Актриса. Маски

— Где ты спала? — спросил Уваров.

— Я не ложилась.

Он зачем-то прошелся по кухне, открыл шкаф с посудой, снял с сушилки пустую чашку и замер, тупо глядя в нее. Ощущение дискомфорта усиливалось неловкостью молчания. Что-то надо было сказать, но за ночь Сергей так и не придумал достойного возражения на Олесино “не люблю”. Она его не “больше не любит”. С “больше не любит” он бы что-нибудь сделал. А она и не любила. Не смогла заставить себя. “Поговори же с ней, не молчи…” — убеждал он себя.

— Я сделаю тебе кофе, — сказала наконец Олеся.

Она встала, подошла, взяла из его рук чашку, и тут Уваров ожил и молниеносно схватил ее за плечи, встряхнул. Чашка полетела на пол, разбилась, и какой-то из черепков больно резанул по ступне, но ему было все равно — рушился привычный мир.

— Олеся!

Она, не ожидавшая подобного выпада, онемела и застыла в его руках словно каменное изваяние. Близко-близко он увидел ее побелевшее лицо и огромные глаза на пол-лица. Идиот! Сергей тут же разжал руки.

— Прости, прости меня!

Олеся отшатнулась от него, чуть не упала, обежала стол и встала там, напряженная, готовая в любой момент стремглав умчаться, если только он двинется в ее сторону. Уваров вытянул руки, стараясь, чтобы его голос звучал спокойно:

— Олесенька, давай поговорим. Не руби с плеча. Ну, не любишь, не полюбила… Но я же тебя люблю!

Она покачала головой, медленно приходя в себя.

— И ты не любишь. Мы с тобой не знаем, как это. Не представляем даже.

— Ты за меня-то не решай. Чего тебе не хватало? Чего я не дал тебе? Любовь! — Сергей с горькой усмешкой потряс в воздухе руками. — Миллионы людей живут вместе по привычке. Им не надо страстей, любви безумной — просто нормальная спокойная жизнь.

— Мертвая.

— Да что за бред?! — не выдержал Уваров и вдруг остановился, неуверенно улыбнулся и закивал, вытянув в сторону жены палец: — А, я понял! Завела любовника. Теперь ясно. Нашла себе мужика и решила, что вот это у вас с ним настоящее! А со мной-то что не так? Чем я тебе не мил? Не удовлетворял? Нет, ты скажи, может, тебе мало было, так я добавлю, я постараюсь!

— Сережа, не надо, пожалуйста…

— Иди сюда!

Он ринулся к ней прямо через стол, сметая на своем пути салфетницу, вазочку с сухими цветами — любовно составленную ей композицию. Олеся на подгибающихся ногах добралась до перегородки, за которой начиналась гостиная, вжалась в нее и во все глаза смотрела не на нависшего над ней мужа, а именно на эти растоптанные тщедушные стебельки. Это был крах ее брака, а возможно, и всей жизни. Она не видела искаженного в бешенстве лица Сергея, не слышала, как он со всей силы ударил кулаком по перегородке рядом с ее головой. Ей хотелось просто истончиться, рассыпаться в пыль и улететь подальше отсюда. Олеся зажмурилась и закрыла уши руками…

***

— А я вам говорю, никто вашего сына не задерживал. Он свидетель по делу, допросят и отпустят!

— На каком основании отпечатки пальцев снимают?!

Голос Майера разносился по всему коридору, и Валерий Важенин из своего кабинета его, конечно же, узнал.

Еще возле клуба, услышав имя отца парнишки-свидетеля, Важенин понял, что они встряли: Майера знала каждая собака — этот куда угодно без мыла пролезет и такой скандал устроит, что мало не покажется. Но все-таки у Валерия, пожалуй, единственного из всего управления, была возможность слегка приглушить сирену адвокатской глотки, и он решил оказать сослуживцам эту услугу.

Александр Майер готовился размазать следователя, осмелившегося несколько часов продержать Глеба на допросе без еды и возможности нормально устроиться и, хотя понимал, что именно так и следует действовать, опрашивая свидетелей по горячим следам, не мог ничего с собой поделать — сын все-таки. Увлекшись дискуссией, он не заметил высокого худощавого мужчину, подошедшего сзади, и обернулся, лишь услышав:

— Сашка! Чего буянишь?

