Яд превосходства

– Как именно это работает? Что он делает с людьми?

– Решила попробовать? – в его взгляде мелькнуло презрение. – Работает просто. Сначала ты учишься ради кайфа. Потом – учишься, чтобы заработать на кайф. А в итоге ты уже не учишься и не кайфуешь. Ты просто существуешь, пока хватает дозы.

В этот момент из-за поворота трибун возник Томас. Не внезапно – неумолимо, так, будто он всё это время был частью маршрута и просто вышел в нужной точке.

– Трогательная забота о благополучии студентов с десятого этажа, – голос был ровным, без единой эмоции, и от этого становилось холодно. – Я впечатлён.

Он повернулся к Викки, полностью игнорируя Джона.

– Ты нашла себе нового гида? По этим… местам.

– С ней есть о чём поговорить, – Джон не отступил, но его поза изменилась, став собранной, как перед ударом. – В отличие от некоторых, я не торгую тем, что ломает жизни, – он бросил взгляд туда, где исчез первокурсник.

Томас наконец перевёл на него взгляд. Не презрительный, не злой. Абсолютно пустой – словно он смотрел не на человека, а на погрешность в расчётах.

– Я не торгую «этим», я предоставляю решение, – холодно поправил он. – Люди сами выбирают, какие проблемы им решать, – в его глазах вспыхнула искра холодного любопытства. – Ты опять ищешь информацию у посредников? Если тебя так интересует химия и механика воздействия, спроси у первоисточника. Или ты боишься, что я откажусь с тобой поделиться знаниями?

– Я тебя предупреждал, – Джон посмотрел на Викки с тяжёлым, почти отцовским разочарованием. – Но я вижу, ты уже выбрала, чьи обещания слушать. Деньги и власть пахнут убедительнее, чем эта дрянь. К ним привыкают быстрее.

Он бросил на Томаса последний, уничтожающий взгляд, полный немой, непримиримой ненависти. Затем, прежде чем уйти, он сказал Викки уже через плечо, всё так же тихо, но отчётливо:

– Когда надумаешь слезать с иглы его влияния – знаешь, где меня искать. Если, конечно, к тому времени ты ещё будешь способна отличить правду от очередной красивой сказки.

Джон ушёл, а Викки осталась стоять, прижавшись ладонями к шершавой бетонной стене. Она чувствовала себя глупо. Как будто все знаки были разложены с самого начала – и только она одна не умела их читать.

– Похоже, твой друг из народа не одобряет твоего любопытства, – заметил Томас, провожая его взглядом.

– Как ты меня нашёл? – сдавленно спросила Викки, не оборачиваясь.

– По запаху.

– По запаху чего? Денег? Проблем? – она наконец повернулась к нему, чувствуя, как по щекам разливается краска обиды и гнева.

– Отчаяния, – спокойно поправил Томас.

Викки фыркнула, отводя взгляд. Всегда эти словесные игры.

– Ты говорил, что расскажешь правду.

– Правда – понятие растяжимое. Но факты… – он сделал паузу, – факты я могу предоставить. Без прикрас и без детских страшилок твоего телохранителя, – Томас умолк, позволяя ей понять весь вес своего предложения.

– Но бесплатно ничего не бывает, – сказала она.

– Осведомлённость – уже плата. Знание меняет тебя. От него нельзя отречься. Ты всё ещё хочешь заглянуть туда, Викки? Или предпочтёшь слушать тех, кто боится собственного страха?

Он был прав. Джон боялся. А она боялась оставаться в неведении. Эта папка с уликами всё перевернула. Викки посмотрела на Томаса. На его спокойное, бесстрастное лицо. Он был искусителем, предлагающим сделку. И он был единственным, кто говорил так, будто это и есть правда.

– Хорошо, – тихо сказала она. – Расскажи мне всё.

