Последний свидетель

– Рашид, ближний фрегат.

– Десять километров. Маневрирует – коррекция орбиты вокруг танкеров. Пеленг – ноль-восемь-шесть. Он… повернулся кормой к нам. Мэм, он нас не видит.

Десять километров. Кормой к ним. На этой дистанции, с учётом обломков и помех – промах штатным болванком составит от одного до трёх метров. Нештатным – от пяти до десяти. Фрегат класса «Хэбэй» – шестьдесят метров в длину, пятнадцать в поперечнике.

Достаточно.

– Камински, – сказала Рин. – Рейлган-один. Цель – ближний фрегат. Корма. Двигательный отсек.

– Есть. Наведение… есть. Готов.

– Огонь.

Грохот. Не звук – удар, проходящий через корпус, через ложемент, через кости. Конденсаторы разрядились за десятитысячную долю секунды, и «Тишина» дёрнулась – отдача, три тонны на долю мгновения, компенсированная маневровыми двигателями. Болванок ушёл.

– Время до контакта – ноль целых восемь десятых секунды, – сказал Рашид. Потом, через секунду, другим тоном: – Попадание. Попадание подтверждено. Тепловая вспышка в кормовой секции. Он… разгерметизация. Вижу выброс атмосферы. Двигатель – повреждён, тяга – ноль.

– Рейлган-два, – сказала Рин. – Тот же корабль. Середина корпуса.

– Мэм, он уже повреждён, без двигателя…

– Рейлган-два. Огонь.

Второй удар. Нештатный снаряд – бесформенный кусок стали – ушёл в темноту. Менее точный, более разрушительный: неправильная форма означала непредсказуемое поведение при контакте, рваные края рвали обшивку шире, чем аккуратный вольфрамовый стержень.

– Попадание, – Рашид. Голос – быстрее, выше. – Середина корпуса, разрушение… множественная декомпрессия, вижу выброс атмосферы из трёх точек. Он разваливается, мэм. Корабль разваливается.

На экране – ближний фрегат перестал быть кораблём. Рин видела это не напрямую – через интерпретацию данных Рашида, через тепловую карту, через лаконичные иконки на тактическом дисплее. Но она знала, как это выглядит вблизи. Видела на Церере. Корабль, получивший два попадания рейлгана, не взрывается – он раскрывается. Обшивка рвётся по сварным швам, внутренние переборки складываются под разницей давления, атмосфера вырывается наружу – белые конусы замёрзшего воздуха, – и корпус медленно, страшно медленно расходится на части, как цветок, раскрывающийся в ускоренной съёмке. Только лепестки – из металла, и внутри – люди.

Шестьдесят человек. Сколько выживут – зависит от того, кто успел закрыть шлем.

– Второй фрегат! – крикнул Рашид. – Разгон, полная тяга, курс… курс на нас, мэм, он идёт на нас!

Рин не дрогнула. Второй фрегат – дальний, семнадцать километров – врубил двигатели на полную. Экран показывал яркую точку разгона: белую, слепящую на инфракрасном, как маленькое солнце. Фрегат шёл на перехват.

– Ли, уклонение. Вектор – в обломки. Плотную зону.

– Мэм, в плотной зоне – риск столкновения…

– Ли. Курс.

«Тишина» рванулась – маневровые двигатели выбросили факелы, и эсминец нырнул в облако обломков. Рин вжалась в ложемент: ускорение – полтора g вбок, потом – смена направления, – полтора в другую сторону. Внутренности болезненно сместились. Край визора запотел от дыхания.

Обломки. Вокруг – обломки. Камера внешнего обзора показывала хаос: тёмные объекты, проплывающие мимо в метрах – не в сотнях метров, а в метрах. Секция трубопровода прошла в двадцати метрах над мостиком, и Рин увидела на ней буквы – «ВАРАНА – СЕКТОР 7-Г» – белые, потрескавшиеся, мёртвые.

