Яд превосходства

Ровно в восемь утра эту искусственную тишину разорвал не колокольный звон, а мягкий, мелодичный – и оттого ещё более неумолимый – сигнал с планшета на прикроватной тумбочке. На экране горело уведомление:

«Общее собрание первокурсников. Главный корпус, аудитория 307. 08:30. Опоздание и отсутствие влияют на рейтинг».

Викки явно переоценила способности к ориентированию в лабиринте из полированного стекла и бетона. Если путь до главного корпуса ещё удалось проделать интуитивно, то аудитория 307 оказалась задачей из тех, где проигрыш – не минус балл, а унижение. Она носилась по бесконечным одинаковым коридорам, где единственными ориентирами были абстрактные картины, стоившие, вероятно, больше, чем годовой доход среднего класса.

Отчаявшись, Викки замерла на перекрёстке, надеясь найти кого-нибудь, кто не смотрел бы сквозь неё с ледяным безразличием. И именно тогда взгляд упал на него.

Тот самый, кто вчера на тринадцатом этаже смотрел так, что хотелось перестать существовать. Он стоял, прислонившись к стене у лифтовой шахты, и отстранённо листал страницы старого тома в кожаном переплёте. Заметив её растерянность, уголки его губ дрогнули в едва уловимой, но безошибочно презрительной ухмылке. Он медленно, демонстративно покачал головой и снова углубился в чтение, как будто отмахнулся от назойливой мухи.

– Прости, не подскажешь, где аудитория 307? – собрав волю в кулак, Викки сделала шаг вперёд. Голос прозвучал громче, чем хотелось, предательски выдав нервозность.

– С чего ты взяла, что я могу, а главное, хочу тебе помочь? – он медленно поднял голову. В тёмных, почти чёрных глазах не было ни капли изумления – лишь холодное, аналитическое любопытство. Она заставила себя улыбнуться, хотя губы отказывались подчиняться.

– Отвечаешь вопросом на вопрос? Не очень-то вежливо.

– Тебе ли судить о моей вежливости? – парировал он, не моргнув глазом.

– Я не это имела в виду. Я просто попросила помощи.

– А я тебе пока что не отказал. Я лишь задал встречный вопрос.

Он захлопнул книгу и скрестил руки на груди. Взгляд скользнул по лицу, считывая микроскопические признаки паники и раздражения. Ситуация явно забавляла его, словно в ней было что-то, что не складывалось в привычную реакцию.

– И всё же? – выдавила Викки, теряя остатки надежды. – Поможешь?

Вместо ответа он медленно, почти нехотя, протянул руку для рукопожатия.

– Томас Даркленд.

Имя прозвучало как хлопок двери в пустом зале. Викки застыла, физически ощущая, как кровь отливает от лица. Она не могла вымолвить ни слова.

– Твои манеры далеки от идеала. Незнакомец представляется, а ты теряешь дар речи, – он фыркнул, разочарованно опуская руку.

– Викки, – выдохнула она, наконец находя в себе силы пожать его ладонь. – Викки Торрес.

– Да, я знаю, – он отпустил её руку. – Ты новенькая. Та самая, с историей.

– Какая разница? – вспыхнула она.

– Ты снова отвечаешь вопросом на вопрос, мисс Торрес, – губы искривились в подобии улыбки, не имеющей ничего общего с теплом. – Похоже, это твой фирменный стиль.

– Знаешь что? Не стоит. Я сама разберусь. Спасибо за… ничто.

Викки резко развернулась, намереваясь уйти с остатками достоинства, но не успела сделать и двух шагов, как пальцы цепко ухватили её за локоть. Прикосновение было холодным и неоспоримым.

– Успокойся, – голос Томаса прозвучал у самого уха, тихо и властно. – Мне самому нужно в ту сторону, – он легко, почти без усилий, развернул её, как будто отодвигал лёгкую ширму. Выпустив локоть, он прошёл вперёд и, не оборачиваясь, бросил через плечо: – Поэтому я покажу тебе дорогу. Считай это жестом… доброй воли.

«О, как благородно с твоей стороны», – пронеслось в голове у Викки, но говорить это вслух она не рискнула. Вместо этого, стиснув зубы, она пошла следом, по коридору, который вдруг показался длиннее и холоднее, чем все предыдущие.

Аудитория представляла собой амфитеатр – шедевр архитектурного устрашения. Полированное тёмное дерево ярусов и матовый металл поручней создавали ощущение гигантского механизма, готового перемолоть любого, кто осмелится занять не своё место. Центр тонул в полумраке; под прицелом софитов одиноко белела сцена – скорее место для допросов, чем для приветствий.