– Тогда пойдём. На мою территорию, – он развернулся и пошёл, не оглядываясь. И Викки, сделав глубокий вдох, полный запаха собственного страха и отчаяния, шагнула вслед за ним. К лифту, ведущему на тринадцатый этаж.

Глава 7

Лифт поглотил их. Не было ни гула механизмов, ни привычного щелчка этажей. Только безмолвное, почти пугающее скольжение вверх, будто кабину поднимала невидимая рука. Тринадцатый этаж встретил их не единым пространством, а сменой режимов. Сначала – тот самый холл: ковёр глухого бордового цвета, запах книг и кедра, медицинская озоновость, будто в стерильном хранилище. Но стоило пройти дальше, как воздух обнулился. Ни запахов, ни тепла, ни следов присутствия. Пространство, очищенное от всего лишнего – включая эмоции. Тишина была такой плотной, что Викки слышала собственное сердце.

Он остановился перед массивной дверью из тёмного, почти чёрного дерева. Кабинет Томаса был воплощением минимализма. В центре – единственный стол из матового чёрного металла, похожий на алтарь, и два кресла. У стены – диван с журнальным столиком, обрамлённый книжными шкафами. Но главными были две другие стены. Вернее, их отсутствие. От пола до потолка открывалась вся территория «Золотой Клетки». Кампус лежал внизу, как точная модель: корпуса, дорожки, огни «Сапфира», тёмный прямоугольник парка.

– Подойди, – Томас подошёл к самому краю. – Посмотри на них. На муравейник.

Викки сделала шаг вперёд – не из желания, а потому что высота тянула взгляд. С этой высоты «Клетка» казалась идеальной, игрушечной моделью.

– Каждый бежит по своему маршруту, – его голос был ровным, лишённым интонации. – Каждый уверен, что выбирает сам. Где обедать. С кем дружить. Кого презирать. Они не понимают, что выбор начинается раньше, чем им кажется.

– Спасибо, – сказала Викки, не отрывая взгляда от огней. – За папку. За информацию о матери.

– Нашла то, что искала?

– Есть кое-что. Но не всё, – она сцепила пальцы в замок, чтобы не дрожали. – Ты же читал её, прежде чем отдать мне. Я знаю, – его молчание звучало красноречивее подтверждения.

– Что ты думаешь? – вопрос сорвался, выдав больше, чем она хотела. – Я чувствую, что там есть нестыковка. Что-то… не сходится. Как будто я смотрю на картинку с закрытыми глазами и не могу разглядеть одну деталь, которая всё меняет.

– Ты пришла не за моим мнением. Ты пришла за знанием. Спрашивай, – его лицо осталось бесстрастным, но в глазах плавала холодная аналитическая искра.

– Хорошо. Твой наркотик. Что в нём такого? Почему на него столько желающих?

– Что такое, по-твоему, боль? Не физическая. А та, что здесь? – начал Томас. Он не стал прикасаться к виску, лишь скользнул взглядом по лицу. – Это информационный шум. Хаос мыслей, страхов, сомнений. В таких местах мозг не выдерживает. Он перегревается. Сходит с ума.

– И ты предлагаешь лекарство? – в её голосе мелькнула насмешка.

– Не лекарство. Заглушку, – поправил он её. – Я не добавляю ничего лишнего. Я убираю. Страх, сомнения, саморефлексию. Люди соглашаются не потому, что слабы. Они соглашаются, потому что хотят силы. Они не покупают кайф. Они покупают ясность и тишину. На несколько часов становятся теми, кем могли бы быть, если бы их не съедал собственный мозг. Я продаю потенциал.

– А цена? – Викки почувствовала, как сжалось горло. – Зависимость? Разрушенные жизни?

– Всё в этом мире имеет цену, – ответ был мгновенным. – Деньги, свобода, душа. Иногда – жизнь, если человек не умеет вовремя остановиться. Моя цена прозрачна. Я никого не обманываю. Желания у каждого свои – и я даю им именно то, что они хотят.

