Актриса. Маски

Рябинин метнулся к графину с водой, налил стакан и поднес Ирине.

— Не реви, глупая! Я тебе и так пончик куплю, угощу. Свои же люди!

— Там… там же… были… все… все деньги… Вообще все! — всхлипывала Ирина, осознавая, в какую кошмарную ситуацию попала: до получки три недели, а у нее ни копейки… На что жить, на что питаться, когда она съест то, что успела купить?!

Рябинин почесал затылок и сказал:

— Дела-а-а…

ГЛАВА 9

Пятилетняя Танюшка протащила по обильно усыпанному проплешинами ковролину безглазую драную куклу в балахоне, сшитом, судя по виду, из старого вафельного полотенца. Издерганная женщина с серым от хронического недосыпа лицом угрюмо посмотрела вслед девочке и извиняющимся тоном произнесла:

— Она просто любит эту куклу, а так у ней и другие игрушки имеются. Вы не думайте, я детей обеспечиваю!

Майор Важенин вздохнул. В этой крошечной квартирке с ободранными стенами о бедности кричала каждая мелочь. Людмила, бывшая жена Олега Панасюка отчаянно нуждалась, сомнений не было, и все же старалась этого не показывать, боясь, очевидно, что человек из милиции сочтет, будто она не в состоянии воспитывать детей.

Валерий, конечно, с порога объяснил Людмиле, зачем пришел, и внутренне содрогнулся, когда она, услышав о гибели Яны, вскинула на него мрачный взгляд и процедила:

— Сдохла, значит, гадина… И поделом ей.

С одной стороны, демонстрация неприкрытой ненависти к разлучнице говорила в пользу невиновности Людмилы: женщина, подстроившая убийство, вряд ли дала бы повод себя подозревать. С другой, если она не скрывала своего отношения и при детях, ее сын вполне мог вырасти с желанием отомстить. Ему было двенадцать, когда отец оставил семью, — очень опасный возраст. Ай-ай-ай, Панасюк, что же ты наделал…

— А где сейчас Артем? — спросил Важенин, когда они с хозяйкой расположились на маленькой кухоньке. На плите доваривалась каша и смачно плевался кипящий в открытой кастрюльке бульон.

— В институте.

— Мне бы поговорить с ним…

— О чем это? — вскинулась Людмила. — Артемка ничего не знает и не может знать. Он с отцом-то не видится, а уж с этой тварью и вовсе общаться не хотел!

— Людмила Васильевна, — Важенин старался говорить мягко, но убедительно, — мне нужно восстановить всю картину. Я не следователь, не судья, не прокурор. Я простой оперативник, собирающий сведения. Как мозаику, понимаете? Чем полнее будет мой отчет, тем меньше вопросов появится у коллег. В том числе, и к вам с сыном.

— С Тёмкой только при мне будете говорить! — сдвинув брови, заявила Людмила.

Валерий незаметно перевел дух. Ну хоть что-то…

***

Неуверенно печатая двумя пальцами, Ирина вносила последние данные в компьютер. Глаза слезились от слишком яркой, но при этом нечеткой картинки на экране, однако молодая женщина плохо разбиралась в настройках дисплея и не могла сама отрегулировать изображение, а попросить было некого: Гриша сосредоточенно следил за процессом декантации, а Станислава Константиновича попросту страшно было беспокоить.

После того, как он, сорвавшись на Золотницкую, исчез у себя в кабинете, оттуда послышалась отборная ругань, несвойственная преподавателю академии.

В который раз Ирина горестно вздохнула, думая о том, что будь она более симпатичной и не такой растяпой, жизнь ее сложилась бы куда радостнее. Взять хотя бы сестру Стаса, Олесю. Золотницкая видела ее пару раз и немного завидовала. Олеся, в отличие от нее, была очаровательна, и уж наверняка не жаловалась на судьбу: и сама красавица, и муж, по словам Левашова, обожаемую жену на руках носит. Еще бы! Ирина всю жизнь наблюдала, как девочки, которым повезло с внешностью, пользовались неослабевающим вниманием мальчишек и умело манипулировали ими, тогда как дурнушкам вроде нее самой следовало радоваться уже тому, что их не дразнят. Ирину, например, дразнили — и очень обидно.