Викки вошла одной из последних, замерла на верхней ступени – и снова увидела это. Расслоение чувствовалось не взглядом, а кожей: градация человеческой ценности, высеченная в дереве, светотени и позах.

Ближе к сцене, на самых комфортных нижних ярусах, располагались «верхи» – будто на частных ложах: девушки в кашемировых палантинах, юноши в рубашках с идеально расстёгнутой пуговицей. Они перешёптывались скучающе, словно ждали, когда спектакль закончится, а взглядами стирали тех, кто сидел выше. Чем выше уходили ряды, тем скромнее становилась одежда и напряжённее – спины. На галёрках теснились «академики» – вжатые в кресла, старающиеся занять как можно меньше места. Глаза метались: испуганные и голодные одновременно.

Поймав на себе холодный, сканирующий взгляд пары с одиннадцатого этажа, Викки инстинктивно потянулась к пустому креслу в середине – на своей, условно допустимой территории. Но её опередил стройный юноша в очках, молниеносно заняв место. Даже не посмотрел.

– Эй, это наше место! – раздался возмущённый, но уже сломленный шёпот сзади.

Два парня в простых свитерах, кричащих о «шестом-восьмом», смотрели на юношу с немым вызовом. Тот поднял на них взгляд – не злой, не высокомерный. Абсолютно пустой, как у робота.

– Свободных мест нет, – произнёс он ровным тоном, в котором не было даже оттенка эмоций. – Ищите выше.

И они ушли. Сгорбившись, сжав кулаки в карманах потёртых джинсов. Безропотно. Холодная волна прокатилась по коже Викки. Правила здесь были неписаными, но действующими точнее любого устава. Она нашла глазами Энни – та помахала ей, указывая на свободное место рядом.

– Прости, что не проводила, – беззвучно шевеля губами, прошептала она, когда Викки пристроилась рядом. – Каждое утро инспектирую кофейню. Не решилась будить спящую принцессу.

Внезапно свет в зале погас, погрузив амфитеатр в кромешную тьму и выхватив из мрака лишь белую плитку сцены. На неё вышел мужчина лет пятидесяти в костюме цвета тёмной стали. Его лицо было гладким, будто отполированным, а улыбка – столь же безупречной и безжизненной, как у манекена.

– Доброе утро, будущее, – его голос, бархатный и проникающий в каждую клеточку, оглушил зал. – Я – доктор Артур Локвуд, декан программы адаптации. И я приветствую вас не в университете. Вы в «Голден Кейдж». А это значит: всё, чем вы гордились до сих пор, осталось за дверью.

Он прошёлся по краю сцены, его взгляд методично скользнул по ярусам, словно считывая штрихкоды.

– Мы убеждены: истинный потенциал человека подобен алмазу – многогранен и часто скрыт. Ваши первые полгода здесь – не учёба. Это археологическая экспедиция внутрь себя.

На гигантском экране вспыхнула презентация. Яркие, как рекламные ролики, слайды сменяли друг друга: студенты в лабораториях, у мольбертов, на театральных подмостках.

– Мы дадим вам ключи от всех дверей: квантовая физика, оперное пение, трейдинг, нейробиология. Наша цель – не заставить выбрать, а дать прикоснуться. Узнать, от чего загорится ваш разум и забьётся сердце. Ваш артистизм, ваш голос, ваш аналитический дар – всё это ценность. Ценность для вас. И, разумеется, для престижа «Голден Кейдж».

Речь звучала слишком гладко, как реклама. Она обещала свободу, самопознание, ослепительные перспективы. И Викки видела, как на галёрке вспыхивают десятки глаз, и в них зажигается огонь – наивный и жуткий в своей обречённости.

Они верят, – поняла Викки с неприятным холодком. Они верят, что система даст им шанс.

Взгляд скользнул вниз: на девушку с «Астон-Мартина», лениво изучавшую переливы перламутра на ногтях; на соседа, строчившего в планшете что-то, не связанное с вдохновляющей речью. Они не горели. Они просто присутствовали, как люди, которым всё уже принадлежит. Система предлагала им «свободу выбора», которой они обладали от рождения – и которой уже успели пресытиться.

– Пожалуйста, получите на выходе ваш маршрут на ближайшие четыре недели, – голос Локвуда возвращал к реальности. – И помните: «Голден Кейдж» – это не стены. Это тигль, где можно выковать себя заново. Воспользуйтесь этим.