– Хорошо, допустим, ты продаёшь им «потенциал», – Викки всё ещё пыталась найти слабое место в аргументации. – Но откуда у них, у студентов с третьего, четвёртого этажа, деньги на твой «потенциал»? На это не хватит ни стипендий, ни подработок.

На губах Томаса дрогнула тень улыбки, будто вопрос был ожидаем.

– Очень проницательно, Викки. Ты задаёшь правильные вопросы, – он сделал паузу, изучая её. – Ответь, что отличает оригинальную сумку известного бренда, скажем, за несколько тысяч долларов, от её точной копии, купленной на рынке за тридцать?

Викки нахмурилась, не понимая, к чему он клонит.

– Качество… Материалы… Оригинальность, в конце концов.

– Именно, – кивнул Томас. – Источник. Люди платят не за кожу. Они платят за гарантию подлинности, – он подошёл к столу и взял небольшой кристаллик, похожий на сахар. – Молекула уникальна. Синтезировать её в гараже невозможно. Мы – бренд. Мы продаём оригинал.

Кристаллик вернулся на место.

– А теперь представь, что бренд решает делегировать. Мы производим. Они, – кивок вниз, – продают. Делают свою наценку. Иногда деньгами. Чаще – услугами. Информацией. Лояльностью.

– Ты строишь не сеть. Ты строишь систему, – осознание накрыло Викки тяжёлой волной.

– Да. И каждый находит своё место и свой способ оплаты. Кто-то платит деньгами. Кто-то – работой на нас. Кто-то – молчанием, – взгляд стал тяжёлым. – Мы даём низам шанс подняться. Верхам – забыться. Всем – то, в чём они больше всего нуждаются. Разве это не милосердно?

В этот момент Викки осознала глубину манипуляции. Даркленды не просто торговали наркотиком. Они встроили его в экономику «Золотой Клетки», сделав валютой, топливом и оружием одновременно. Они контролировали не только продукт – они контролировали долги. Томас смотрел на неё, и Викки почувствовала, как ярость и страх начинают кипеть внутри – от этого холодного, бесчеловечного цинизма.

– А ты? – она шагнула ближе. – Ты тоже его принимаешь?

Она увидела, как его зрачки на мгновение сузились. Крошечный сбой в идеальной маске. Он не отвечал, и тишина в кабинете стала звенящей.

– Да, – наконец признался Томас. – Иначе шум становится слишком громким и опасным.

Он отвернулся к окну, и в позе, всегда такой собранной, появилась едва уловимая усталость. Викки почувствовала прилив смелости и подошла почти вплотную. Рука непроизвольно потянулась вперёд. Он развернулся мгновенно. Пальцы сомкнулись на её запястье – не грубо, но без возможности возражений. Сердце Викки рванулось к горлу.

– Любопытство, – прошептал он. – Крайне опасная черта. Оно завело тебя на мой этаж. Оно может завести тебя туда, откуда не возвращаются, – пальцы разжались ровно настолько медленно, чтобы она запомнила.

– И ты не боишься, что я просто уйду и заявлю про всю эту «систему» в полицию?

Он тихо усмехнулся, достал телефон, сделал пару касаний и положил его на стол. Раздались ровные гудки, и почти сразу их прервал спокойный, профессиональный мужской голос:

– Мистер Даркленд, чем можем помочь?

– Архив. Сколько у нас папок на управление полиции? – спросил Томас, не сводя с Викки холодного, испытующего взгляда.

– Около двадцати пяти. Но если требуется точное количество с разбивкой по отделам, можем пересчитать в течение часа.

– Не требуется, – он положил палец на экран, разрывая соединение.

– Назначить им дату визита? – в его глазах плавала язвительная искра.

По спине Викки пробежал ледяной холод. Это был не блеф. Простая, ужасающая констатация: все её козыри – закон, правосудие, мораль – в этом кабинете превращались в пыль.

