Актриса

***

Ирина Золотницкая моргнула и, не веря глазам, наклонилась ближе над прилавком, на котором прикрытые пленкой от дождя лежали книги. Нет, ей не померещилось: темно-красная матовая обложка, золотыми буквами выдавлено “Гемостаз”. Автор тот самый. Ошибки нет, именно об этой книге столько рассказывал Станислав Константинович, сетуя, что ее теперь днем с огнем не сыскать — и вот она, родимая!

Ирина нашла глазами продавца, скукожившегося от стояния на промозглом ветру мужичка в темно-синей болоньевой куртке с капюшоном, и ткнула пальцем в книгу:

— Сколько?

— Пятьдесят, — ответил тот, и Золотницкая так резко вскинула голову, что очки чуть не упали с носа.

— Сколько?! — переспросила она, краем глаза косясь на лежавшие тут же книги по цене от пяти до десяти тысяч рублей.

— Пятьдесят тысяч, — спокойно повторил мужик. — А что вы хотели? Издание специализированное, качественное, твердая обложка. Не дамский роман-то!

Ирина прикинула про себя, что месяц только начался, а от зарплаты после оптовой закупки еды и оплаты коммуналки уже осталось меньше половины, и ведь предстоят еще траты: сапоги прохудились, колготки все штопаны-перештопаны — надо бы новые купить... Но Стас искал эту книгу!

Она представила себе, как он будет рад, как похвалит, а может, и приобнимет ее… Сердце затрепетало в груди, словно бабочка, и Ирина полезла за кошельком в видавшую виды бежевую сумку, которую таскала на плече. Через минуту, став счастливой обладательницей редкой монографии, Золотницкая уже спешила в лабораторию, куда сегодня обещал зайти Левашов.

Пробегая мимо павильона с косметикой и аксессуарами для волос, она невольно притормозила. Стайка молоденьких девчонок, почти школьниц, порхала от витрины к витрине. Они по очереди гляделись в зеркало, подставленное продавщицей, примеряя ободки и заколки. У каждой на ресницах висело по килограмму туши, а челки, начесанные и прочно зафиксированные лаком, непробиваемой броней защищали лоб, как шутил иногда Гришка Рябинин, от попадания в мозг знаний.

Ирина подошла ближе. В глазах зарябило от тюбиков с помадой, тушью, коробочек с румянами и тенями. А может, купить? И правда, чего ходить бледной молью и мечтать, что такой мужчина, как Стас Левашов, обратит на нее внимание? У него наверняка от красавиц отбоя нет. Рука уже потянулась к сумке, но тут в голову полезли прежние мысли о сапогах, колготках, а потом вспомнилось, что и родителям стоило бы подкинуть денег, потому что отцу на заводе зарплату опять болтами и гайками грозятся выдать… Ирина поджала губы и решительно пошла прочь.

***

Здание, в котором располагалась административная часть предприятия Сергея Уварова, стояло недалеко от больницы, и Станислав решил заехать сначала к зятю, а уже после — в лабораторию. Выйдя из лифта на нужном этаже, он чуть не налетел на небритого светловолосого мужчину, мечущегося по холлу, будто потревоженная в аквариуме рыба. Его лицо показалось Левашову смутно знакомым, в памяти даже всплыло имя Михаил, но задумываться было некогда: хотелось начать и закончить разговор с Уваровым как можно скорее.

***

Валерий Важенин поглядел на часы. Уже битый час он мучился с Панасюком, а ничего ценного выжать из несчастного мужика с затравленным взглядом не удалось. Эх, надо было вчера за него браться!

— Подытожим, — устало сказал он. — Наезжать на вас наезжали, но открыто не угрожали, так?

Панасюк нервно почесывался и время от времени теребил левое ухо, чем начал уже раздражать Важенина.

— Вообще-то угрожали… Поначалу… Но потом мы наняли охрану.