Александр обернулся, готовясь выдать очередную порцию праведного гнева, но тут узнал говорившего и тоже воскликнул:

— Валера? Вот так встреча! Ты здесь, что ли?

— А где ж мне еще быть? — усмехнулся Важенин, протягивая Майеру руку.

— Не знал, — смущенно ответил тот.

— Потому что вы, адвокаты, со следаками любите общаться, а нас, простых оперов, разве что в крайнем случае вспоминаете. Так что за шум?

— Сын у меня здесь.

— Глеб? Это я его привез. Он, Саш, у нас пока главным свидетелем проходит по делу об убийстве. Труп нашел, прикасался к нему, вот я его сюда и определил. Ничего страшного пока не произошло, не надо кричать.

Майер глубоко вдохнул и выдохнул.

— Вы с ним закончили? Домой когда отпустите?

— Да закончили, закончили, — подал голос следователь, благодарно поглядывая на Валерия и производя недвусмысленные движения руками: мол, забери своего дружбана, уведи подальше.

Важенин понял его моментально и, положив Майеру руку на плечо, увлек его за собой:

— Пойдем, воссоединю тебя с ребенком, заодно объясню в двух словах, что произошло.

Через полчаса Глеб уже сидел в машине отца, а Майер сердечно прощался с бывшим одноклассником, а ныне почти коллегой.

— А что вообще по убийству-то? — спросил Александр Валерия, но тот помотал головой:

— Ничего пока не скажу, Саш. Женщина убита, не ограблена, похожих случаев нет, так что версии только строятся еще.

— Разборки? — предположил Майер. — Крышевать хотели или бизнес оттяпать?

— Так она же не одна — муж в доле.

— А если он?

— На киллера не похоже: уж очень жестоко ее прикончили. А у самого супруга, вроде, алиби… Поговорим с ним, может, яснее станет. Ты, Сашка, мальца своего пока придержи дома. Пусть шляется поменьше. Хрен знает, что там в клубе этом творится.

— Понял, — кивнул Майер.

— И это… — Важенин понизил голос и пригладил бороду. — Все, что я тебе сейчас сказал, строго между нами.

— Обижаешь! Могила.

— Ну, давай, рад был встрече.

— Погоди, — остановил адвокат собравшегося было уйти майора. — Сам-то как, что? Женат? Я ж тебя сто лет не видел.

— Все, как у всех: жена, два парня. Дениска, старший, на пару лет младше твоего Глеба — по моим стопам собрался, мелкий в школе. А у тебя сын один?

— Нет, к нему в нагрузку девчонка шла, — пошутил Майер. — Жена, знаешь как рада? Родила один раз, а детей сразу двое. Ладно, поеду, отвезу домой оболтуса.

Глеб из машины видел, как отец болтает с ментом, привезшим его сюда, будто они старые приятели. Когда Майер сел в машину, юноша спросил об этом, и получил утвердительный ответ:

— Мы с Валеркой в школе вместе учились. Потом он в армию отправился, я на юрфак — так жизнь и развела. В принципе, мы могли и раньше встретиться, сфера-то одна, но он все в полях, вот и не пересекались.

Тут Александр повернулся к сыну и очень серьезно сказал:

— Глеб, притормози с дискотеками.

— Почему?

— Потому что пока непонятно, с чем связано это убийство. Мне не хотелось бы, чтобы ты в один прекрасный вечер угодил под перекрестный огонь в каком-нибудь клубе, который не поделят между собой местные авторитеты.

— Думаешь, Яну бандиты убили?

— Не знаю! — раздраженно ответил Майер. — Это дело милиции — думать и искать. Я не знал убитую, и мне не нравится, что ты водишь дружбу с подобными людьми. Пойми, Глеб, там все замазаны: бизнес редко честным путем создается.

Глеб надулся и пробурчал:

— Яна нормальная была. Классная тетка, по-матерински ко всем…

А еще она была очень красивая, но этого своего мнения Глеб отцу решил не высказывать. Если бы он не нализался в прошлый раз и не подцепил непонятную девчонку, то мог бы замутить и с Яной. При его небогатом сексуальном опыте такая женщина оказала бы неоценимую услугу, да и Яна, как показалось Глебу, была вовсе не прочь преподать пару уроков смазливому парню. Эх, все, нет больше Яны. Глеб прикрыл глаза и задремал. Александр покосился на сына: ну и нервы! Споткнулся о мертвое тело, тесно пообщался с милицией — и дрыхнет себе! Может, ему тоже стоит подумать о юриспруденции или службе в органах? И Ада тоже — из себя вообще не выведешь. Даже странно, что такие уравновешенные дети родились именно у них с женой, которая вся сплошной комок нервов и эмоций…

***

Таким убитым Михаил Уварова еще не видел.