– Удар! – закричал кто-то – не на мостике, по внутренней связи. Голос из инженерного отсека. Бектурова. – Обломок, секция восемь, внешний экран Уиппла! Пробитие первого слоя, второй – держит!

Корпус «Тишины» загудел. Мелкие обломки били по обшивке, как град – частый, неритмичный стук, от которого зубы сводило. Экраны Уиппла – двухслойная защита из тонких металлических листов, разнесённых на полметра – принимали удары, и каждый удар – маленький взрыв: частица врезалась в первый лист, разрушалась, рассеивалась, и облако осколков поглощалось вторым листом. Система работала. Пока частицы были мелкими.

– Рашид, второй фрегат.

– Пятнадцать километров, сближение. Он не входит в обломки – обходит. Курс… ноль-семь-ноль, пытается зайти с фланга. – Пауза, секунда. – Мэм, он передаёт. Широковещательный. Открытый канал. Текст: «Неопознанный корабль, вы атаковали корабль ВМС Ковчега. Немедленно прекратите маневрирование и сложите оружие. В случае невыполнения – открываем огонь на поражение.»

– Он знает, кто мы?

– Вряд ли. Мы не транслируем идентификатор. Для него мы – обломок, который стреляет.

– Пусть думает, что обломок. Не отвечай.

Рин считала. Фрегат обходил поле обломков – это давало ей время, но лишало укрытия. Через двадцать минут он выйдет на позицию, с которой увидит «Тишину» без помех. На открытом пространстве – прямая дуэль: два рейлгана на два. Но у фрегата – четыре торпеды, а «Тишина» свои держала в резерве. Невыгодный размен.

Значит – не выходить на открытое пространство.

– Ли, новый курс. Разворот на сто восемьдесят. Мы идём обратно через поле – к танкерам.

– Через поле, мэм? Плотность…

– Через поле. Танкеры – на другой стороне. Фрегат обходит. Мы – напрямик.

Ли ввела курс. «Тишина» развернулась – опять перегрузка, короткая, злая, – и нырнула обратно в обломки. Град по корпусу усилился: они шли через плотную зону, и каждый метр приносил новые удары. Экраны Уиппла держали, но каждый удар – стресс на корпусе, каждый стресс – микроповреждение, каждое микроповреждение – шаг к тому моменту, когда экран не выдержит.

– Камински, перезарядка.

– Рейлган-один – штатный. Рейлган-два – нештатный, четыре и два десятых кило.

– Дистанция до танкеров.

– Восемь километров, – Рашид. – Идём прямо к ним. Второй фрегат – отстаёт, он за пределами поля, обходит. Танкеры… мэм, танкеры не маневрируют. Они не двигаются.

– «Нарвал»?

– По-прежнему дрейфует. Тридцать километров. Нет… подождите. – Рашид подался вперёд, лицо – вплотную к экрану. – Двигатели «Нарвала». Слабая сигнатура. Он… он включил маневровые. Разворачивается. Мэм, «Нарвал» – жив. Он шёл баллистическим, чтобы не обнаружили, и теперь – разворачивается.

– На нас?

– На фрегат.

Рин позволила себе три секунды – не облегчения, но пересчёта. «Нарвал» – повреждённый, но живой фрегат Мандата. Если он свяжет боем второй фрегат Ковчега – Рин останется один на один с танкерами. Без противника.

– Рашид, подтверждение: «Нарвал» атакует второй фрегат?

– Подтверждаю. Разгон, курс перехвата. Тепловая сигнатура – неполная, один двигатель из двух. Повреждён, но маневрирует. Второй фрегат Ковчега – разворачивается навстречу. Они… уходят от нас. Уходят от конвоя.

– Ли, полная тяга. К танкерам.

«Тишина» рванулась вперёд. Обломки хлестали по корпусу – частота ударов выросла, и теперь это был не град, а непрерывный треск, как будто корабль летел сквозь ледяную крошку. Рин вцепилась в подлокотники. Вибрация ложемента – жёсткая, тряская, проходящая через спину, через шею, через череп.