Накручивать и расстраивать себя она умела мастерски. Вот и сейчас на глаза навернулись слезы, и пришлось снять очки, чтобы вытереть их.

— Все из-за денег переживаешь? — услышала она за спиной и подпрыгнула на стуле от неожиданности: это Гриша Рябинин незаметно подошел, заметив, что коллега опять плачет.

Золотницкая замялась. Она почувствовала одновременно и неловкость от того, что Гриша видит ее зареванной, и облегчение, ведь он не понял истинной причины рыданий.

— Давай я тебе одолжу, — сказал между тем Рябинин. — Сколько нужно?

— Гриш, не надо, ты что! Я выкручусь…

— Считай, уже выкрутилась, — настаивал тот. — Не могу я смотреть спокойно, как ты убиваешься!

Тут в лаборатории вновь появился Станислав.

— Я уезжаю, — коротко бросил он. — Итоги мне на стол, Гриша.

На Ирину он даже не посмотрел и не обернулся на ее беспомощный взгляд, устремленный ему в спину.

***

Рита Потехина негодовала. Она знала, нет, она чувствовала, как правильно играть эту роль! Она справилась бы с ней куда лучше Майер, ох, как же ей ненавистна эта вечно ноющая звездулька. И почему Нестор так обожает ее? Спят они что ли? Стерва крашеная. Хотя почему крашеная? Если уж краситься, то в блонд, а на черта нужны космы цвета сапога, как у ведьмы какой-то?

Потехина почти дошла до конца узенького коридорчика, которыми изобиловало закулисье “Диорамы”, и остановилась, услышав голоса — мужской и женский.

— Лыков, ты же мне обещал!

— Душа моя, у всего есть своя цена.

— Тебе все мало? Аншлаги ведь!

— Так я пекусь не об уже полученных деньгах, солнце ты наше, звезда, богиня! Я обязан думать на перспективу!

— Позволь мне…

— Людям нужны радость, смех, веселье — кто пойдет смотреть на твои слезы?

— Я сыграю так, что они забудут обо всем!

Последовала пауза, затем шуршание и сдавленный женский вскрик. Снова заговорил мужчина:

— Я бы тоже рад забыться, но ты не даешь мне и шанса…

— Пусти, скотина! Вот, значит, о какой цене речь?

— А как ты хотела?

— Уйду из труппы — как тогда запоешь?

— Соловьем зальюсь, непревзойденная ты наша. Думаешь, тебя везде ждут? Кому ты нужна в твои годы? А дома сидеть не сможешь, не из того ты теста. Давай, иди — назад ведь приползешь!

— Пёс! — отрывисто бросила женщина, и раздались быстро удаляющиеся шаги.

Рита узнала и этот голос, и стремительную походку — Вета Майер, чтоб ей пусто было! А Нестор-то каков, оказывается! Получается, и нет у них с Ветой ничего, и не так уж он благоволит примадонне: вон как запросто оскорбляет ее, намекая на возраст и падение популярности… Интересно, чего она от него хотела? Какую роль выпрашивала?

В коридорчике было душно, к тому же полно пыли, и Маргарита, чувствуя, как щекочет в носу, поспешила ретироваться, чтобы не расчихаться и не выдать своего присутствия.

***

Позвонив из уличного автомата в квартиру Уваровых, Станислав напрасно ждал ответа. Олеся то ли нарочно не брала трубку, то ли ее не было дома. Левашов выругался: поговорить с сестрой нужно было обязательно сегодня, потому что завтра с утра он читает лекции в академии, потом ведет прием пациентов, а в планах на послезавтра лаборатория… Да и вопрос-то срочный! Следовало разобраться, какая такая муха укусила Олеську, что она на развод решилась.

Вернувшись в машину, Стас задумался. Поехать лично? А если сестра ушла? Он со злостью стукнул по баранке. Дрянь такая! Он же все для нее... С тринадцати лет тащил на горбу, а мог бы бросить в интернате и сказать, мол, сама, сама. Неблагодарная! Свою жизнь не устроил, не женился, а ведь была возможность выгодно пристроиться. Стас стиснул челюсти и скривился, словно от зубной боли, вспомнив, чем пожертвовал тогда.