— Что с тобой? — спросил Ревенко шепотом, пока технолог бубнил свой традиционный утренний доклад, суть которого сводилась к нехватке денег на то, чтобы дерьмовые таблетки стали классными.

Сергей чуть скривил губы, и Михаил решил, что у него мигрень. Сам он, если прихватывало, именно так и шевелил мышцами лица — едва заметно, стараясь не вызвать водопады искр из глаз.

— Обезбол дать? — шепнул Ревенко снова, но Уваров недоуменно приподнял брови и качнул головой.

Видимо, не мигрень. Михаил не успел придумать новое объяснение мрачному расположению духа шефа: технолог уступил очередь следующему докладчику, и атмосфера в кабинете, где проходило совещание, стала еще тягостнее.

Препарат, на который возлагалось столько надежд, как в коммерческом, так и в медицинском отношении, провалил самый главный тест. Да, спрессованный в таблетку порошок, обещавший женщинам быстрое избавление от нежелательной беременности на ранних сроках, функцию свою выполнял безукоризненно. Вот только вместе с плодом неминуемо погибла бы и несостоявшаяся мать, поскольку побочным действием чудо-пилюли оказалась тромбоцитопения. Проще говоря, таблетка вызывала столь мощное кровотечение, что остановить его можно было только в больнице, а значит, ни о каком применении в домашних условиях не шло и речи.

Присутствующие молчали, украдкой поглядывая на Сергея, а он не мог выбросить из головы Олесю.

— Ау, Серега! — Михаил толкнул его локтем, когда оперативка закончилась и все вышли. Тот вздрогнул, потряс головой:

— Что?

— Не спи! “Пренастоп” забракован. Начисто, его нельзя выпускать! Понимаешь, что это значит?

Уваров все еще не мог включиться и смотрел на Ревенко, помаргивая словно пробуждающийся от спячки варан.

— Михаил Леонидович, вы здесь? — в кабинет заглянула секретарь. — Вам звонили уже несколько раз…

— Кто?

Секретарь посмотрела на листок бумаги, который держала в руке.

— Улита Юльевна какая-то, — прочитала она растерянно.

Услышав имя, Михаил напрягся и сглотнул. Сергей, казалось, пропустил сказанное мимо ушей.

— Пойду, пожалуй, перезвоню, — сказал Ревенко. — Это по каплям в нос… там формальности… Серега, я потом заскочу и обсудим, ладно?

— Иди, — махнул рукой Уваров.

Михаил торопливо вышел из кабинета шефа и бросился к себе. Заперев дверь, он рывком сорвал телефонную трубку с аппарата, набрал номер и, едва ему ответили, рявкнул:

— Это я. Зачем ты звонила? Снова помучить меня?!

ГЛАВА 7

Увидев, как Майер входит в дом вместе с Глебом, Валентина ощутила озноб. Это, выходит, из-за мальчишки звонили! Доплясался на своих дискотеках. Попал в переплет, причем такой, что отца-адвоката пришлось на помощь звать. Ни о ком не думает, не тревожится, вот эгоист!

Однако, приглядевшись к спокойным лицам отца и сына, домработница поняла, что поспешила с выводами. Некоторая озабоченность во взгляде Александра проскальзывала, но непохоже было, что Глеб серьезно напроказничал.

— Звезда наша дома? — поинтересовался Александр.

— В театре, — быстро ответила Валентина. — Вскочила почти сразу после вашего ухода, собралась и улетела. Пьесу новую репетируют, премьера в ноябре, вроде!

Женщина сияла словно солнышко, надувшись от гордости от того только, что хозяйка поделилась с ней новостью о грядущей постановке. Она уже предвкушала, как расскажет все подругам, а те заохают, в очередной раз позавидовав Вале.

— Пойдем, Глеб, поговорим с тобой, — сказал тем временем Майер, подталкивая сына к кухне.