Удар. Тяжёлый, глухой, от которого «Тишину» качнуло.

– Столкновение! – Бектурова из инженерного. – Обломок, масса – примерно двадцать килограммов, секция три, экран Уиппла – пробит оба слоя! Внешняя обшивка – целостность… целостность сохранена. Вмятина. Глубина – четыре сантиметра.

Четыре сантиметра. Обшивка «Тишины» – восемь сантиметров вольфрамо-углеродного композита. Половина. Если следующий обломок попадёт в ту же точку…

– Ли, скорость.

– Один и восемь десятых км/с, мэм. До танкеров – три минуты.

Три минуты. Рин считала каждую секунду – привычка, рефлекс, якорь. На периферии тактического экрана – «Нарвал» и второй фрегат сходились, и расстояние между ними сокращалось: двадцать, восемнадцать, пятнадцать километров. Скоро – бой. Не её бой. Её – здесь.

– Танкеры – визуальный, – сказал Рашид. Тихо, почти благоговейно – как человек, который в тумане увидел берег. – Четыре единицы, строй «ромб», дистанция – два километра. Без эскорта. Повторяю: без эскорта.

– Камински. Стой.

Камински убрал палец с гашетки.

– Мы не стреляем по танкерам, – сказала Рин. – Мы их забираем.

Захват конвоя занял сорок минут – сорок минут, которые были одновременно простыми и невозможными. Простыми – потому что танкеры были гражданскими, без оружия, без эскорта, и их экипажи – по четыре человека на каждый – подчинились, как только «Тишина» вышла из обломков на расстояние визуального контакта и передала: «Конвой, говорит эсминец Мандата „Тишина". Вы под защитой. Подтвердите подчинение.» Подтвердили все четыре за минуту. Невозможными – потому что каждая секунда, потраченная на стыковку, переговоры и формирование строя, была секундой, в которую второй фрегат Ковчега мог вернуться.

Он не вернулся. «Нарвал» держал его – повреждённый, на одном двигателе, с экипажем, который вёл бой уже вторые сутки. Рин слышала обрывки тактической связи: доклады, команды, шум. «Нарвал» маневрировал на грани – используя обломки внешней границы поля как укрытие, огрызаясь рейлганом, уклоняясь от торпед. Фрегат Ковчега был сильнее, но «Нарвал» знал поле лучше и был злее.

– Конвой сформирован, – доложила Ли. – Четыре танкера, строй «линия», дистанция пятьсот метров. Готовы к движению.

– Дельта-V? – спросила Рин.

– Пятьдесят четыре процента.

Пятьдесят четыре. Было шестьдесят. Шесть процентов – на маневрирование в обломках, стрельбу, уклонение. Шесть процентов – дорого. Слишком дорого. Но конвой – здесь. Триста двадцать тонн He-3. Разница между «полетит» и «никогда».

– Потери, – сказала Рин.

Бектурова – по внутренней связи:

– Три. Матрос Энгель – декомпрессия секции восемь при пробитии экрана. Матрос Гринберг и старшина Такакура – осколочные, в коридоре пятого яруса. Обломок пробил наружную стену, осколки внутренней обшивки… – Пауза. – Гринберг – мгновенно. Такакура – в медотсеке. Шансов нет. Энгель – без скафандра, декомпрессия, пятнадцать секунд.

Три. Энгель, Гринберг, Такакура. Рин повторила имена про себя. Энгель – двадцать три года, артиллерийский расчёт. Гринберг – двадцать девять, техник жизнеобеспечения. Такакура – тридцать семь, старшина палубной команды. Она служила на «Тишине» пять лет. У неё были дети. Двое. На Церере.

Рин повторила имена ещё раз. Потом – закрыла этот файл в голове. Не забыла – убрала. Позже. Сейчас – конвой.