– На сегодня достаточно. Ты получила свои ответы. И… кое-что сверху. – Томас кивнул в сторону двери.

Лифт понёс её вниз. Викки прислонилась к стене, чувствуя, как дрожь наконец охватывает всё тело. Запястье всё ещё горело памятью о его пальцах. А в ушах звучали слова: «Я продаю тишину и ясность».

Она пришла за ответами. И самое страшное – он снова оказался прав: после разговора с ним хаос в голове ненадолго улёгся, сменившись леденящей ясностью. Викки поняла правила игры. И поняла, что только что добровольно сделала первый ход на поле противника.

***

Позже днём по дороге в кабинет в нише у огромного окна, Викки заметила Марка и его девушку. Они не целовались, не обнимались. Просто стояли друг напротив друга – и этого было достаточно. Марк, обычно скованный и неуклюжий, держал её руки в своих. Она, чуть подняв голову, что-то тихо и горячо говорила. На её запястье был повязан грязный, в пятнах краски платок; в волосах поблёскивала золотистая крошка пастели. Они улыбались. В этих улыбках не было ни капли той вечной натянутости, что висела в воздухе «Клетки». Это была настоящая, чистая радость – и от этого зрелища у Викки перехватило дыхание. Сцена была живым укором. Напоминанием о том, что за пределами системы из стекла, стали и вечного соревнования всё ещё существует простая человеческая близость.

Марк заметил её первым. Его улыбка не погасла, но стала немного смущённой. Он не отстранился от Сары, только кивнул.

– Викки, доброе утро!

– Привет, Марк. Как успехи? – Викки заставила себя подойти, чувствуя себя лишней деталью в их маленьком, завершённом мире.

– Отлично, – он просиял. – Очень хорошо. Мистер Даркленд иногда присылает мне сложные формулы для консультации. Это… невероятно лестно. И Сара продала две свои работы через университетскую галерею! – Марк с гордостью посмотрел на девушку.

Та лишь улыбнулась, её серые глаза, чистые и ясные, спокойно задержались на Викки.

– Викки, это Сара, – Марк сжал её руку. – А это Викки Торрес. Та самая, с десятого этажа, что… помогла мне.

Помогла.

Слово прозвучало почти болезненно наивно. Она не помогала. Она использовала его талант как разменную монету в собственной игре.

– Приятно познакомиться, – отозвалась Сара без ноты подобострастия, страха или зависти.

– Взаимно, – Викки почувствовала, как краснеет под этим прямым, честным взглядом. – Вы… вместе мечтаете отсюда выбраться? – вопрос сорвался прежде, чем она успела его остановить.

Марк и Сара переглянулись, и между ними пробежало что-то невидимое, своё.

– Да, – просто сказала Сара. – У нас есть план. Накопить, уехать, открыть маленькую студию. Чтобы Марк мог заниматься химией, а я – картинами. Без всех этих… – она мягко очертила пространство вокруг, – …иерархий.

Они говорили об этом так, словно речь шла не о несбыточной мечте, а о следующем логичном шаге. Их вера была сильной, хрупкой и пугающе чистой на фоне грязных сделок и манипуляций, в которые уже погружалась Викки.

– Я вам желаю удачи, – выдохнула она, и это была одна из самых искренних фраз за последние дни.

– Спасибо, – улыбнулся Марк. – И тебе… всего хорошего.

Викки кивнула и пошла прочь, чувствуя, как их спокойная уверенность жжёт между лопаток. Эта встреча была как глоток свежего воздуха для утопающего: напоминала, что жизнь существует, и одновременно обжигала лёгкие, непривыкшие к чистоте.

Оставшись в коридоре, она почувствовала, как внутренний голос зазвучал с новой, удвоенной силой. Они мечтали о свободе. А она? Металась в поисках правды, которая, возможно, заключалась в том, чтобы просто уйти.

Но как уйти, не зная, от чего бежишь?