— Тебе на работу не надо? — удивился тот.

— Подождет работа. Давай-ка обсудим кое-что.

Глебу не понравился ни тон отца, ни то, что вообще придется что-то обсуждать. Младший Майер терпеть не мог серьезных разговоров, а ожидается, похоже, именно он.

Отправив Валентину отдыхать, Александр сам занялся организацией чаепития. Он доверху заполнил водой пузатый чайник со свистком, поставил его на газовую плиту с надписью “Гефест”, сделанную латинскими буквами, зажег конфорку и устроился за столом напротив сына.

— Пора браться за ум, Глеб. Такую жизнь ты вести больше не будешь. Куда пойдем учиться? Или предпочитаешь послужить родине?

***

Эту кошку Олеся приметила давно. Тощая и ободранная, она, казалось, обитала на улице с рождения, а между тем беспородной не была. Домашних животных у Олеси никогда не было, и в кошачьих породах она не разбиралась, но дымчато-серый окрас и голубоватые глаза кошечки намекали на благородное происхождение. В холода она где-то пряталась, а в теплое время года бегала по кустам или отсиживалась в приямке у стены дома.

Кошку частенько подкармливала Зинаида Афанасьевна, пожилая женщина из соседнего подъезда. С ней единственной во всем дворе замкнутая Олеся была знакома достаточно, чтобы изредка перекидываться парой слов. С остальными жильцами дома, вполне общительными людьми, она за прожитые здесь годы близко так и не сошлась, а с тех пор, как Сергей начал поднимать бизнес, общение и вовсе стало невозможным — самая настоящая пропасть пролегла между неработающей женой предпринимателя из семьи бывших власть предержащих и людьми, оказавшимися после распада Союза на грани нищеты. Олеся могла бы рассказать им всем, что не так уж они с Сергеем и богаты, потому что прибыль он вкладывает в дело, но контраст все равно был заметен.

А вот Зинаида Афанасьевна всегда Олесю привечала и не изменила своего отношения к ней и теперь. Олеся же, хлебнувшая в детстве горя и рано оставшаяся без матери, внутренне тянулась к ласковой старушке.

Что до кошки, которую Зинаида нарекла Муськой, то она почему-то напоминала Олесе ее саму.

В этот так нерадостно начавшийся день особенно приятно было увидеть соседку, у ног которой вертелась, ни на минуту не замирая, серая тень.

— Сейчас, сейчас, — приговаривала бабулька, разворачивая газету, на которую собиралась выложить кусочки приготовленной заранее колбасы.

Олесе вдруг стало совестно: она ни разу даже не подумала принести кошке еды, тогда как Зинаида Афанасьевна умудряется кормить голодное животное на свою нищенскую пенсию.

— Здравствуй, Олесенька! — завидев ее, воскликнула старушка. — Спешишь куда?

— Да вот… по делам вышла… — Олеся подошла ближе и уставилась на Муську, с урчанием приступившую к трапезе.

Зинаида любовно почесала кошку за ухом, но та грозно заворчала и отодвинулась.

— Ой, да не мешаю, не мешаю, ваше величество, — со смехом сказала Зинаида и вздохнула: — Холода скоро, как она с маленькими-то…

— О чем это вы? — спросила Олеся.

— Муська ж беремчатая, — пояснила старушка.

— Откуда вы знаете?

Олеся наклонилась, оглядела пушистый животик кошки, но он вовсе не казался большим.

— Дак сосцы-то как набухли, глянь! Я тебе точно говорю: родит к середине ноября, не позже. Только погибнут котятки, не выжить им. Раньше таких всем двором выхаживали, кормили, коробки в подъездах ставили у батарей. А теперь… — Зинаида Афанасьевна махнула рукой. — Люди злые стали. Даже не злые — несчастные. Когда сами в беспросветности живут, какая тут доброта?

Олеся почти не слышала ее, во все глаза глядя на кошку, жадно поглощающую колбасу, — беременную и никому не нужную бездомную Муську.

***

— Нет, нет и нет! — громко сказал Александр и даже не ударил кулаком по столу, а мягко, но твердо опустил его, словно скрепляя свои слова невидимой печатью. — Никаких клубов и иже с ними. Ты получишь нормальное образование.