Свет зажёгся, и начался хаотичный, почти панический исход. Викки, сдавленная толпой, медленно двигалась к выходу. Возможность? Или способ заставить их бежать быстрее, пока не упадут.

– Ну что, приступим к завтраку? – перебила её размышления Энни, скептически разглядывая расписание. – Идём, проведу тебя в наш «Сапфир». Готовься – там тоже своя иерархия, только пахнет кофе и круассанами.

***

– Главное правило – забудь про кафешку на пятом. Пятый этаж – для тех, кто экономит. Наш «Сапфир» – для тех, кто делает вид, что не экономит.

Они спустились на первый этаж, но вместо главного атриума Энни уверенно повела Викки по боковому коридору, упиравшемуся в массивную стеклянную дверь. За ней открывалась крытая галерея, соединяющая корпус с другим зданием. Викки задержала взгляд на табличке у входа: «Столовая “Сапфир”. Общий доступ».

«Общий доступ», – внутренне усмехнулась она, и почти сразу поняла, что интуиция не подвела.

Пространство столовой не было разделено ярусами, но расслоение ощущалось в каждой детали.

Ближе к выходу и буфетной линии, за простыми деревянными столами, ютились «академики». Потёртые свитера, немаркие джинсы, простые футболки. Одни уткнулись в конспекты, другие – в экраны не самых новых смартфонов, третьи шумно и нервно обсуждали что-то. Викки поймала на себе взгляд – не враждебный, скорее усталый. Девушка в слишком большой кофте равнодушно скользнула взглядом по идеально сидящим брюкам и безупречному хвосту, а затем снова уткнулась в книгу. Здесь не было ненависти. Здесь было сосредоточенное выживание.

В центре зала располагались «достиженцы». Здесь чувствовалась иная энергия – не выживание, а стратегия. Разговоры были тише, но плотнее: проекты, гранты, стартапы. Взгляды – быстрые, оценивающие возможную выгоду или угрозу.

А в глубине зала, за полупрозрачными ширмами, располагался мир «золотой молодёжи». Мягкие диваны, кресла-коконы и панорамные окна с видом на японский сад. Это был их мир – не борьба, а право по рождению. Они не утруждали себя очередями – еда появлялась на столе почти незаметно, благодаря официантам.

Чуть поодаль, ближе к лестнице, находилась зона «нуворишей». Здесь было шумнее. Кто-то громко смеялся, кто-то снимал завтрак на телефон. Энни, казалось, знала здесь всех: кивала, обменивалась парой фраз – и уверенно вела Викки к их столику.

– Видишь ту группу? – она едва заметно мотнула головой в сторону затемнённой ложи. – Одиннадцатый этаж. Ведут себя тихо, но вся столовая под них подстраивается. А вон те, – взгляд указал на компанию, чья одежда, несмотря на внешнюю простоту, кричала о безумной стоимости, – «большие деньги». Они носят свитера, которые стоят как твоя машина, но никогда это не подчеркнут. Не вздумай заговаривать первой – сочтут выскочкой.

Энни уверенно направилась к угловому дивану, где их уже ждала компания. Викки с удивлением отметила, что группа была пёстрой по меркам «Голден Кейдж».

– Знакомьтесь, моя новая соседка, Викки Торрес, – бросила она, падая на диван. – Мой брат, Майкл.

– Привет. Не верь ни слову из того, что она обо мне рассказывает. Особенно про детство, – кивнул высокий парень с такими же, как у сестры, рыжими волосами.

– Майкл у нас любит проверять системы на прочность. Иногда слишком усердно.

– Я просто проверил, насколько они уверены в своей безопасности. Университет это оценил. По-своему, – он уткнулся в экран своего ноутбука, но в глазах мелькнуло удовлетворение.

– А это Оливер, – Энни указала на худощавого парня в косухе, который что-то яростно строчил в блокноте. – Наш восходящий рок-идол. Но здесь по другой причине, – она многозначительно подняла бровь и повернулась к стоящему в отдалении официанту, едва заметным жестом показав два пальца. – Два капучино и круассаны.

Оливер поднял голову, и Викки увидела в его глазах знакомую смесь упрямства и усталости – то выражение, которое она уже начала узнавать у тех, кто сражался за место под этим неестественно ярким небом "Голден Кейдж".

– Не слушай её, – он ткнул ручкой в сторону Энни. – Я здесь за знаниями, а не за этажами.