— В клубе охранников не было.

— Мы только-только договор подписали. На днях они должны были поставить человека, провести кнопку… А пока так, осматривались… С теми, кто наезжал, поговорить обещали.

— Короче, заказ на убийство Яны Витальевны лично вы не предполагаете?

— Дак зачем ее-то? — с нервным смешком ответил Панасюк. — Тогда уж меня надо было… Янка одна не стала бы с ними бодаться. Да и не убивают они так! Взорвать, в подъезде расстрелять или трубой по башке — милое дело, а тут… Караулили, пока покурить выскочит. Ну бред же!

Валерий и сам считал, что ни один киллер не станет надеяться на удачу, просиживая в засаде у ночного клуба, не имея понятия, когда и в какую сторону направится намеченная жертва. Перечисленные Панасюком способы убийства выглядели гораздо убедительнее.

Так что же, ограбление? Случайно оказавшийся во дворах алкаш или наркоман увидел одиноко стоящую женщину и решил поживиться? Яна вышла без сумочки, но если убийца был в состоянии ломки, то мог этого и не заметить.

Нож. Валерий досадливо поцокал языком. Нож не вписывается в схему. Зачем преступник его бросил?

С Панасюком пора было заканчивать. Так, какие еще версии…

— Скажите, Олег Викторович, а ревность могла послужить мотивом? Может, у Яны был… — Валерий замялся на секунду.

— Любовник? — невесело усмехнулся Олег. — Да вы что, нет. Мы с Янкой душа в душу жили.

Его серо-зеленые глаза с красными воспаленными веками увлажнились. Испугавшись, что вдовец опять примется стенать, Важенин поспешил задать следующий вопрос:

— Может, бывший? Вы давно женаты?

— Пять лет почти. Но нет, — Панасюк покачал головой. — Не было у Яны таких страстей, чтобы обиженный мужик ее зарезал спустя столько времени…

Тут он умолк и замер с застывшим взглядом.

— Олег Викторович! — настороженно окликнул его майор. — Что-то вспомнили?

Панасюк медленно перевел взгляд на него. Важенин почувствовал, что теряет терпение.

— Гражданин Панасюк, я напомню, что сокрытие…

— Если кто Яну и ненавидел, то это моя бывшая жена, — тихо сказал Панасюк.

— Так, — заинтересовался Валерий, — а подробнее?

— Мы с Люсей переехали в город шесть лет назад. Сын уже был, а дочь здесь родилась… Потом я встретил Яночку…

Важенин откинулся на спинку скрипучего стула и пристально посмотрел на сидевшего напротив сгорбленного мужчину. Надо же. Так вот ты какой, Олег Панасюк! Привез на новое место семью, а потом ускакал к другой женщине, с которой и любовь, и бизнес…

— И как вы расстались с первой супругой? Детям помогаете?

— По мере возможности… конечно… Расстались мы н-не очень, — признался Олег. — И сын меня не простил. Вот совсем не простил.

— Сколько лет сыну?

— Сейчас? Семнадцать.

Семнадцать… Важенин соображал. Мог ли семнадцатилетний парень подкараулить новую жену отца и хладнокровно убить? Почему сейчас? Ненавидит ли он отца до сих пор или предпочел просто забыть о нем?

— Учится?

— Учится. В педагогическом.

Понятно, парню из неполной семьи и наверняка стесненному в средствах проще всего запихнуться именно туда.

— Пишите контакты бывшей жены, — Важенин протянул Панасюку ручку и лист бумаги и, глядя, как тот дрожащими руками чиркает цифры и буквы, подумал: “А ведь он даже не возмутился, не задал ни одного вопроса насчет моих подозрений. Неужели допускает такую возможность?”

— Что теперь? — спросил Панасюк, вернув майору лист.

— Теперь идите домой и ждите. Вас наверняка вызовет следователь, дадите показания…

— Когда я смогу Яну похоронить?