– Ли, курс на Седну. Оптимальный профиль. Рашид – связь с «Нарвалом», запроси статус.

– «Нарвал» отвечает, – Рашид через минуту. – Второй фрегат Ковчега – отходит. Повреждён, потерял два торпедных аппарата. «Нарвал» – тяжёлые повреждения, один двигатель, потери экипажа – одиннадцать человек. Командир «Нарвала» запрашивает… – Рашид замялся. – Запрашивает разрешение отступить к Седне.

– Разрешаю. Пусть идёт впереди нас. Рашид, ещё.

– Мэм?

– Первый фрегат. Тот, который мы уничтожили. Обломки – на экране?

Рашид переключил дисплей. Облако обломков – бывший фрегат – расширялось медленно, неохотно, как дым в безветренный день. Среди обломков – точки аварийных маяков. Шлюпки. Не все: Рин насчитала три из шести штатных. Три шлюпки – значит, часть экипажа спаслась. Часть.

– Маяки фиксируем, – сказала она. – Координаты – в Ковчег, открытым каналом. Пусть забирают своих.

Камински посмотрел на неё. Секундный взгляд – не удивление, не вопрос. Что-то другое. Может – уважение. Может – непонимание. Она не стала разбираться.

– Рашид, ещё одно. Обломки фрегата – что-нибудь интересное?

– Определите «интересное», мэм.

– Электронное. Данные. Шифрованные передачи. Всё, что можно перехватить с их систем, пока обломки ещё излучают.

Рашид кивнул – быстро, деловито. Его пальцы вернулись к панели, и экран заполнился спектрами, волнами, полосами – радиошум умирающего корабля. Разбитые системы продолжали излучать: обрывки данных, фрагменты сообщений, статические разряды. Рашид погрузился в этот шум, как ныряльщик – в мутную воду, и начал искать.

«Тишина» с конвоем набирала ход. Обломки Вараны оставались за кормой – тёмное облако мёртвого металла, из которого они вырвались. Впереди – чистое пространство, Седна, и восемнадцать дней, из которых три уже прошли.

Пятнадцать осталось.

Рин расстегнула ремни ложемента, откинулась. Шлем – снять. Воздух мостика ударил в лицо: пот, озон, тот неуловимый привкус страха, который имеет запах, хотя биохимики говорят, что не имеет. Она закрыла глаза на секунду – одну секунду, ровно одну – и увидела фрегат, раскрывающийся, как цветок.

Открыла.

– Форрестер, – сказала она. – Доклад о потерях – в штаб, шифрованным каналом. Три человека.

– Есть, мэм.

Три человека. Три имени, которые Рин произнесёт вечером, одна в каюте, перед картой Проксимы. Произнесёт – и добавит к семи другим, которые помнила с Цереры. Десять имён. Десять решений, каждое из которых она приняла правильно. Десять решений, каждое из которых убило кого-то.

Рашид нашёл это через два часа.

Рин была в каюте – не спала, сидела на койке и перечитывала тактический анализ боя, когда на терминал пришло сообщение от Рашида: «Мэм, нужно посмотреть. Мостик.»

Она пришла через минуту. Рашид сидел за сенсорной панелью, лицо – бледное, освещённое экраном, на котором были строки данных, которых Рин не могла прочесть: шифрованный текст, частично декодированный, с пробелами и артефактами.

– Что это?

– Фрагмент шифрованной передачи с уничтоженного фрегата. Их буферный модуль связи – уцелел, дрейфует в обломках, продолжает излучать на аварийной частоте. Я перехватил буфер и прогнал через дешифровщик. Шифр – стандартный военный Ковчега, ключ – прошлогодний, у нас есть… – Он осёкся. – Неважно, как у нас есть.

– Рашид. Содержание.

– Сообщение от командования «Метели» – капитану фрегата, датировано двое суток назад. Частичная расшифровка, куски текста отсутствуют. Но вот это… – Он ткнул пальцем в экран.