И снова, как наваждение, в сознании всплыло единственное, что обещало хоть какую-то определённость. Обещание, данное холодным голосом в кабинете над всем этим миром.

Я продаю ясность.

Аудитория для лекции «Основы поведенческой экономики» была адом из хрома и блестящего пластика. Холодный свет люминесцентных ламп выхватывал из полумрака сотни склонённых голов. Преподаватель на сцене монотонно вещал об «эффекте владения» и «иррациональном завышении цены».

Викки не слышала ни слова. Взгляд упирался в одну точку на столе, где мозг, как заевшая пластинка, снова и снова прокручивал обрывки папки. Измученное, лишённое сна сознание цеплялось за мысль: разгадка где-то там, между строчками. И чтобы её увидеть, нужно убрать шум. Страх. Привязанность к отцу. Надежду.

Он не просто отказался помочь. Он дал инструмент. Страшный, запретный, но единственный, который обещал результат.

– …и таким образом, субъект переоценивает объект, которым уже владеет, – бубнил преподаватель.

«Объект, которым уже владеет», – мысленно эхом повторила Викки. Какую цену она переоценивала? Свою старую жизнь?

Внутренний диалог не умолкал. Голос страха, похожий на голос Джона, твердил: «Это ловушка». Но другой, более настойчивый и отчаянный, шептал: «А как иначе? Сидеть и гадать? Смотреть, как твоя жизнь превращается в кошмар? Он даёт инструмент. Решение – за тобой».

Цена была ужасна. Но цена неведения начинала казаться ей ещё страшнее. Идея засела в мозгу как заноза.

А что, если один раз? Просто чтобы расставить все точки над i.

Рядом, развалившись в кресле, Энни с видом скучающей императрицы строчила в планшете явно не конспект.

– Я не могу так больше, – Викки резко повернулась к ней, перебивая монотонный поток. – Эта папка… Я знаю, что ответ там, но я слепа. Как будто смотрю сквозь грязное, треснувшее стекло.

– И что ты предлагаешь? – Энни медленно подняла взгляд, отложив планшет. Ни тени эмпатии – только холодный, сканирующий интерес. – Рыдать тут до конца семестра? Полиция не помогла. Твои догадки – тоже.

– Томас Даркленд сказал, что продаёт ясность, – выдохнула Викки, чувствуя, как горит лицо.

На лице Энни не дрогнул ни один мускул. Она лишь чуть склонила голову, будто рассматривала редкий статистический выброс.

– Так в чём проблема? – она спокойно скрестила руки на груди. – Раз уж вы с ним так… тесно общаетесь, почему не обратиться к первоисточнику? Уверена, для тебя он сделает исключение. По дружеской цене.

Вопрос был уколом в самое больное место. Мысль приползти к нему, униженно попросить «лекарство», признаться в своей слабости – была невыносима. Это разрушило бы хрупкую иллюзию их диалога на равных.

– Я не могу, – тихо сказала Викки, глядя на свои руки. – Я не хочу быть ему обязанной. Не так.

Это была полуправда. Настоящая же была в том, что она боялась увидеть в его глазах торжество. Боялась дать ему эту власть над собой добровольно. Энни кивнула, как будто это был самый разумный ответ в мире.

– Понимаю. Независимость – дорогая роскошь. – она сделала паузу. – Значит, ты решилась.

– Да, один раз и только для дела, – Викки заставила себя не отводить взгляд. Горькая ирония висела в воздухе между ними: она искала контроль, вступая на путь, ведущий к его полной потере.

– Безрассудно, – констатировала Энни и демонстративно пожала плечами. – Но я не твоя нянька. Я сама никогда не опускалась до этого, – в голосе мелькнула почти физиологическая брезгливость. – Но у меня есть человек. Я дам контакты. А дальше – твой выбор и твоя ответственность.