Валерий понял, что в данную минут только это беднягу и интересовало. Все-таки он ее любил, вон как губы трясутся опять. Ну а почему не любить — баба красивая, умная, работящая… И все же нельзя исключать, что убить мог и он. Вышел тайком из клуба следом да и… Вот только нож… Не давал этот нож покоя!

— Вам сообщат, — сказал он и поставил на пропуске Панасюка нужную отметку.

Оставшись один, Важенин встал и потянулся, разминая затекшие мышцы. Сейчас надо выпить кофе и переключиться. Потом позвонить эксперту и узнать насчет ножа, а еще поинтересоваться в морге, когда они там собираются заняться вскрытием.

Валерий плеснул в чашку воды, достал из шкафа кипятильник и уже через несколько минут сыпал в кипяток растворимый кофе и сахар. Шумно отхлебнув из чашки, он блаженно улыбнулся и прикрыл глаза.

***

Сначала Левашов подумал, что ослышался. Сергей ведь обещал рассмотреть его просьбу! А сегодня взгляд Уварова мертвее невезучей лабораторной мыши, и он заявляет, что с деньгами, скорее всего, облом.

— Серега, я, наверное, как-то не так тебя понял… — неуверенно сказал Стас. — Мы же, вроде, договорились.

— Мы с тобой договорились, — ответил Уваров, и в его голосе Левашову почудилась сдерживаемая ярость, — когда праздновали десятилетие моего брака с Олесей.

— Ну да, — улыбнулся Левашов, пытаясь сообразить, что могло разозлить Сергея. — В чем дело-то? Ты проверяешь, нет ли у меня склероза?

— Олеся, — медленно проговорил Уваров, — заявила, что хочет развестись.

Станислав окаменел. Наступил тот редкий момент, когда он понятия не имел, что сказать: в голове образовался вакуум. Развод Уваровых — катастрофа, и куда раньше, чем Левашов осознал это, его живот скрутило до острой боли, и он чуть не охнул. Следом пришла мысль: “Ах ты ж дрянь, подставить меня решила!”

— Я разберусь, Серега, — проговорил он, силясь придать тону уверенности. — Никуда Олеська не уйдет. Если, конечно, ты сам не…

— Олеся полностью устраивает меня в качестве супруги, — спокойно ответил Уваров. — А ты со своей лабораторией интересен мне исключительно до тех пор, пока она со мной.

— Понял.

Левашов вскочил и попятился к двери, твердя:

— Я с ней поговорю, образумлю. Не сомневайся, Серега!

***

Всю ночь Глеба мучили кошмары. То он бежал в темноте, слыша позади чье-то шумное дыхание, то прямо перед собой видел нож с окровавленным лезвием, висящий в воздухе и метящий в него самого. Не раз и не два юноша просыпался и с минуту приходил в себя, с трудом соображая, где находится. Уже под утро в забытьи ему привиделась давешняя девчонка с тигриным взглядом. Она раскинулась перед ним на кровати голая, призывно улыбаясь, но, обняв ее, он понял, что прижимает к себе нечто холодное и мокрое. Глеб отпрянул и увидел совсем другое лицо — белое, с черным провалом разинутого рта и остекленевшими глазами, смотрящими мимо него. Мертвая Яна Панасюк, наполовину погрузившаяся в черную болотистую жижу, всем весом тянула его за собой.

Глеб с криком подскочил и сел на постели. Спать больше не хотелось, да он и не рискнул бы.

Спустившись на первый этаж дома, Глеб услышал тихие голоса. Прокравшись по коридору, он увидел в проеме ведущей на кухню двери родителей. Они сидели за столом и о чем-то беседовали. Отец держал в руках любимую чашку размером с бульонницу, а мать, сидевшая спиной к Глебу, похоже, внимательно слушала, потому что руки ее, безостановочно порхающие во время монологов, сейчас были неподвижны.