В этот момент к их столику плавно подошла та самая девушка с «Астон-Мартина». Её появление было почти беззвучным, но атмосфера ощутимо изменилась.

– Садись, – в голосе прозвучали нотки деловой непринуждённости. – Кристина, знакомься, Викки Торрес.

Кристина медленно опустила стакан со смузи. Движения были отточенными и экономными. Её взгляд, холодный и оценивающий, скользнул по Викки – не как по человеку, а как по объекту наблюдения.

– Энни любит драматизировать, – её голос был ровным и чётким, словно она читала официальное заявление. – Но в одном она права: чтобы управлять, иногда нужно спускаться вниз, – уголки губ дрогнули в подобии улыбки. – Мисс Торрес. Ваша фамилия сейчас слишком заметна.

Викки вдруг отчётливо поняла: они всё здесь – с седьмого, восьмого и даже одиннадцатого этажей. И они свои. Она перевела взгляд с Энни на Оливера, снова ушедшего в ноты, на Майкла, отложившего компьютер и лениво наблюдавшего за залом, на Кристину – холодную и собранную. Социальное расслоение ощущалось каждой клеткой, и все они, кроме, пожалуй, Кристины, начинали свой путь где-то внизу. Они сидели здесь так, будто уже нашли способ не утонуть.

Когда официант принёс заказ, Энни, отпив капучино, снова повернулась к Викки, её глаза блестели от неподдельного любопытства.

– Ну, и как тебе наше цирковое представление с Локвудом в главной роли?

– Цирк – это точно, – Викки покачала головой. – Только я пока не поняла, кто здесь клоуны, а кто дрессировщики. – она помедлила. – Я чуть не опоздала. Заблудилась. Хорошо, что Томас Даркленд проводил меня. Мы немного… повздорили. Но в итоге даже пожали руки.

За их столом воцарилась плотная, неприятная тишина. Даже Оливер оторвался от своего блокнота. Майкл свистнул, откинувшись на спинку дивана.

– Рукопожатие? От Даркленда? – он покачал головой. В глазах читалось уважение, смешанное с опаской. – Тогда тебе стоит быть внимательной.

– Даркленды редко касаются того, что им не нужно, – добавила Кристина, медленно проводя пальцем по ободку бокала.

Энни, до сих пор молча переваривавшая информацию, нахмурилась.

– Вы все говорите, будто её уже приняли в его личный клуб. Он просто проводил её до аудитории. Может, ему было просто скучно?

– Дарклендам никогда не бывает «просто», – спокойно возразила Кристина. – У них на это нет временного ресурса. Каждое их действие – это ход. Всё, что нам остаётся, – пытаться вычислить, какую партию он затеял. И какую роль в ней отвели нашей новой знакомой.

Викки слушала их и чувствовала себя лабораторной мышью, на которую вдруг обратил внимание главный экспериментатор.

– Может, вы все преувеличиваете? – попыталась она возразить, но её голос прозвучал слабее, чем хотелось. – Он просто… показался мне одиноким.

– Одиноким? – Майкл фыркнул. – Самая одинокая вещь во вселенной – это чёрная дыра. Она ничего не выпускает из своих гравитационных тисков. Даркленды – это и есть чёрные дыры «Голден Кейдж». Они не одиноки. Они – сингулярность.

– Он прав, – Оливер, наконец, отложил блокнот. – Он не одинок. Он на вершине. А на вершине всегда ветрено и не бывает компании. Это не одиночество. Это – превосходство. Не забывай об этом. Особенно когда он снова с тобой заговорит. А он заговорит. Теперь – обязательно.

– Так что же мне делать?

– Не паникуй. Теперь ты не одна, – Энни положила руку на её запястье, и её прикосновение было на удивление твёрдым и ободряющим. Она обвела взглядом компанию. – Мы все так или иначе прошли через эту систему, пока учились в школе. Если он обратил на тебя внимание – значит, что-то изменилось.

Викки посмотрела на их лица. Они были странным набором людей, которым почему-то оказалось не всё равно. Но в этот момент они были её единственными союзниками. Она сидела в уютной, пахнущей кофе столовой, но ощущала себя так, будто её только что вытолкнули на арену, полную хищников, ослеплённую прожекторами. И самый главный хищник теперь знал её в лицо. И, что гораздо страшнее, она теперь знала кое-что о нём.

***

Расписание, которое получила Викки, напоминало меню в экзотическом ресторане – можно было попробовать всё, но без гарантии, что организм это переживёт.