Рин прочитала:

«…источник «Лотос» подтверждает: криогенные системы «Семени» – надёжность ниже [нечитаемо] процентов. Модули 3 и 4 – критическая уязвимость, деградация теплообменных [нечитаемо]. При расчётном перелёте – потери до [нечитаемо] субъектов. Информация «Лотоса» верифицирована. Использовать при планировании [нечитаемо]…»

– «Источник „Лотос"», – сказала Рин.

– Агентурный псевдоним. Кто-то передаёт информацию из «Семени» в Ковчег. Кто-то, кто знает о криосистемах. Кто-то изнутри.

Рин смотрела на экран. «Криогенные системы – надёжность ниже [нечитаемо] процентов.» Она не знала точной цифры – это была зона Огендо, не её. Но она знала, что если Ковчег знает о слабости криосистем – он знает, что «Семя» уязвимо не только снаружи.

Источник «Лотос». Человек внутри «Семени», который передаёт информацию врагу.

Крот.

Рин отошла от экрана. Мостик – тихий, ночная вахта, двое на постах. Рашид – напряжённый, ждущий. Он сделал свою работу. Теперь – её.

– Форрестер, – сказала Рин. – Шифрованный канал на «Семя». Личный код Огендо.

– Задержка – четыре часа, мэм.

– Знаю.

Четыре часа. Сообщение дойдёт до Огендо через четыре часа. За четыре часа крот может сделать что угодно. Но Рин не могла ускорить свет.

Она продиктовала сообщение – короткое, точное, без лишних слов. Как всегда. Как команда на огонь.

Потом – вернулась в каюту. Три имени ждали на стене, невидимые, но реальные. Рин произнесла их шёпотом – Энгель, Гринберг, Такакура – и выключила свет.

На экране терминала – карта Проксимы Центавра. Красная точка в темноте. Место, куда десять тысяч человек полетят, если она сделает свою работу. Если Огендо сделает свою. Если крот не сделает свою.

Дельта-V – пятьдесят четыре процента. Пятнадцать дней. Триста двадцать тонн He-3 за кормой. И где-то на «Семени» – человек, который хочет, чтобы всё это было зря.

Глава 5: Крот

Ковчег «Семя», орбита Седны День 4. 14 дней до Битвы при Седне

Сообщение от Рин пришло в шесть утра бортового времени, и Огендо прочитал его восемь раз, потому что каждый раз находил новый повод для паники.

«Огендо. Перехвачено с уничтоженного фрегата Ковчега. Агентурный источник «Лотос» – внутри «Семени». Передаёт данные о криосистемах. Ковчег знает о 94%. Крот. Ищи. Кацураги.»

Короткое, как все сообщения Рин. Каждое слово – на вес снаряда. Огендо сидел в инженерном отсеке, кружка кофе – в руке, экран – перед глазами, и слово «крот» горело на сетчатке, как послеобраз от вспышки.

Крот. На «Семени». Кто-то из двухсот сорока семи человек его экипажа передавал информацию Ковчегу. Не общую информацию – конкретную: процент надёжности криосистем, данные о деградации теплообменных пластин. Технические подробности, доступные ограниченному кругу людей.

Огендо поставил кружку. Кофе плеснулся через край – три десятых g, жидкости вели себя медленнее, но всё равно норовили сбежать – и растёкся по столу, обтекая планшеты и распечатки. Огендо не обратил внимания. Он смотрел на экран, и мозг делал то, что делал всегда, когда Огендо сталкивался с проблемой: раскладывал её на составные части.

Составная часть первая: сообщение отправлено четыре часа назад. Задержка связи – Рин где-то у Вараны, далеко. За четыре часа крот мог передать ещё одно сообщение, заложить ещё одну закладку, саботировать ещё одну систему. Информация устарела в момент получения – как всё в этом проклятом углу Солнечной системы, где свет тащился со скоростью улитки, и каждое решение принималось вслепую.

