Последний свидетель

Эдуард Сероусов

Последний свидетель

Часть I: Пустота

Глава 1: Тишина

Эсминец «Тишина», патрулирование между Поясом Койпера и Седной День 0. 18 дней до Битвы при Седне

Снаряд промахнулся на восемнадцать метров, и Рин Кацураги поняла, что Джамал Рашид опять видит больше, чем машина.

– Цель отклонилась. Коррекция на ноль-три, – сказал Рашид, не отрывая глаз от сенсорного экрана. Пальцы скользили по панели, оставляя влажные следы. Двадцать шесть лет, а руки потеют перед каждым учебным залпом, как в первый раз. – Нет, ноль-четыре, она вращается, осевое вращение, период около сорока секунд…

– Рашид.

– Да, мэм.

– Коррекция. Не комментарий.

Он замолчал. Пальцы продолжили движение по панели – быстрее, точнее. Данные потекли на тактический экран Рин: обновлённая траектория учебной мишени, красная пунктирная линия, загибающаяся в пустоту.

Мишень представляла собой кусок обшивки – обломок неизвестного транспортника, подобранный у Пояса три недели назад. Два метра в поперечнике, неправильной формы, медленно вращающийся в восьмистах километрах от «Тишины». Слепящая точка на инфракрасном дисплее – обломок нагрелся Солнцем, хотя здесь, за орбитой Плутона, это слово мало что значило. Солнце было просто звездой. Яркой – но звездой.

Рин посмотрела на данные. Рейлган «Тишины» выпустил килограммовый вольфрамовый болванок со скоростью двенадцать километров в секунду. На восьмистах километрах – шестьдесят шесть секунд полёта. За это время мишень сместилась на полтора собственных диаметра за счёт осевого вращения и микрогравитационного дрейфа. Тактический ИИ заложил коррекцию на вращение, но не учёл нутацию – едва заметное покачивание оси.

Рашид учёл.

– Второй болванок готов, – доложил оружейный офицер Камински откуда-то из-за спины. Его голос глухо отдавался в тесном пространстве мостика – шесть человек, семь экранов, потолок на расстоянии вытянутой руки. – Заряд конденсаторов – девяносто восемь.

– Рашид, – сказала Рин. – Ввод.

– Готово.

– Огонь.

Грохот прошёл через корпус, как удар кулаком в стену. Не звук – вибрация: рейлган был установлен вдоль продольной оси «Тишины», и каждый выстрел отдавался от кормы до носа, проходил через ложемент, через позвоночник, через зубы. Конденсаторы выплёвывали мегаджоуль энергии за долю секунды, и эсминец вздрагивал, как живое существо.

На экране – секунды ожидания. Шестьдесят шесть секунд до контакта. Рин считала их, не глядя на таймер: привычка с Академии, где курсантов гоняли на ручном расчёте баллистики, пока не начинали считать во сне.

На двадцатой секунде Рашид сказал:

– Контакт подтверждён. Визуально вижу вспышку на пеленге ноль-три-два.

– Рановато, – заметил Камински.

– Он видит быстрее тебя, – ответила Рин. Не комплимент. Факт. Рашид не видел сам удар – свет от столкновения на восьмистах километрах ещё не мог дойти за двадцать секунд. Он увидел тепловую вспышку, микросекундный всплеск на инфракрасных сенсорах, который ИИ обработает через три секунды, а Рашид – уже интерпретировал.

Лучшие уши во Флоте Мандата. И глаза тоже.

– Поражение цели, – подтвердил ИИ через четыре секунды после Рашида. – Отклонение от центра масс: один и две десятых метра.

– Достаточно, – сказала Рин.

На мостике была тишина – рабочая, привычная, заполненная гулом вентиляции и негромким писком приборов. Шесть человек: Рин в командирском ложементе, Рашид на сенсорах, Камински на оружии, навигатор Ли, инженер Бектурова, связист Форрестер. Тридцать один человек на корабле – остальные двадцать пять распределены по боевым постам, инженерным отсекам и спальным ячейкам. Ячейки – два на два метра. Места, где спят, но не живут.