Глеб глядел на вьющиеся черные волосы, лежащие на плечах, на ниспадающий мягкими складками длинный халат из натурального шелка, привезенный с каких-то заграничных гастролей сто лет назад, когда мама играла еще в государственном театре, который потом благополучно закрылся, и она перешла в нынешнюю труппу. Он прожигал мать взглядом, надеясь, чтобы она почувствует и обернется, позовет его, очаровательно улыбаясь, как не умел больше никто, но, видимо, отец рассказывал что-то очень интересное, поглотившее ее целиком.

Да, с папашей у них все в ажуре. Даже сейчас, хотя им до фига лет. Когда до Глеба однажды дошло, что интимная жизнь родителей не прекращается, и они по-прежнему интересны друг другу в этом отношении, ему даже стало неловко. Он попробовал представить себе Сенькиных предков в объятиях друг друга и не смог. Глотов говорил, что они все время лаются, и любовью там и не пахнет. Как будто так и должно быть: многолетний брак, усталость и скука… Супруги Майер, однако, демонстрировали прямо противоположное. Вот и сейчас Александр нежно погладил руку жены, потом встал и подошел к ней, снимая очки. Затаив дыхание, Глеб следил за ними, понимая, что поступает плохо: не пацан ведь уже, прекрасно представляет дальнейшее. Он и сам не с одной девушкой переспать успел… Но сейчас глубоко внутри шевельнулось странное чувство. Досада? Злость? Неприятно было видеть, как отец прикасается к матери, а она улыбается ему. Глебу не улыбнулась, а тут пожалуйста!

Он легонько хлопнул себя по лбу: да какого хрена, он же не извращенец! Надо валить отсюда. Но отступив назад, Глеб со всего размаха налетел на дверь шкафа-купе. Она с шумом отъехала, и юноша, разумеется, тут же был обнаружен.

— Глеб! — позвал отец, мигом надев очки. — Это ты? Иди-ка сюда!

Глеб застыл в нерешительности, и тут услышал певучий голос матери. Вытянув руку, она звала его, и улыбка на ее губах была наконец-то адресована ему и никому больше.

***

После встречи с Уваровым единственным желанием Стаса было помчаться к сестре и разобраться с ней, но он пересилил себя и все-таки направился в лабораторию, где Гриша Рябинин регистрировал первые результаты теста.

Лаборатория размещалась в пристрое к больничному корпусу. Чтобы попасть в него, нужно было обойти главное здание, нырнуть в низенькую арку и пересечь унылый неприбранный дворик, посреди которого раковой опухолью раскинула зловонные щупальца свалка бытовых отходов. Вывозили мусор от силы раз в неделю, и идти мимо приходилось с зажатым носом, а Левашов из какого-то глупого суеверия боялся дышать и ртом тоже, поэтому расстояние до крыльца с дверью, ведущей в лабораторию, преодолевал чуть ли не бегом.

В этот раз дворик не был пуст: возле помойки копошились двое — одноногий мужик в телогрейке, опиравшийся на костыли, и щуплая фигура неопределенного пола, отчаянно матерящаяся прокуренным голосом. Посматривая на них краем глаза, Станислав старался двигаться как можно быстрее. Подобные люди внушали ему не только отвращение, но и безотчетный страх. Нет, не нападения он боялся, хотя получить от таких трубой по голове мог любой зазевавшийся прохожий и не обязательно в темном переулке, а и среди бела дня тоже. Страх Стаса имел иную природу: нищета и безнадежность казались ему инфекцией, и он отчаянно боялся подхватить ее. Умом понимал всю абсурдность этого убеждения, но ничего не мог с собой поделать. Слишком долго он сам наблюдал такое же вот падение близкого человека и не желал повторить его судьбу. Задержавшись на миг перед дверью лаборатории, Левашов оглянулся на роющихся в кучах мусора маргиналов, потом нажал одну за другой нужные кнопки на кодовом замке и вошел внутрь.

