старыми книгами и чужими проблемами. Хочу кофе и лицемерия. В «Сапфир».

***

«Сапфир» в этот час был почти пуст. Энни заказала два капучино, но, когда официант ушёл, свою чашку она лишь слегка отодвинула, так и не притронувшись.

– Ну? – она устало провела ладонью по лицу. – Выкладывай, Торрес. Ты выглядишь так, будто тебя только что переехали. И, судя по бардаку в библиотеке… – короткий кивок. – Поезд был фирменный. «Даркленд-экспресс».

Викки смотрела на пенку в чашке, наблюдая, как она медленно оседает. Сейчас всё решалось. Или довериться. Или окончательно замкнуться.

– У меня есть информация, – начала она осторожно. – Тяжёлая. Мне нужно с кем-то поговорить. И… – пауза. – У меня ощущение, что ты понимаешь, что значит жить с большими секретами.

Энни смотрела уже иначе – не как подруга, а как человек, привыкший считать риски.

– И что ты предлагаешь? – она сделала глоток воды. – Группу психологической поддержки?

– Тишину, – Викки подняла глаза. – Я сохраню твой секрет. А ты – мой. Каким бы он ни оказался.

– Ты понимаешь, на что ты подписываешься? – Энни медленно поставила стакан, негромко постукивая пальцами по стеклу. – Здесь информация – это оружие. Ты вручаешь мне клинок и подставляешь собственное горло.

– Я понимаю, но у меня нет выбора. Я одна.

Они смотрели друг на друга через стол – две девушки, запертые в клетках собственных тайн. И в этот момент между ними возникла новая, хрупкая связь. Не дружба. Не доверие. Нечто более прочное и более опасное – пакт о взаимном ненападении.

– Хорошо, – Энни кивнула, медленно, словно принимая условия сделки. – Что ты хочешь знать?

– Я… я, кажется, и так это понимала. Просто не хотела называть вслух.

– Понимала – что?

– В «Подземке», – Викки говорила тихо, почти осторожно. – Я заметила твой рюкзак. Подумала совпадение. А потом, на той встрече с Кристиной, когда я спросила тебя об Оливере… Я заметила, как ты сжала бокал.

– Чёрт, – выдохнула она с короткой, почти болезненной усмешкой. – А я решила, ты просто мечешься, хватаешься за всё подряд.

Она помолчала собираясь.

– Ладно. Да. Оливер, – имя прозвучало просто, без театра. – Мой самый невыгодный актив и единственная роскошь. Мы с пятого. Оба. Только я пошла туда, где платят и считают. А он – туда, где верят, – Энни говорила спокойно, без привычной бравады. – Я поднималась, пачкая руки и пересчитывая деньги. А он был уверен, что талант сам всё исправит. Когда я оказалась на десятом – он сказал, что я продалась. Когда у его группы начало получаться – я сказала, что он ребёнок. Мы ненавидим взгляды друг друга. Но когда я устаю быть сильной, а он – быть гением, мы оба вспоминаем, как пахнет воздух на пятом этаже. Пылью. Отчаянием. И тем страхом, что туда можно вернуться.

– Почему вы скрываетесь?

– Потому что здесь даже любовь должна быть стратегической. Наша в расчёты не укладывается. А за всё настоящее здесь бьют точнее всего.

Теперь Викки понимала. Их поцелуй в библиотеке был не просто страстью. Это была битва двух людей, которые одновременно ненавидят и нуждаются друг в друге, потому что только так они могут оставаться собой.

– Я сохраню ваш секрет, – твёрдо повторила Викки. Энни кивнула, принимая это без лишних слов.

– Теперь твоя очередь. Говори. Я вся внимание.

И Викки заговорила. Сначала неровно, словно спотыкаясь о собственные мысли. Потом быстрее – будто боялась, что если остановится, снова захлопнется. Она говорила о Томасе, о папке, о документах, о том холодном, выматывающем страхе, который больше не отпускал. Энни слушала молча. Только иногда брови едва заметно приподнимались, а в глазах вспыхивало неподдельное изумление.

– Чёрт, – выдохнула она наконец. – А я-то думала, что это у меня проблемы. И Даркленд… он просто отдал тебе это?

– В обмен на Марка. На химика.

– Элегантно. Грязно, но элегантно. Он знал, что это тебя сломает.

– А что мне теперь делать? – Викки сама не узнала свой голос. В нём впервые за долгое время прорезалась беспомощность.

– Варианта, по сути, два, – Энни откинулась на спинку кресла. – Либо забыть и жить дальше. Либо… – она сделала паузу, – либо идти до конца. Но, если ты пойдёшь – пути назад уже не будет. Ты готова к тому, что можешь найти?

Викки смотрела на свои руки. Они не дрожали. Внутри всё было пусто, но в этой пустоте родилось новое, стальное чувство – решимость.