— Зачем?! — не скрывая обиды и злости, выкрикнул Глеб. — Чтобы работать за смешные деньги или вообще вон за еду? Пап, да как ты не понимаешь, вот сейчас есть возможность урвать кусок пирога, который давно уже делят. Еще пара лет — и все, будет поздно!

Глаза Майера-старшего сузились.

— Это кто тебе такое сказал? Не твои ведь слова.

Юноша опустил голову.

— Люди говорят.

— Какие люди? — требовательно спросил отец.

— Ну… Сенькин батя.

— Глотов? — Александр скрестил руки на груди. — Осторожнее с ним, он человек непростой.

— Типа с криминалом связан? Ну и что? Не сидит же! Зато бабло есть. И вообще, — Глеб взглянул на Майера, — ты же сам защищаешь таких. Будто твои деньги честнее, чем его.

— Я защищаю не людей, сын, а их права. Если виновность человека не удалось доказать, это не мои проблемы.

— Но если ты точно знаешь, что твой клиент преступник, значит, соучастником становишься!

— Ты путаешь.

— Ой, да ладно, — скривился Глеб. — Не надо мне по ушам ездить, ты в этом мастер, не сомневаюсь.

— Где учится твой Сенька? — вдруг спросил Александр.

Глеба сбила с толку перемена темы, и он даже не сразу вспомнил:

— На экономическом, вроде.

— Отлично. А разве предприниматель не должен разбираться в экономике? — прозвучал следующий вопрос.

— Должен, наверное…

— Вот ты хочешь открыть свой бизнес, так? Но почему нужно начинать с барной стойки-то?

Александр испытующе посмотрел на сына, и тот чуть съежился под суровым взглядом отца, потом пожал плечами:

— Я читал… Так многие начинали… В Америке полно историй…

Майер рассмеялся — не обидно, а почти ласково, — и потрепал Глеба по макушке:

— Значит, читал? В принципе, молодец — чужой опыт перенимать полезно. Вот только у нас эта схема не сработает.

— Почему? — теперь Глеб удивился и приготовился выслушать позицию отца.

— Потому что в Штатах экономическая система уже много десятилетий не меняется. В условиях стабильности нетрудно впитать азы и строить собственное дело, глядя на других. А нас тут сейчас трясет, сынок. Страна новая рождается. Новый строй, новая политика, новая экономика. Поэтому я тебе серьезно говорю: иди-ка ты в университет, изучи теорию, пройди практику, а потом создашь бизнес, учитывая современные реалии. Иначе ждет тебя путь проб и ошибок, и кончиться это может очень печально.

При этих словах Глеб вздрогнул, вспомнив убитую владелицу клуба. Он опустил голову, потом глянул на отца исподлобья, но промолчал. Александр и не ждал быстрого ответа. Пусть мальчик подумает над всем сказанным, а уж потом, на холодную голову, они вместе примут окончательное решение.

***

Не любил Важенин такие сцены. Ему всегда было тяжело смотреть, как над покойниками бьются в истерике родные, а уж если это мужчина…

Он узнал его сразу — тот самый, что сидел на асфальте возле ночного клуба, где убили Яну Панасюк. Муж.

Несмотря на то, что Олега Панасюка обкололи успокоительными, причитаний было много. В какой-то момент Валерию даже показалось, что уж слишком наигранно горюет вдовец, и он уцепился за это свое наблюдение, решив раскручивать сразу две версии: и убийство с целью захвата бизнеса, и внутрисемейные разборки. А уж Олег мог желать смерти супруги по самым разным причинам: либо решил единолично распоряжаться семейным делом, либо взыграла ревность, либо сам изменил и не хотел делить имущество при разводе…

Во всем этом Валерию не нравилось только одно — способ убийства. На взгляд майора, он отсекал все версии с заказухой. Ну не убивают киллеры с такой жестокостью: женщину ударили ножом в живот и перерезали горло. Вот для убийства из ревности все логично, но у Олега, вроде как, алиби. Однако и это проверят, как только судмедэксперт назовет точное время смерти потерпевшей.

Устав наблюдать, как Панасюк рвет на себе волосы, Важенин тронул его за плечо и спросил:

— Олег Викторович, вы готовы побеседовать сейчас?

— Сейчас? Почему сейчас? — тот, казалось, плохо осознавал происходящее.

— Чем быстрее мы соберем все показания, тем выше шанс, что раскроем преступление по горячим следам. У вас есть предположения какие-то? Кто мог желать смерти Яне?