***

Ирина услышала шаги Стаса первой. Она вздрогнула, огляделась и, схватив, купленную утром книгу, бросилась ему навстречу.

— Станислав Константинович, доброе утро!

Левашов, вопреки обыкновению, Золотницкой не улыбнулся, не пошутил и не вынул из кармана привычную уже шоколадку. Более того, он вообще не взглянул на молодую женщину, будто и не заметил ее. Вместо этого Стас тяжелым шагом прошел в главное помещение, молча полистал журналы, мельком проглядел ленту самописца и хмуро уставился на Рябинина.

— Я смотрю, успехов особых нет, — сказал он.

Гриша обиженно поглядел на Левашова и возразил:

— Я бы не стал делать выводы сейчас…

— А когда, когда их делать?! Уже видно, что очередное фуфло получим!

Стас с раздражением захлопнул один из разложенных перед Гришей журналов и неразборчиво выругался.

Рябинин притих, мысленно считая про себя: один, два, три… Где-то он вычитал, что этот прием гасит естественный порыв человека ответить грубостью на грубость и помогает не допустить конфликта. А еще Гриша обладал чутьем и мгновенно понял, что Стас злится вовсе не из-за эксперимента: что-то у него случилось за пределами лаборатории. Может, в академии хвост прищемили, может, в больнице пациент гадкий попался. Или с женщиной не заладилось. Главное, не трогать его сейчас, а склонить голову и пропустить мимо ушей все гадости.

Гриша-то это понял, а вот Ирина, бесхитростная душа, увы, нет. Все еще держа в руках книгу, она опять подлетела к Левашову и сунула ее ему под нос:

— Станислав Константинович, у меня “Гемостаз”!

— В порядке, надеюсь? — кисло скривившись, уточнил Стас, и Рябинин за его спиной подавил смешок.

— Да нет же, я про книгу, — Ирина покраснела и потрясла монографией. — Вы ведь ее искали? Я нашла, купила…

— Сдалась она мне, — огрызнулся Станислав. — Написана давным-давно, наука уже вперед ускакала. Ты предлагаешь вести работу на базе дореволюционных теорий?!

— Почему дореволюционных? — опешила Золотницкая. — Станислав Константинович…

— Ирина, займись лучше делом! — рявкнул тот. — Почему в лаборатории бардак? Почему коробки на столе? Вот это вот что такое?! Что за упаковки?!

— Я последние фильтры распечатала, а еще… — начала было Ирина, но Станислав, не дав ей договорить, взревел:

— Что значит, последние?! Я просил экономить!

— Но… Разве… Вы же сказали, будет поступление…

“Бедная Ирка, что ж ты не замолчишь никак?” — мелькнула у Гриши мысль. Вид у Левашова был такой, будто он сейчас пришибет несчастную лаборантку, даже пальцы на руках почти сжались в кулаки. Однако он справился с нахлынувшей яростью и, пробормотав что-то нечленораздельное, бросился мимо Ирины в соседнее помещение, в котором оборудовал себе кабинет. Хлопнула дверь, ставя точку в разыгравшейся сцене, и наступила тишина.

Оставшись одни, Золотницкая с Рябининым переглянулись. Ирина сняла очки и потерла предательски заблестевшие глаза. Грише было ее очень жаль. Он догадывался, что Ирина эту несчастную книгу купила, причем за немалые, должно быть, деньги. Все-таки Левашов сволочь…

Сгорбившись и как-то перекосившись на один бок, Золотницкая побрела к лабораторному столу. Без всякого выражения на застывшем, будто маска, лице она принялась убирать коробки и упаковки, вызвавшие у Станислава приступ раздражения, а сама думала о том, что стоило все-таки купить помаду и хоть немного прихорошиться, тогда Левашов ни за что не накричал бы на нее.