Она достала телефон, и её пальцы быстро пробежали по экрану. Продиктовала номер и кодовую фразу, убрала телефон и поднялась, собирая вещи. Лекция ещё не кончилась, но разговор был исчерпан.

– И, Викки… Не делай этого в комнате. И не при мне.

Энни ушла по проходу, её каблуки отчётливо стучали по линолеуму, заглушая бормотание лектора.

«Нужен учебник по органике для продвинутых. Сегодня. После пар».

Ответ пришёл почти мгновенно: «Лабораторный корпус, задний вход. 18:00. Будь одна».

Викки осталась сидеть в монотонно гудящем зале. Взгляд скользнул по доске с графиками человеческой иррациональности. Самая иррациональная сделка уже была заключена. И в этот момент она чувствовала себя единицей данных, добровольно вписавшей себя в чужой чёрный отчёт.

***

Заброшенная оранжерея встретила её гробовой тишиной, нарушаемой лишь хрустом битого стекла под ногами. Свет, пробиваясь сквозь запылённый купол, исполосованный паутиной трещин, выхватывал остовы засохших деревьев – ветви замерли в вечном, уродливом крике. Воздух был спёртым, пах влажной землёй и смертью – смертью того, что когда-то должно было цвести.

Здесь, среди растительных призраков, Викки остановилась, прислонившись к металлической стойке, обвитой лентой высохшего плюща. В первый раз она пришла сюда за правдой и не выдержала. Теперь в руке была папка и маленький прозрачный пакетик с жемчужно-белым порошком.

Половину на ладонь для каждой ноздри. Вдохни. Эффект через минуту. Не бойся, с первого раза все нервничают, – дилер, торопливый и потный, сунул его ей в ладонь.

Она поверила. Почему бы и нет? Энни дала контакт. Значит, здесь всё по правилам.

Сердце бешено колотилось. Она высыпала порошок на тыльную сторону ладони и, зажмурившись, втянула воздух резко, будто прыгала в ледяную воду. Сначала – ничего. Только щекочущее раздражение в носу и горьковатый химический привкус на задней стенке горла. Затем, ровно через полминуты, от основания черепа вверх и вниз по позвоночнику прошла ледяная волна. Не страх. Не эйфория. Тишина.

Внешний мир не изменился. Ветер всё так же шумел, гранит оставался холодным. Но внутренний гул, сплетённый из горя, боли, страха и бесконечных «а вдруг», прекратился. Ровно, будто кто-то выключил звук. Мысли не понеслись с бешеной скоростью. Напротив – выстроились в чёткую, безупречную линию, как солдаты на параде.

Она развернула папку. Листы не прыгали перед глазами. Каждый факт лежал на своём месте, освещённый холодным, безжалостным светом нового восприятия. Ледяная волна ясности смыла всё – страх, надежду, даже память о том, что значит быть дочерью. Сознание стало чистым листом, на котором факты складывались в узор такой чудовищной простоты, что оставалось лишь удивляться, как она не видела его раньше.

Пальцы скользнули по распечатке телефонных звонков, и цифры ожили, превратившись в голоса. Голос отца – не с деловых совещаний, а из ночной тишины. Сорок минут в одиннадцать вечера. Тридцать восемь минут в половине первого. Это были не «деловые контакты». Это был шёпот влюблённого мужчины. Обещания, данные другой женщине. Лорен Вэнс. Имя жгло сознание. Оно было ключом, отпирающим дверь в ту самую правду, которую она искала.

Внезапно дом перестал быть крепостью и стал полем боя. Мама, всегда знавшая все его тайны, не могла не обнаружить эту – самую страшную. И на старой фотографии Викки наконец рассмотрела не «грусть». Смертельный ужас женщины, понявшей, что стала помехой. Он не просто изменил – он уже жил другой жизнью, и старая мешала ему дышать. Её угрозы рассказать всё были не местью – криком загнанного в угол существа. Но для Грегори Торреса, человека холодного расчёта, этот крик стал приговором их браку и приказом к действию.