«Тишина» – эсминец класса «Кэрнс», построенный верфями Цереры одиннадцать лет назад. Сто двадцать метров от носа до кормового сопла термоядерного двигателя. Узкий, угловатый, похожий на нож – если ножи умели убивать на расстоянии тысяч километров. Два рейлгана, шесть торпедных аппаратов, лазерная система ПРО, и самый тонкий набор сенсоров во Флоте Мандата. Чистая масса – четырнадцать тысяч тонн. Из них девять тысяч – топливо.

Рин расстегнула ремни ложемента и почувствовала, как тело приподнимается – «Тишина» шла на трёх десятых g, и гравитация от тяги ощущалась мягче, чем на Церере. Достаточно, чтобы ходить. Недостаточно, чтобы забыть, что ты в консервной банке в девятистах астрономических единицах от ближайшего госпиталя.

– Камински, отбой учениям. Рашид, запись сенсорных данных – мне на терминал.

– Есть. – Камински.

– Уже, мэм. – Рашид. Он отправил файл раньше, чем она попросила. Рин посмотрела на него – худой, темнокожий, с коротко стриженной головой и вечным выражением сосредоточенности, будто он всё время прислушивался к чему-то, чего другие не слышали. Может, так и было.

Она перешла к навигатору.

– Ли, статус.

Ли – невысокая женщина с серыми от усталости глазами – вывела на экран навигационную карту. Голубая линия траектории «Тишины», пунктирная дуга патрульного маршрута, далёкая метка Седны на краю экрана.

– Дельта-V – сто процентов. Топлива полные баки. Положение – три целых семь десятых а.е. от Седны, патрульный сектор «Каппа». До следующей точки разворота – восемь часов при текущей тяге.

Сто процентов. Цифра, которая в мирное время не вызывала никаких чувств. Стандартный запас. Рин знала, что через несколько недель будет вспоминать это число, как вспоминают молодость, – с недоумением, что когда-то могла себе такое позволить.

– Продолжаем по маршруту, – сказала она.

Магнитные ботинки щёлкнули по палубе, когда она вышла с мостика. Хруст-хруст-хруст – размеренный, механический, единственный звук в коридоре, не считая гула вентиляции. Стены коридора – вольфрамо-углеродный композит, серый, испещрённый заклёпками и техническими маркировками. Температура – шестнадцать градусов. Стандарт для кораблей Мандата. Два градуса выше минимума, при котором конденсат начинает собираться на переборках. Два градуса роскоши.

Рин коснулась стены кончиками пальцев – холод тут же вгрызся в кожу, как будто металл ненавидел тепло и пытался забрать всё, что мог. Она убрала руку и продолжила путь к своей каюте.

Каюта – слово, которое обещало больше, чем давало. Два на два метра, койка, откидной столик, экран терминала, личный шкаф размером с обувную коробку. Стены обиты мягкой тканью – не для уюта, а чтобы при внезапной потере тяги не разбить голову. На столике – пустой стакан с кольцом кофейного осадка. Кофе из переработанного синтетика, со вкусом, который приблизительно напоминал кофе, как карта приблизительно напоминает территорию.

Рин села на койку. Снаружи, через двенадцать сантиметров обшивки – вакуум, радиация, и холод, не имеющий отношения к шестнадцати градусам коридора. Минус двести семьдесят. Три градуса выше абсолютного нуля. Космос не был враждебным – он был безразличным, и это было хуже.

На экране терминала, приклеенном к переборке рядом с койкой, светилось изображение. Не фотография семьи – у Рин не было семьи в том смысле, который подразумевали сослуживцы, когда спрашивали. Была мать на Ганимеде, с которой Рин разговаривала раз в три месяца, и разговоры были как стыковка двух кораблей на разных орбитах – требовали расчёта, терпения, и не оставляли после себя ничего, кроме облегчения, что всё прошло без столкновения.