Понедельник. 10:00 Квантовая физика для гуманитариев

Аудитория напоминала стерильную лабораторию. Преподаватель, мужчина с взъерошенными волосами и маниакальным блеском в глазах, начал лекцию с фразы:

– Забудьте всё, что вы знаете о реальности.

Он с упоением рисовал на доске формулы, доказывая, что кот Шрёдингера не просто ни жив ни мёртв, а пребывает в состоянии элегантной экзистенциальной грусти. Викки ловила себя на мысли, что её понимание реальности не просто пошатнулось – оно исчезло, не оставив записки. Единственное, что она вынесла: выглядеть уверенно и одновременно понимать происходящее, похоже, запрещено отдельным законом природы.

Среда. 12:00 Основы дипломатии и ведения переговоров

Следующим уроком была дипломатия. Аудитория была обставлена как кабинет для важных встреч; даже воздух пах дорогим деревом и кожей. Тренер – женщина с безупречной осанкой и улыбкой, откалиброванной до идеала, – учила их «языку тела и тишины».

– Иногда то, что вы не сказали, важнее сказанного, – её голос был мягким, но не оставлял пространства для возражений.

Практика заключалась в бессловесном противостоянии: просто сидеть и смотреть на партнёра. Викки оказалась в паре с Кристиной. Та смотрела тем же пустым, сканирующим взглядом, что и за завтраком. Викки не выдержала и отвела глаза первой.

– Помните: искренность – ваш главный козырь. Научитесь подделывать её безупречно.

Следующее задание требовало, глядя в глаза партнёру, произнести: «Я понимаю вашу боль», – имея в виду: «Я уже выбрала для тебя место пониже». Теперь Викки достался тот самый юноша из амфитеатра. Его «искреннее» понимание напоминало чтение диагноза. Её собственная версия звучала как странная смесь соболезнования и скрытой угрозы.

Дипломатия не имела ничего общего с компромиссом. Это было оружие. И здесь она чувствовала себя безоружной.

Пятница. 14:00 Студия искусства

Последним пунктом стояло искусство. Здесь пахло краской, свежим холстом и творческим хаосом. Преподаватель – парень в перепачканном фартуке – раздал графические планшеты и холсты на выбор.

– Не думайте, – вещал он, развалившись в кресле-мешке. – Чувствуйте. Пусть внутренняя вселенная вырвется наружу.

Студенты с нижних этажей изо всех сил пытались создать шедевр. Студенты с верхних – с важным видом выливали краску на холсты, создавая «абстрактные выражения уникального экзистенциального опыта», подозрительно похожие на следы кота. Викки держала кисть и чувствовала лишь одно – жгучее желание закрасить всё чёрным и вывести крупно: «ГДЕ МОЯ МАМА?» Вместо этого появился унылый красный квадрат.

Преподаватель, оценив его, с важным видом изрёк:

– Потрясающе. Глубокая метафора ограниченности человеческого восприятия в рамках социокультурного конструкта.

Викки молча кивнула, поняв, что здесь ценилось не то, что ты делаешь, а то, как ты это называешь.

Именно в студии искусства ей на секунду стало легче. И это пугало. Лишь ярче высветило пропасть между тем, чему её здесь учили – квантовыми мирами, дипломатическими играми, творческим самовыражением – и единственным знанием, которое ей было по-настоящему важно. Знанием о том, что случилось с её мамой. И каждый новый навык, каждая новая дверь, которую перед ней открывали, казалась ей не возможностью, а ещё одним отвлечением.

После «творчества», с ощущением выжатого мозга, Викки свернула в тихий коридор, чтобы перевести дух. Она прислонилась к прохладной стене, закрыв глаза, пытаясь избавиться от навязчивой мелодии, которую их заставили написать на курсе «Импровизационная музыкальность» – как «выражение внутреннего ритма».

Ей нужен был воздух. Не этот – кондиционированный, пахнущий деньгами и тоской, – а настоящий. Скопившиеся за первую неделю мысли роились, беспомощные, как мухи в банке. Квантовые состояния. Невербальная коммуникация. Абстрактный экспрессионизм. Иерархия. Мозг отказывался переваривать этот винегрет.

Зачем, папа? – вопрос повис в пустоте. Чтобы «закалить»? Чтобы она «нашла себя»? Она и так знала, кто она. Дочь пропавшей матери. Девочка, брошенная в клетку с хищниками без объяснений.