Вдруг бросило в жар: почему он подумал о ней? Ведь ни лица в памяти не сохранилось, ни голоса. Пальцы крепче сжали руль. Мгновение — и все прошло, туманный образ на краю сознания задрожал и рассеялся. Левашов открыл окно, втянул носом прохладный осенний воздух, тряхнул головой, крякнул и завел мотор. Съездит к себе, оттуда еще раз наберет сестрицу — должна же она вернуться когда-нибудь?

До дома он добрался быстро. Взлетел по лестнице, принципиально игнорируя лифт, поскольку считал, что дольше проживет, если будет давать сердцу достаточную нагрузку, — и будто на стену налетел. У двери в квартиру стояла, переминаясь с ноги на ногу, Олеся.

***

Важенин бодро шагал по улице. Ему повезло: Артем Панасюк вернулся с учебы пораньше из-за отмены лекции, поэтому ждать до вечера не пришлось. Дел у майора, помимо убийства Яны, хватало, а потому он решил, что прямо сейчас передаст показания юноши коллегам, а сам помчится дальше, не заходя на службу. Телефон-автомат возник перед глазами как по мановению волшебной палочки. Он, правда, был занят, но рослый темноволосый мужик, с досадой барабанящий пальцами по корпусу аппарата, быстро завершил свои попытки дозвониться абоненту и уступил место Валерию.

— Андрюха, это Важенин, — быстро сказал он в трубку. — Значит, запиши: Артем Олегович Панасюк…

Валерий продиктовал данные юноши, место учебы и велел взять в личном деле фотографию Артема и прогуляться с ней в ночной клуб. Студент заявил, что в ночь, когда была убита супруга отца, спал дома. Мать его слова, естественно, подтвердила, но необходимо было все проверить.

Не отходя от автомата, Важенин набрал номер морга и чуть не подпрыгнул от радости, когда судмедэксперт сообщил, что как раз закончил вскрытие тела Панасюк.

— Лечу на крыльях ветра! — радостно возвестил он и бросил трубку, не став слушать недовольное ворчание эксперта, у которого “еще десяток трупов, а вот времени ни грамма”.

***

— Ты совсем дура?! — выпалил Станислав, втащив сестру в квартиру.

Олеся сжалась, втянула голову в плечи и зажмурилась.

— Серега все рассказал мне, что за концерт ты ему устроила? Какой развод, ядрен батон, я тебя спрашиваю?!

— Стас, ты знаешь, что я никогда не хотела за него замуж. Я его не любила. И не люблю. И не могу так больше.

Олеся говорила странным прерывающимся голосом, словно сдерживая рыдания, однако глаза у нее были сухими, а мрачный взгляд горел решимостью.

Станислав глубоко вздохнул. Руки сами собой сжимались в кулаки, переполняющая его злость грозила захлестнуть разум, выпустив на волю чудовище, которое сидело глубоко внутри, там, куда Левашов не впускал никого и сам старался не заглядывать.

— Я очень хорошо отношусь к Сереже и не вправе его мучить, — продолжала между тем Олеся, — но и себя мне жаль. Я устала, издергалась. Лучше нам расстаться, и мне нужна твоя помощь.

— Помощь?! — прохрипел он. Связки едва смыкались от нахлынувших эмоций. — Какая тебе нужна помощь?

— Крыша над головой. Работу я найду, на шее сидеть не стану, не думай…

— Ага. Давай оба не будем думать. Давай пошлем Уварова подальше, откажемся от его поддержки, от моего проекта, — Стас чувствовал, как низко и сипло звучит его голос — верный признак надвигающегося взрыва. — Ты так мыслила себе наше будущее, сестричка? По-твоему, я для этого тебя в город привез, одевал, обувал, кормил, к Сереге пристроил? Для этого?!

— Ты меня ему продал! — закричала Олеся. — В обмен на то, что было нужно тебе! На деньги, — ее лицо скривилось от отвращения, — на эти гнусные, мерзкие деньги…

— На которые ты неплохо жила десять лет!

— Да, жила. А теперь задумалась.

— Задумалась?! — Стас подлетел к сестре, схватил ее за плечи и затряс так, что она ударилась головой о косяк двери, от которой так и не отошла.