На экране была звёздная карта. Проксима Центавра, 4.24 световых года. Маленькая красная звезда с двумя подтверждёнными планетами, одна из которых – условно в зоне обитаемости. «Условно» – потому что Проксима была красным карликом, и «зона обитаемости» означала приливной захват, вспышки, и радиационный фон, при котором незащищённый человек получил бы смертельную дозу за семь часов.

Туда должен был лететь ковчег «Семя». Десять тысяч спящих, лазерный парус, восемьдесят два года перелёта. Не в рай – в место, где можно попытаться. Попытаться жить, попытаться не умереть, попытаться дать вселенной то, чего у неё никогда не было и не будет без них – кого-то, кто смотрит.

Рин не думала о «Семени» в таких терминах. Она думала о нём как о задаче: объект, который нужно защитить. Координаты, вектор, масса. Но иногда, в каюте, когда никто не видел, она смотрела на карту Проксимы и думала о том, что через восемьдесят два года на орбите этой тусклой красной точки кто-то проснётся и увидит чужое небо. И не будет знать её имени. И ей это нравилось больше, чем она готова была признать.

Терминал мигнул.

Входящее сообщение. Приоритет – красный. Шифрование – «Граница». Задержка – 8 часов 14 минут.

Рин встала. Красный приоритет и шифрование «Граница» – канал прямой связи штаба Флота Мандата. Последний раз она получала сообщение с этим грифом три года назад, перед Церерой.

Она прижала палец к биометрическому сканеру. Секунда, пока система подтверждала – отпечаток, пульс, температура кожи. Экран мигнул снова и выдал текст.

Рин прочитала. Потом прочитала ещё раз. Потом – третий, считая слова, как считала болванки в магазине рейлгана, – по одному, каждый на вес.

«КРАСНЫЙ / ГРАНИЦА / ШТАБ ФМ / КОМАНДУЮЩИМ КОРАБЛЕЙ

Правительство Ковчега объявило проект «Семя» угрозой безопасности Солнечной системы. Статус – чрезвычайное положение. Оперативная группа «Метель» (12 боевых единиц) выдвинулась из Пояса Койпера по курсу на Седну. Расчётное время прибытия – 18 суток.

Приказ: «Семя» классифицировать как охраняемый объект первой категории. Всем кораблям ФМ – режим боевой готовности. Дополнительные инструкции следуют.

Коммодор Вестергаард, командующий ФМ»

Восемнадцать дней.

Рин стояла в каюте, ладони – на откидном столике, пальцы – на краю стакана с кофейным кольцом. Число работало в голове, как уравнение, которое раскладывалось на переменные: расстояние, ускорение, расход топлива, состав сил. Двенадцать кораблей Ковчега. У Флота Мандата – семь. И «Семя» – огромное, неподвижное, беззащитное без них.

Восемь часов задержки. Сообщение было отправлено восемь часов назад. Значит, решение Ковчега было принято ещё раньше – минимум сутки на обсуждение, голосование, оформление приказа. Пока «Тишина» стреляла по учебной мишени, флот уже разворачивался. Пока Рашид высчитывал нутацию обломка, двенадцать кораблей набирали ускорение.

Мир изменился. Они узнали об этом последними.

Рин надела ботинки и вышла из каюты.

Совещание было на «Авроре» – флагмане коммодора Вестергаарда, тяжёлом крейсере, висевшем на стационарной орбите над полюсом Седны. Рин добралась туда за четыре часа: час на разгон, два часа баллистического дрейфа, час на торможение и стыковку. Четыре часа, в которые она не разговаривала ни с кем, кроме навигатора Ли, и только о векторах.

«Аврора» была в два с половиной раза больше «Тишины» – двести восемьдесят метров, экипаж девяносто человек, четыре рейлгана и двенадцать торпедных аппаратов. Но внутри – та же теснота, тот же переработанный воздух с пластиковым привкусом, те же коридоры, в которых нельзя разойтись плечами. Стены были чуть светлее, потолки – чуть выше. Привилегии флагмана.