– Я уже перешла точку невозврата, – тихо сказала она. – В тот момент, когда взяла папку.

Энни кивнула, как будто этого и ждала. Викки посмотрела на неё, на её безупречный макияж, скрывающий следы недавних слёз, на её собранную позу. Они были похожи в этот момент – две актрисы, готовящиеся к следующему акту пьесы под названием «Золотая Клетка». Только что они продали часть своей души за возможность поделиться этой болью. Но впервые за долгие дни они почувствовали облегчение.

***

На следующее утро всё было иначе – и в то же время ничуть не изменилось. Когда Викки вышла из душа, Энни уже стояла у кофемашины – собранная, безупречная, словно ночь вообще не существовала. Она молча протянула Викки чашку с только что налитым капучино.

– Спасибо.

– Не за что, – она пожала плечами. – Просто кофе.

В этих словах не было ни насмешки, ни тепла. Лишь фиксация нового порядка вещей. На первом занятии – политологии – профессор неожиданно объявил экспресс-опрос. Он тыкал пальцем в список, вызывая студентов. Когда очередь дошла до Викки, внутри всё сжалось. Всю ночь она провела с папкой, а не с учебниками. В голове была пустота.

– Теория рационального выбора Олсона, – требовательно произнёс профессор. – Основные постулаты.

Викки молчала, чувствуя, как краснеет.

– Проблема безбилетника, селективные стимулы и парадокс эффективности малых групп, – спокойно, почти лениво проговорила Энни с соседнего ряда, глядя в зеркальце, будто поправляя помаду.

– Спасибо, мисс Мэйлин, но я спрашиваю мисс Торрес.

– Она просто хотела уточнить формулировку, – Энни наконец посмотрела на него и одарила ослепительной, холодной улыбкой. – Викки прекрасно разбирается в теме. Мы обсуждали это вчера.

– Спасибо, – после пары Викки догнала Энни в коридоре.

– Пустяки, – отозвалась та, не замедляя шага. – В следующий раз, когда я опоздаю из-за встречи с поставщиком, прикроешь меня.

– Договорились.

Это был их новый язык. Краткий, лишённый эмоций, но безошибочно точный. Вечером того же дня Энни собиралась на одно из своих многочисленных «мероприятий». Она стояла перед зеркалом, надевая серьги.

– Ты не видела мой чёрный клатч?

Викки, сидевшая с конспектами, молча поднялась, подошла к шкафу и достала оттуда ту самую сумочку.

– Он закатился под мою кровать вчера, когда ты… вернулась, – сказала она, передавая сумку. В её паузе висело невысказанное: «…когда ты вернулась после ссоры с Оливером». В зеркале их взгляды встретились.

– Спасибо, – сказала Энни, и на этот раз в её голосе прозвучало короткое, почти незаметное облегчение.

Они больше не говорили о папке. Не вспоминали Томаса. Не обсуждали Оливера. Просто существовали рядом – в режиме взаимного прикрытия. Это не была дружба. Это было тактическое партнёрство. Тихая договорённость двух людей, которые знали друг о друге слишком много, чтобы быть врагами, и слишком мало, чтобы быть подругами.

Новый режим быстро стал рутиной. Поэтому, когда Энни предложила зайти в кофейню перед занятиями, Викки без возражений пошла следом. Но на полпути шаг сбился. Она вдруг свернула в сторону – и дальше шла уже одна, не в силах заставить себя идти на лекцию. Ноги сами привели её к старому стадиону – месту, где можно было остаться наедине с гулом ветра в трибунах и собственными мыслями. Викки села на холодную бетонную ступеньку, глядя на пустое поле, когда из-под трибун донеслись сдержанные, но яростные голоса.

– … и если я ещё раз увижу, как ты здесь впариваешь эту дрянь, разговор будет коротким. Понял?

Голос был низким, напряжённым, и Викки узнала его. Она сделала шаг вперёд, заглянув в полумрак. Джон стоял слишком близко к первокурснику. Тот вжимал в грудь потрёпанный рюкзак, будто он мог его защитить.

– Отстань, Джон, я просто…

– «Просто» не бывает, – перебил он. В его лице не было ярости – только выжженная, усталая решимость. – Ты знаешь, чем это кончается. Или хочешь проверить на себе?

Первокурсник, бормоча что-то несвязное, юркнул в темноту. Джон ещё несколько секунд смотрел ему вслед. Потом провёл ладонью по лицу, словно стирая с него чужую глупость и собственное бессилие. И только тогда заметил Викки.

– Торрес? – он нахмурился. – Ты в порядке? Выглядишь как призрак.

– Ты… Это же…, – взгляд соскользнул на его руку, где были зажаты несколько маленьких свёртков.

– Наркотик? – закончил он за неё. – Да.