Не обращая внимания на перекошенное от боли лицо Олеси, Стас потащил ее в комнату и с силой толкнул. Она не удержалась на ногах и упала, а он навис над ней, продолжая орать:

— Чем ты задумалась, если у тебя мозгов нет?! От тебя всего-то требовалось тихо сидеть дома и рожать Уварову детей — ты и этого не смогла! А мне что делать? У меня проект, у меня карьера, будущее! Я не дам тебе все это похерить, поняла?! Никакого развода!

— Ты мне не хозяин, — прошептала Олеся, — и он тоже… Я свободна!

— Чего?! Не слышу, ась?! — Стас схватил ее за волосы и приподнял так, что она вскрикнула и вцепилась пальцами в его руку, но не сумела разжать ее.

— Слушай сюда, — сказал он ей на ухо. — Сейчас пойдешь домой и снова станешь послушной женой. И заткнешься, поняла меня?! Навсегда заткнешься, потому что без тебя Сергей откажет мне в финансировании, а тогда я знаешь что с тобой сделаю?

— Зверь… — простонала Олеся.

Стас отшвырнул ее от себя и стоял, глядя, как она корчится на полу у его ног.

— Ты пойми, Олесенька, — почти ласково сказал он и криво усмехнулся. — Сергей тебя любит и не отпустит. Ты от него только одним способом можешь уйти. Правда, я прошу тебя с этим обождать — хотя бы годик, ладно?

Олеся со страхом и непониманием посмотрела на брата.

— Каким способом? — спросила она.

— Вперед ногами, — все с той же усмешкой ответил Левашов.

ГЛАВА 10

Ада спешила.

Сегодня его не было в академии, в лаборатории по телефону сообщили, что приходил, но быстро ушел, и домашний телефон, на который она позвонила уже из нескольких автоматов, тоже молчал. Где же он?!

“Другая, другая, другая!” — ревность подначивала бежать на поиски, найти и оттаскать за волосы ту, что посмела приблизиться к нему.

Ада ненавидела и неведомую соперницу, и любовника, и себя — за то, что попалась-таки, влюбилась и теперь сходит с ума от страха его потерять.

Она не заметила, как добежала до дома, и очнулась только в лифте. Ну что за идиотка? Зачем примчалась в разгар дня — под дверью постоять? А если он не один, то не откроет, и это будет унизительно до слез…

Лифт остановился, створки разъехались, и Ада шагнула на лестничную площадку. В ту же секунду дверь квартиры, в которую она направлялась, распахнулась, и оттуда вылетела очень красивая молодая женщина. Казалось, ее огромные, полные слез глаза ничего не видят. Чуть не сбив Аду с ног, она бросилась к лестнице с такой скоростью, словно за ней гнались. Впрочем, так и было: следом из квартиры выбежал мужчина с курткой в руках. Он рванулся было за женщиной, чьи каблучки стучали уже далеко внизу, но тут Ада, оставшаяся незамеченной, решила наконец обратить на себя внимание:

— Стас!

Левашов резко обернулся, помедлил секунду, потом махнул Аде в сторону двери, а сам понесся вниз, перепрыгивая через ступеньки.

***

— То есть сначала нож вошел сюда, а потом его вытащили и по горлу ей?

Стоя над телом Яны Панасюк, Важенин читал заключение, одновременно прикидывая в уме картину убийства. Судмедэксперт в мятом халате и с таким же мятым от хронической усталости лицом стоял рядом, расшифровывая непонятные майору термины. Таковых, впрочем, с каждым новым делом становилось все меньше.

— Не совсем, — поправил эксперт. — Нож сначала провернули, потом только вытащили.

Валерию доводилось сталкиваться с жестокостью, попадались среди преступников и откровенные садисты, но и тогда, и сейчас он отказывался понимать, зачем причинять своей жертве лишние страдания. Значит, мотив убийства не ограбление, значит, хотели именно убить и убить максимально болезненно в сложившихся обстоятельствах и имеющимся орудием. А что с ним, кстати?

— Нож кухонный, типовой, — монотонно вещал эксперт. — Длина, ширина и прочие параметры лезвия совпадают с характером ран…

Он остановился и задумался на мгновение, потом с легким удивлением сказал, скорее, себе, чем Важенину:

— Сколько работаю, никак в толк не возьму: неужели вот совсем нельзя договориться? Зачем вся эта кровь, насилие?

Он развел руки и хлопнул себя по бедрам, демонстрируя капитуляцию перед непонятной ему стихийной силой, ввергающей людей в безумие.