Совещательный зал находился в центре корабля – самое защищённое место, окружённое баками с топливом, которые служили дополнительной радиационной защитой. Длинный стол – болтами к палубе, чтобы не улетел при потере тяги. Семь стульев, привинченных так же. На одной стене – тактический экран в три метра шириной. На остальных – ничего. Военная архитектура не тратила стены на красоту.

Когда Рин вошла, пять стульев были заняты. Пять командиров пяти кораблей Флота Мандата – те, кто успел добраться. Два корабля были слишком далеко: эсминец «Вихрь» на дальнем патруле и фрегат «Нарвал» у конвоя He-3 на полпути к Седне. Они подключились через лазерную связь, их лица – на дополнительных экранах по бокам, с двухсекундной задержкой, от которой казалось, что они думают дольше остальных.

Коммодор Абрам Вестергаард стоял у тактического экрана. Шестьдесят два года, высокий, худой, с лицом, которое выглядело так, будто было вырезано из того же вольфрамо-углеродного композита, что и переборки его корабля. Седые волосы, коротко стриженные. Глаза – серые и спокойные, и в этом спокойствии было что-то неприятное, потому что Рин знала: он спокоен не потому, что не понимает ситуацию, а потому, что понимает её полностью.

– Все на связи, – сказал он. Не вопрос – констатация. Голос ровный, размеренный, каждое слово на своём месте, как заклёпка в обшивке. – Начнём. Тактическая обстановка – на экране. Рин, прошу.

Рин подошла к экрану. Карта – знакомая до деталей. Седна – жёлтая точка в центре. Орбита «Семени» – тонкая синяя линия. Семь зелёных меток – корабли Мандата. И красное – двенадцать точек, расположенных в шестидесяти а.е. от Седны, движущихся клином.

– Оперативная группа «Метель», – начала Рин. Голос – ровный. Факты. – Двенадцать боевых единиц. Два тяжёлых крейсера, четыре фрегата, четыре корвета, два корабля поддержки. По сигнатурам двигателей – ускорение ноль-пять g. При текущем профиле – подход к Седне через семнадцать суток, торможение – сутки. Итого – восемнадцать дней до огневого контакта.

Она помолчала. Одна секунда – достаточно, чтобы каждый посмотрел на соотношение точек на экране. Зелёных – семь. Красных – двенадцать.

– У нас – семь кораблей. «Аврора», крейсер. «Тишина», «Вихрь» – эсминцы. «Нарвал», «Карелия», «Обсидиан» – фрегаты. «Степной волк» – корвет. Плюс две оборонительные платформы на орбите Седны: «Бастион-1» и «Бастион-2». Платформы неподвижны, дельта-V – ноль. Только ПРО и рейлганы.

– Семь против двенадцати, – сказал кто-то. Командир «Карелии», капитан третьего ранга Нурмухамедов. Невысокий, плотный, с усами, которые устав запрещал, но которые почему-то никто не заставлял его сбрить.

– Семь плюс два, – поправила Рин. – Но платформы – стационарны. Они защищают орбиту, а не маневрируют. Реально – семь подвижных единиц против двенадцати.

– Соотношение огневой мощи? – Это Вестергаард. Спокойно, будто спрашивал прогноз погоды.

– Не в нашу пользу. Их два тяжёлых крейсера несут по четыре рейлгана и шестнадцать торпед каждый. Суммарно – у «Метели» примерно в три раза больше торпед, чем у нас. По рейлганам – в два раза. По массе бортового залпа – в два с половиной.

Тишина. Не та, в честь которой назвали её корабль, – живая, напряжённая, заполненная дыханием семи человек и гулом «Авроры».