Воспоминания накрыли не образами – ощущениями. Тепло маминой руки. Запах её духов. Смех, делавший мир безопасным. А потом – тишина. Пустота. Газетные заголовки. Уставшие глаза отца за отрепетированными речами о надежде. Горло сжало. Викки прислонилась лбом к холодному стеклу. Слёзы потекли сами – горячие, солёные, оставляя следы на идеально чистой поверхности. Она плакала тихо. По маме. По сломанной жизни. По этому абсурдному миру.

И на самом дне отчаяния возникла мысль. Острая, как лезвие. Она вспомнила слова Энни, брошенные с такой уверенностью, будто это аксиома:

«Связи здесь значат всё. Абсолютно всё».

Что, если это и есть ответ? Непонятная, запутанная и жестокая система «Голден Кейдж» – не наказание. Что, если отец отправил её сюда не за знаниями, а за доступом? Что, если единственный путь к маме – перестать быть здесь чужой?

Мысль была одновременно пугающей и освобождающей. Она придавала всему этому хаосу чудовищный, но чёткий смысл. Квантовая физика была не нужна. Дипломатия – вторична. Искусство – маска. Нужно было выживать. Искать рычаги.

Она вытерла слёзы тыльной стороной ладони, оставив на коже размазанные чёрные полосы от туши. В её мокрых глазах зажёгся новый огонь – не отчаяния, а надежды. Её цель была в том, чтобы раскрыть тайну. И «Золотая Клетка» со всеми её ужасами и несправедливостями внезапно становилась не тюрьмой, а механизмом. И механизм, возможно, можно было заставить работать.

Вернувшись в комнату уже в сгущающихся сумерках, Викки застала Энни за неторопливым раскладыванием пасьянса на полированной поверхности барной стойки.

– Ну что, составила карту местности? Нашла дорогу до лифта без экскурсий в параллельные реальности? – голос звучал лениво, но в нём чувствовалась стальная пружина внимания. Алая карта – валет червей – с тихим щелчком легла на стойку.

Воздух в комнате был густым, наполненным ароматом дорогих духов и вечерней тишиной, кажущейся зыбкой и ненадёжной. Викки, всё ещё ощущая на коже холод стекла, к которому приникала час назад, сделала шаг вперёд.

– Ты говорила, что у тебя тут много связей… – она сглотнула, стараясь вернуть голосу твёрдость. – Ты не знаешь, куда можно обратиться, если… если нужно найти человека? Достать информацию?

Энни замерла с очередной картой в руке. Её расслабленная поза мгновенно изменилась, плечи расправились, а во взгляде игривость сменилась острой, деловой хваткой. Она отложила карту.

– Ищешь кого-то? – она не сводила с Викки пристального взгляда, будто просчитывала каждое микродвижение. И вдруг черты смягчились, а губы тронула понимающая улыбка – тёплая ровно настолько, чтобы в неё хотелось поверить.

– Ах, ну конечно, – прошептала Энни, её голос стал заговорщическим. Она наклонилась через стойку, сокращая дистанцию до минимума. Шёпот был сладким и ядовитым, как испорченный мёд. – Можно, конечно, попробовать зайти через Кристину, но, честно говоря, не думаю, что это рационально. Зачем лезть через забор, когда перед тобой открыты ворота? – её пальцы с изяществом фокусника положили пикового короля на бубновую даму. Карта легла с тихим, неприятно выразительным шуршанием. – Особенно… когда уже пожал руку нужному человеку.

У Викки перехватило дыхание. В висках гулко застучало. Она прекрасно понимала, о ком идёт речь. Комната вдруг показалась тесной, а дружелюбная улыбка Энни – маской, скрывающей нечто непроглядное.

– Томас Даркленд, – имя сорвалось почти беззвучно, как пароль.

– Я могу попробовать устроить вам встречу. По-настоящему, – Энни небрежно махнула рукой, словно речь шла о досадной мелочи. – Думаю, после вашей… случайной встречи… он не откажется от более содержательной беседы.

Она собрала карты в аккуратную колоду. Движения были плавными и уверенными – как после удачно закрытой сделки.

– Я свяжусь с его людьми завтра утром. Уверена, всё устроится. А теперь тебе пора отдохнуть. Ты выглядишь совершенно разбитой. Первая неделя всегда сложная.

– Да, – тихо согласилась Викки. – Ты права.

Она повернулась к своей части комнаты, к огромному панорамному окну, за которым лежал ночной кампус – сверкающий, безразличный, полный скрытых угроз и обещаний. Воздух, ещё минуту назад казавшийся удушающим, теперь был просто воздухом – густым, прохладным, пахнущим дорогой пылью и чужими амбициями.