Валерию тем временем пришла в голову одна мысль, и он поспешил спросить:

— Примерную комплекцию преступника и пол предположить можно?

— Вполне, — эксперт кивнул. — Смотри, покойная у нас дама стройная, но крепкая, рост метр семьдесят. А удары наносились чуть под углом сверху. То есть нападавший выше. И сильнее, потому что бил одной рукой, а второй удерживал. Видишь, вот здесь на лице гематомки? Он ей рот зажимал и давил. Правша, кстати.

— Мужчина?

— Ну… Или очень высокая и тренированная женщина — такое тоже бывает.

Майор мысленно воспроизвел облик Артема Панасюка и его матери. Людмила щуплая от природы и очень худая по причине недоедания, а юноша, хоть и крепыш, ростом не вышел — метр шестьдесят пять навскидку. Мимо, выходит?

— Откуда вывод о силе? Может, он с ней как раз не мог справиться, поэтому и нож в животе “гулял”?

Судмедэксперт нахмурился и посмотрел на Важенина так, словно тот сморозил глупость.

— Я разве сказал, что нож “гулял”? Отнюдь! Рука нападавшего была тверда. Он целенаправленно действовал именно так.

Важенин вздохнул и пригорюнился. Значит, высокий, физически крепкий мужик. Олег Панасюк под такое описание приблизительно подходил — нужно проверять его алиби до минуты. Или очень рослая и очень сильная женщина… Если муж жену не убивал, придется перетряхивать всех их знакомых и искать, кто же до такой степени ненавидел Яну, что хотел не просто ее смерти, а смерти мучительной.

***

Глеб сам встретил Сеньку на входе и указал на лестницу:

— Дуй наверх. Я пожрать организую.

Под ворчание Валентины, предлагавшей парням “поесть по-человечески”, он на скорую руку сварганил бутерброды, прихватил пепси-колу.

— Почто газировку-то?! — простонала вслед Валя, считавшая все эти “колы” и прочие шипучки страшным ядом для желудка. Хочется сладенького? Ну так есть соки, компоты, кисели, в конце концов! Но нет, ради понтов молодежь всякую дрянь в рот тащит.

Глотов уже устроился на кровати в комнате Глеба, запихнув предварительно кассету в видеомагнитофон. Появление бутербродов он встретил ликованием:

— О, давай, я из института голодный! Падай.

— Чё зырим? — спросил Глеб, укладываясь рядом и ставя блюдо с бутербродами между собой и Сенькой.

— “Эпидемия”. Фильм не новый, но очень крутой, — объявил Глотов. — Батя позавчера принес — шикарная вещь. Про вирус. Короче, больную обезьяну из Африки привезли в Америку, и она там всех покусала.

— Так ты смотрел уже?

— Да, но не против еще раз глянуть.

— Молчи тогда, не порти удовольствие, — предостерег Майер.

Он взял хлеб с колбасой и сыром и принялся молча жевать. Сенька, привыкший к легкости и ненавязчивой болтовне друга, поинтересовался:

— Чё такой загруженный?

— Не загруженный. Включай кино уже.

— Из-за той бабы, что ли, которую грохнули?

— Да не… — Глеб вяло поморщился, но потом все-таки сказал: — Отец учиться отправляет. Харэ, говорит, бездельничать, выбирай: либо институт, либо армия.

— Ого. И что будешь делать?

— Служить, блин, пойду!

— В натуре?! — изумился Глотов.

Глеб вскипел:

— Ты совсем дурак, шуток не понимаешь? Нет, конечно. Придется поступать. Буду заниматься с репетитором, может, на курсах каких-нибудь, а летом экзамены…

— Ясно, соболезную, братан, — с фальшивым сочувствием произнес Сенька и отхватил зубами половину бутерброда.

Сказать, что он действительно переживал за друга, было нельзя: наоборот, в глубине души Глотов завидовал Глебу и был рад, что у того закончилась беззаботная жизнь.

Фильм начался, на экране запрыгала в экзотических зарослях мартышка с черно-белой пушистой шерсткой. Такой же мартышкой металась в сознании Глеба мысль о том, как безнадежно увяз он в трясине суровой реальности, где правили “надо” и “должен”.