Составная часть вторая: «Лотос» знает процент. Девяносто четыре. Это число знали – он пересчитал – девять человек. Сам Огендо. Нкози. Трое старших инженеров криосистем. Два навигатора, которые рассчитывали параметры перелёта с учётом надёжности крио. И командование Мандата – Вестергаард и его штаб, которым Огендо передал данные месяц назад.

Девять человек. Минус Вестергаард и штаб – они снаружи, на кораблях, не на «Семени». Минус Огендо – он знал, что не крот, хотя при нынешнем уровне паранойи не был уверен даже в этом. Минус Нкози – она десять лет строила протоколы криоконсервации для этого корабля, и предать его было бы как предать собственные лёгкие. Оставалось пять. Три криоинженера, два навигатора.

Составная часть третья: аномалия в логах доступа. Ночные визиты в криоблок №4. Анонимный отпечаток. Огендо обнаружил это двенадцать часов назад – до сообщения Рин – и отложил, потому что утро принесло новости о флоте Ковчега, и всё остальное отступило. Теперь – не отступало.

– Ладно, – сказал Огендо пустому отсеку. – Ладно. Я – инженер, а не шпион. Но это – инженерная задача. У системы есть вход, есть выход, и между ними – неисправность. Найти неисправность. Устранить.

Он выпрямился, вытер руки о комбинезон и открыл систему мониторинга доступа.

Логи были подробными – Огендо сам это проектировал, и сам бы себя похвалил, если бы ситуация не была настолько дерьмовой. Каждая дверь на «Семени» – и их было тысяча четыреста двенадцать – фиксировала: кто, когда, в каком направлении. Биометрия – отпечаток пальца и капиллярный рисунок сетчатки. Резервная система – личный идентификационный чип в браслете. Две системы, работающие параллельно.

Аномалия, которую он нашёл вчера ночью, – стёртое имя при сохранённом отпечатке. Теперь, зная, что искать, Огендо полез глубже.

Первый проход: все записи доступа к криозоне за последние тридцать дней. Четырнадцать тысяч записей. Огендо отфильтровал штатные: дневные обходы бригад, плановые проверки Нкози, его собственные ночные визиты. Осталось – двести тридцать записей. Внештатные, но объяснимые: срочные вызовы, ремонтные работы, доставка оборудования. Огендо прошёл каждую, сверяя с рабочим журналом. Двести четырнадцать – подтверждены. Шестнадцать – нет.

Шестнадцать неподтверждённых визитов в криозону за тридцать дней. Шестнадцать раз кто-то заходил без зафиксированной причины.

Второй проход: из шестнадцати – сколько с анонимным отпечатком. Ответ: пять. Пять визитов с отпечатком, не привязанным к имени. Остальные одиннадцать – имена на месте, но причина посещения не указана. Разгильдяйство? Или осторожность: одиннадцать раз – под своим именем, когда делаешь что-то безобидное, пять – анонимно, когда делаешь то, что не должен.

Третий проход: пять анонимных отпечатков – один и тот же? Огендо сравнил хэши. Нет. Три разных. Три разных отпечатка. Три разных человека.

Три.

Огендо откинулся на стуле. Три человека. Не один крот – трое. Или один крот и двое помощников. Или трое кротов, работающих независимо. Или – самый мерзкий вариант – ячейка.

Он потёр виски. Кофейное пятно на столе расползалось медленно, в три десятых g всё расползалось медленно, и Огендо смотрел на него, как на пятно Роршаха, пытаясь увидеть в нём смысл. Трое. Три человека на его корабле, которые ходят в криозону ночью и стирают свои имена из логов.

– Ладно, – сказал он. – Ладно. Три отпечатка. Имена стёрты, но отпечатки – сохранены. Потому что систему доступа нельзя пройти без отпечатка – я так спроектировал. Стереть имя из привязки – можно, если знаешь структуру базы данных. Стереть отпечаток – нельзя, потому что тогда дверь не откроется.