— Ириш, — позвал Рябинин, — я сгоняю в столовку за пончиками. Тебе взять?

Он рассудил, что после перенесенной обиды Ирина, как любая женщина, с удовольствием съест что-нибудь сладкое, и не ошибся: Золотницкая глубоко вздохнула и пошла к стулу, на котором лежала ее сумка.

— Да, возьми, я сейчас тебе денежку дам.

— Брось, потом рассчитаемся, — махнул Гриша рукой, но Ирина не любила быть должной и полезла за кошельком.

Внезапно она застыла с удивленным выражением лица, которое тут же стало встревоженным, а потом испуганным. Она судорожно рылась в сумке, в глазах зарождалась паника.

— Чего ты? — озабоченно спросил Гриша.

— Кошелек… — еле слышно проговорила Ирина. — Он же был…

И тут пальцы ее нащупали прореху.

— Дыра! Как же так порвалось-то?! — охнула она.

— Да нет, — Гриша покачал головой, осмотрев сумку. — Разрезали тебе ее. Видишь, края ровные?

— Когда же это? Где же?! — продолжала сокрушаться Ирина. — Я же… книгу купила и…

— А где покупала?

— На улице.

— И сразу пошла сюда?

— Нет… — Ирина смутилась, вспомнив свои топтания у павильона с косметикой. — Походила немного, поглядела витрины у киосков…

— Вот тогда, видимо, к тебе и подкрались незаметно. Эх ты, ворона, их ведь и не найдешь теперь! — вздохнул Гриша, и Золотницкая, разом поникнув, плюхнулась на стул, зарыдав в голос.

Рябинин метнулся к графину с водой, налил стакан и поднес Ирине.

— Не реви, глупая! Я тебе и так пончик куплю, угощу. Свои же люди!

— Там… там же… были… все… все деньги… Вообще все! — всхлипывала Ирина, осознавая, в какую кошмарную ситуацию попала: до получки три недели, а у нее ни копейки… На что жить, на что питаться, когда она съест то, что успела купить?!

Рябинин почесал затылок и сказал:

— Дела-а-а…

Глава 9

Пятилетняя Танюшка протащила по обильно усыпанному проплешинами ковролину безглазую драную куклу в балахоне, сшитом, судя по виду, из старого вафельного полотенца. Издерганная женщина с серым от хронического недосыпа лицом угрюмо посмотрела вслед девочке и извиняющимся тоном произнесла:

— Она просто любит эту куклу, а так у ней и другие игрушки имеются. Вы не думайте, я детей обеспечиваю!

Майор Важенин вздохнул. В этой крошечной квартирке с ободранными стенами о бедности кричала каждая мелочь. Людмила, бывшая жена Олега Панасюка отчаянно нуждалась, сомнений не было, и все же старалась этого не показывать, боясь, очевидно, что человек из милиции сочтет, будто она не в состоянии воспитывать детей.

Валерий, конечно, с порога объяснил Людмиле, зачем пришел, и внутренне содрогнулся, когда она, услышав о гибели Яны, вскинула на него мрачный взгляд и процедила:

— Сдохла, значит, гадина… И поделом ей.

С одной стороны, демонстрация неприкрытой ненависти к разлучнице говорила в пользу невиновности Людмилы: женщина, подстроившая убийство, вряд ли дала бы повод себя подозревать. С другой, если она не скрывала своего отношения и при детях, ее сын вполне мог вырасти с желанием отомстить. Ему было двенадцать, когда отец оставил семью, — очень опасный возраст. Ай-ай-ай, Панасюк, что же ты наделал…

— А где сейчас Артем? — спросил Важенин, когда они с хозяйкой расположились на маленькой кухоньке. На плите доваривалась каша и смачно плевался кипящий в открытой кастрюльке бульон.

— В институте.

— Мне бы поговорить с ним…

— О чем это? — вскинулась Людмила. — Артемка ничего не знает и не может знать. Он с отцом-то не видится, а уж с этой тварью и вовсе общаться не хотел!