***

Домой Валерий вернулся, как всегда, поздно, чем заслужил очередной недовольный взгляд жены. Судьба “подруги мента”, на которую Ксения когда-то согласилась, начинала ее тяготить. Дело было и в безденежье, и в ненормированном графике мужа, и в том, что с мальчишками, которых в семье Важениных народилось двое, постоянно возникали проблемы. Только подрос и повзрослел старший, Денис, как эстафету озорства перехватил младший, Данилка. Сегодня Ксения вернулась с очередного родительского собрания, где учительница костерила шалуна и его товарищей по проделкам, но как поговорить об этом с мужем, который валится с ног от усталости и хочет только двух вещей — еды и сна?

Между тем, Важенин вовсе не собирался отлынивать от воспитания детей и по возможности участвовал в нем. По крайней мере интересовался, чем живут и дышат сыновья. Например, Денис, которого он сейчас видел в компании незнакомых ребят — рослого широкоплечего паренька с шапкой густых черных волос и похожей на него лицом и такой же высокой девушки. Вся троица, взявшись за руки, с заливистым хохотом неслась по улице, пугая редких прохожих.

— Кто такие, не знаешь? — спросил Валерий Ксению. — Одногруппники?

Супруга уставилась на него:

— Ты чего, Валер? Денька со школы с ними болтается. Брат с сестрой. Я вот только фамилию не помню. Лисицины, что ли… Нет, не так… Лисицкие… Не то…

Она могла больше не мучиться: теперь Важенин понял, о ком речь. Нахмурившись, он подумал, что нужно будет попросить сына ограничить контакты с приятелями. Сами-то они никакой опасности не представляли, но вот к отцу их в органах уже давно присматривались, и не стоило Денису, будущему работнику милиции, портить себе биографию.

Поговорить с сыном в тот же вечер Валерию не удалось: его сморило, и до шести утра он спал как убитый. А за пять минут до звонка будильника затренькал домашний телефон — из дежурной части сообщили о происшествии…

***

День обещал быть насыщенным, поэтому Левашов решил встать пораньше и спокойно собраться. Нет ничего хуже, чем метаться вспугнутой сойкой, впопыхах натягивая одежду и на ходу заглатывая завтрак, ведь именно в эти драгоценные утренние часы происходит настройка сознания. Как день начнется, так и продолжится. Понервничаешь с утра — до вечера не успокоишься. Стасу предстояло потрудиться, а значит, требовались собранность и ясный ум. И никаких стрессов!

Вот почему на затрезвонивший в тишине телефонный аппарат Станислав посмотрел как на врага. И почему на корпусе нет такого экрана, где высвечивался бы номер звонившего? Скольких неприятных разговоров можно было бы избежать! В том, что ранний звонок не сулит ничего хорошего, сомнений не было: радостные вести в неудобное время не приносят.

Левашов потянулся к трубке и поморщился: ночная нагрузка на мышцы не прошла бесследно.

— Слушаю!

— Стас! — раздался голос Уварова. — Ты про Олесю что-нибудь знаешь?!

В голосе Сергея явственно звучала тревога. Левашов замер. Губы закололо, тело прошиб озноб.

— А… что? — спросил он с небольшой заминкой.

— Она домой вчера не вернулась.

***

Ночью прошел дождь, и в парке было сыро и туманно. Пахло листвой, мокрым деревом и смертью.

— Валера! — позвал Андрей Савинов, бессменный напарник и друг. — Здесь!

Участковый отошел, уступая майору дорогу, и Важенин увидел наконец.

Молодая женщина, лет тридцать пять. Вытянулась на животе, одна рука выброшена вперед, другая согнута в локте и придавлена телом. Ноги в разодранных капроновых колготках обуты в полусапожки на тонких каблуках. Голова повернута вбок, и помутневшие глаза безжизненно глядят сквозь спутанные темные волосы, закрывающие мертвенно-бледное лицо.

ГЛАВА 11

— Она еще проползла вон сколько, — сказал Савинов, указывая на широкую темно-красную дорожку свернувшейся крови, которая тянулась от тела женщины к стоящему неподалеку дереву. — Получается, напали там.

У Важенина сжались кулаки. В котором же часу все случилось? Неужели никого не оказалось рядом, чтобы помочь?

— Вещи при ней? Личность установили? — спросил он Андрея. Тот отрицательно мотнул головой.