Он подался к терминалу.

– Значит, у меня есть три отпечатка без имён. И у меня есть база данных всех двухсот сорока семи членов экипажа. Мне нужно сравнить.

Программа заняла четырнадцать минут – биометрическая база «Семени» была массивной, каждый отпечаток хранился как тысяча шестьсот точек совпадения, и сравнение требовало вычислительных ресурсов, которые Огендо выдрал из навигационного ИИ, чем, вероятно, вызвал недоумение у вахтенного навигатора, но это было сейчас на последнем месте в списке его проблем.

Результат. Три совпадения.

Первый отпечаток: Ким Суён, техник жизнеобеспечения. Двадцать семь лет. Пришла на «Семя» восемь месяцев назад с верфей Весты. Обслуживала вентиляционные системы криозоны.

Второй отпечаток: Марко Дельгадо, электрик. Тридцать один год. На «Семени» – два года. Прокладывал силовые кабели в четвёртом криоблоке. Имел доступ к техническим нишам за стенами.

Третий отпечаток.

Огендо смотрел на экран, и мир – тот инженерный, рациональный, расчисленный мир, в котором он жил двадцать лет, – сместился на полградуса, как парус, поймавший боковой поток, и всё, что казалось устойчивым, поплыло.

Третий отпечаток: Юн Дэхён, инженер-криогенщик. Двадцать девять лет. На «Семени» – четыре года. Один из лучших специалистов по криоконтурам. Имел доступ к каждому блоку, каждому контуру, каждой камере.

Бывший студент Тома Огендо.

Дэхён пришёл к нему девять лет назад – на кафедру системной инженерии Ганимедского политехнического, куда Огендо приезжал читать гостевые лекции, когда строительство «Семени» позволяло. Двадцатилетний, худой, с тёмными глазами, в которых горело что-то, что Огендо научился узнавать с годами: одержимость. Не фанатизм – одержимость. Разница тонкая, но существенная. Фанатик верит в идею. Одержимый верит в задачу.

Дэхён верил в криоконсервацию. Он пришёл к Огендо после лекции – Огендо помнил: зал опустел, он собирал планшеты, а этот тощий мальчишка стоял у кафедры и ждал, и лицо у него было такое, будто он три дня не спал и не собирался начинать. «Профессор Огендо, – сказал он. – Я прочитал ваши расчёты по термическому профилю криокамеры четвёртого поколения. У вас ошибка в уравнении тепловой диффузии на стр. 47. Граничные условия не учитывают эффект Лейденфроста при фазовом переходе хладагента.»

Огендо посмотрел на него, потом – на свои расчёты, потом – снова на него. Потом засмеялся. «Знаешь что, – сказал он, – ты прав. Мне двадцать человек проверяли этот расчёт, и ни один не заметил. Как тебя зовут?»

«Юн Дэхён.»

«Юн Дэхён, ты хочешь работать на корабле, который полетит к звёздам?»

Глаза мальчишки загорелись – не метафорически, а почти буквально: зрачки расширились, ноздри дрогнули, дыхание участилось. Физиология одержимости.

«Да, – сказал он. – Да, я хочу.»

Огендо привёл его на «Семя» пять лет спустя – после магистратуры, после стажировки на криолабораториях Цереры, после двух опубликованных статей, каждая из которых была лучше, чем то, что Огендо сам писал в его возрасте. Дэхён был блестящим. Огендо не разбрасывался этим словом – он знал слишком много посредственных инженеров, называвших себя «блестящими», и слишком мало настоящих, чтобы обесценивать слово. Дэхён – был. Он видел криоконтуры как живую систему – не набор труб и клапанов, а организм, который дышит, пульсирует, реагирует. Он понимал, как теплообменные пластины стареют, как хладагент взаимодействует с металлом, как микроскопические дефекты кристаллической решётки превращаются в макроскопические трещины через десятилетия.