— Людмила Васильевна, — Важенин старался говорить мягко, но убедительно, — мне нужно восстановить всю картину. Я не следователь, не судья, не прокурор. Я простой оперативник, собирающий сведения. Как мозаику, понимаете? Чем полнее будет мой отчет, тем меньше вопросов появится у коллег. В том числе, и к вам с сыном.

— С Тёмкой только при мне будете говорить! — сдвинув брови, заявила Людмила.

Валерий незаметно перевел дух. Ну хоть что-то…

***

Неуверенно печатая двумя пальцами, Ирина вносила последние данные в компьютер. Глаза слезились от слишком яркой, но при этом нечеткой картинки на экране, однако молодая женщина плохо разбиралась в настройках дисплея и не могла сама отрегулировать изображение, а попросить было некого: Гриша сосредоточенно следил за процессом декантации, а Станислава Константиновича попросту страшно было беспокоить.

После того, как он, сорвавшись на Золотницкую, исчез у себя в кабинете, оттуда послышалась отборная ругань, несвойственная преподавателю академии.

В который раз Ирина горестно вздохнула, думая о том, что будь она более симпатичной и не такой растяпой, жизнь ее сложилась бы куда радостнее. Взять хотя бы сестру Стаса, Олесю. Золотницкая видела ее пару раз и немного завидовала. Олеся, в отличие от нее, была очаровательна, и уж наверняка не жаловалась на судьбу: и сама красавица, и муж, по словам Левашова, обожаемую жену на руках носит. Еще бы! Ирина всю жизнь наблюдала, как девочки, которым повезло с внешностью, пользовались неослабевающим вниманием мальчишек и умело манипулировали ими, тогда как дурнушкам вроде нее самой следовало радоваться уже тому, что их не дразнят. Ирину, например, дразнили — и очень обидно.

Накручивать и расстраивать себя она умела мастерски. Вот и сейчас на глаза навернулись слезы, и пришлось снять очки, чтобы вытереть их.

— Все из-за денег переживаешь? — услышала она за спиной и подпрыгнула на стуле от неожиданности: это Гриша Рябинин незаметно подошел, заметив, что коллега опять плачет.

Золотницкая замялась. Она почувствовала одновременно и неловкость от того, что Гриша видит ее зареванной, и облегчение, ведь он не понял истинной причины рыданий.

— Давай я тебе одолжу, — сказал между тем Рябинин. — Сколько нужно?

— Гриш, не надо, ты что! Я выкручусь…

— Считай, уже выкрутилась, — настаивал тот. — Не могу я смотреть спокойно, как ты убиваешься!

Тут в лаборатории вновь появился Станислав.

— Я уезжаю, — коротко бросил он. — Итоги мне на стол, Гриша.

На Ирину он даже не посмотрел и не обернулся на ее беспомощный взгляд, устремленный ему в спину.

***

Рита Потехина негодовала. Она знала, нет, она чувствовала, как правильно играть эту роль! Она справилась бы с ней куда лучше Майер, ох, как же ей ненавистна эта вечно ноющая звездулька. И почему Нестор так обожает ее? Спят они что ли? Стерва крашеная. Хотя почему крашеная? Если уж краситься, то в блонд, а на черта нужны космы цвета сапога, как у ведьмы какой-то?

Потехина почти дошла до конца узенького коридорчика, которыми изобиловало закулисье “Диорамы”, и остановилась, услышав голоса — мужской и женский.

— Лыков, ты же мне обещал!

— Душа моя, у всего есть своя цена.

— Тебе все мало? Аншлаги же!

— Так я пекусь не об уже полученных деньгах, солнце ты наше, звезда, богиня! Я обязан думать на перспективу!

— Позволь мне…

— Людям нужны радость, смех, веселье — кто пойдет смотреть на твои слезы?