Панасюк молча смотрел на бледное осунувшееся лицо покойницы, и Валерий понял, что так он ничего не скажет — надо уводить отсюда, отпаивать водой и допрашивать с пристрастием. Он осторожно потянул мужчину за плечо, но тот уцепился рукой за простыню, которой было накрыто тело. Она сползла, и стала видна рана на горле Яны. Глубокий разрез, сделанный очень и очень острым лезвием, доставшим до самых шейных позвонков. Панасюк коротко всхлипнул и повалился на пол.

***

Возвращаясь вечером домой, Уваров понятия не имел, что увидит. Там ли еще Олеся, или его встретят только глазеющие опустевшим нутром шкафы? При мысли об одиночестве болезненно сжалось сердце, но вот в чем была загвоздка: Сергей никак не мог понять, боится ли он остаться без жены или в нем говорят обида и уязвленное самолюбие. А если последнее, то, может, Олеся права? Он ее не любит? Зачем тогда удерживает? Куда она, кстати, пойдет? Эта мысль пришла ему в голову лишь сейчас. Интересно… Из подруг у нее только Ритка… Ну, брат еще. В курсе ли они, что она задумала?

Едва ли не с опаской Сергей вставил ключ в скважину замка и повернул, стараясь обойтись без лязга. Потом он медленно и осторожно, высунув от напряжения кончик языка, протиснулся в прихожую и бесшумно прикрыл за собой дверь. Прислушался, не льется ли вода, не шумит ли на кухне закипающий чайник… Ничего такого, тишину нарушал только мерный стук непонятного происхождения. Тук, тук, тук. Вжух. И снова тук, тук, тук…

Сергей снял ботинки, повесил на вешалку плащ, размотал и аккуратно сложил на столике у зеркала дорогущий шарф из тонкого кашемира. Это была одна из безумных покупок того времени, когда бизнес, казалось, устаканился и завертелся. Сейчас Уваров вряд ли позволил бы себе такую расточительность.

Он на цыпочках прошел в гостиную и увидел Олесю за перегородкой, в кухонной зоне. Стоя спиной ко входу, она что-то резала на доске и время от времени ссыпала кусочки в миску. Пахло ветчиной.

— Что ты делаешь? — спросил Сергей вместо приветствия.

После бурного утреннего объяснения он испытывал некоторую неловкость, не зная, как вести себя и что говорить: такая вспышка случилась с ним впервые за годы брака. В то же время разговор так и остался незавершенным, и вопрос о разводе висел в воздухе.

— Режу ветчину для кошки, — ответила Олеся.

Голос звучал ровно, однако Уваров расслышал в нем напряженные нотки.

— Для какой еще кошки?

Олеся повернулась, не выпуская из руки нож и даже, как показалось Сергею, будто бы держа его перед собой. Кольнула мысль, что жена его боится.

— Во дворе живет бездомная беременная кошка. Я хочу подкормить ее.

— Где же ты взяла ветчину? Не знал, что она у нас есть.

В последние годы Олеся, попав под влияние статей из ставших доступными зарубежных журналов и кулинарных книг, задалась целью сделать их питание здоровым. Из меню на этом основании были исключены колбасы, сардельки и сосиски, сладости и почти все мучные изделия. Ветчину Олеся тоже не жаловала, предпочитая кормить мужа рыбой, индейкой и стейками средней прожарки, так что вопрос Сергея был вполне закономерен.

— Купила, — тихо произнесла она.

— Купила. Ветчину. Для кошки, — медленно и раздельно проговорил Уваров и вдруг почувствовал, как закипает в нем ярость.

Утром эта женщина заявила ему, что уходит, что не любит его и не любила никогда, а теперь стоит тут и аккуратненько нарезает приблудному зверю ветчину, наверняка стоившую недешево: это же не безвкусная колбаса непонятного происхождения! И куплена-то эта ветчина на его, Уварова, деньги!

— Легко быть добрым за чужой счет. Да, Олесенька? — вырвалось у него, и она переменилась в лице.

— Сережа…

— Что “Сережа”? — его уже несло. — То ты меня бросить решила, то кошаков откармливаешь, а оплачиваю я! Ты уж реши тогда, где и с кем ты. Между прочим, куда собралась идти-то, а?