– Однако, – продолжила Рин, – у них – наступление. У нас – оборона. Они должны подойти к Седне, затормозить, и атаковать неподвижный объект – «Семя» – который мы защищаем. Стационарная оборона с платформами даёт нам преимущество в ПРО и раннем обнаружении. Мы можем компенсировать количество позицией.

– «Можем компенсировать», – повторил Нурмухамедов. – Это – «возможно» или «вероятно»?

– Это – «зависит от того, сколько мы готовы потерять».

Вестергаард поднял руку – жест, который означал «достаточно вопросов, я говорю».

– Рин подготовит детальный план обороны. У неё на это – двое суток. Сейчас – более неотложная проблема. – Он повернулся к экрану и увеличил участок карты между Поясом Койпера и Седной. Зелёная метка – фрегат «Нарвал» – и рядом – четыре синих точки, движущихся к Седне. – Конвой He-3. Четыре танкера с гелием-3 из шахт Эриды. Триста двадцать тонн. Этот гелий предназначен для «Семени» – без него ковчег не выйдет на крейсерскую скорость.

Рин знала цифры. Триста двадцать тонн – при пороге в триста сорок, ниже которого «Семя» не набирало достаточной дельта-V для межзвёздного перелёта. С учётом топлива, уже загруженного в баки ковчега, этот конвой – разница между «полетит» и «никогда».

– «Нарвал» сопровождает конвой, – продолжил Вестергаард. – Один фрегат. По данным разведки, Ковчег направил к конвою два фрегата перехвата из состава «Метели». Если они доберутся до танкеров раньше нас – «Семя» не взлетит. Без единого выстрела по ковчегу.

Он повернулся к Рин. Серые глаза – ровные, как поверхность замёрзшего озера.

– «Тишина» – самый быстрый корабль во Флоте. Один эсминец, два фрегата противника. Задача: перехватить конвой, уничтожить или отогнать фрегаты, доставить танкеры к Седне. Вопрос – не «справитесь ли вы», Кацураги. Вопрос – сколько дельта-V потратите. Потому что каждый процент, сожжённый на перехват, – это процент, которого не будет в обороне Седны.

Рин посмотрела на карту. Расстояния, векторы, время. Уравнение было сложным, но не нерешаемым. Пока.

– Конвой сейчас – в шестнадцати а.е. от Седны. Фрегаты Ковчега – в двадцати двух, но на встречном курсе. Если я выйду в ближайшие шесть часов, перехвачу конвой у обломков Вараны – в восьми а.е. – через трое суток. Расход дельта-V на перехват и возвращение – сорок-сорок пять процентов. Останется пятьдесят пять – шестьдесят на оборону Седны.

– Это – много, – сказал Нурмухамедов.

– Это – конвой, – ответила Рин.

Вестергаард кивнул. Один раз, медленно.

– Мы не обязаны победить, Кацураги, – сказал он. Голос – тише, чем обычно, и это значило, что слова важнее. – Мы обязаны продержаться достаточно долго, чтобы «Семя» взлетело. Для этого нужно топливо. Для топлива нужен конвой. Для конвоя – вы. Всё остальное – арифметика.

Рин кивнула. Арифметика. Семь против двенадцати. Сто процентов дельта-V, которые начнут таять через шесть часов. Восемнадцать дней, из которых восемь уже прошли для тех, кто принимал решение, и ноль – для тех, кто должен был его исполнить.

– Есть ещё вопрос, – сказал Вестергаард. Он переключил экран на другой слой данных – сенсорные записи за последние сорок восемь часов. – Форрестер на «Авроре» зафиксировал аномалию. Один из кораблей оперативной группы «Метель» – корвет «Надежда Тяньцзиня» – отделился от основной группы четырнадцать часов назад. Лёг на нестандартную траекторию. Через сорок минут – пропал.

– Пропал? – переспросил кто-то с «Обсидиана», с экрана.

– Двигатели выключены. Тепловая сигнатура – ноль. Корвет идёт баллистическим дрейфом. Вопрос – куда.

Рин смотрела на экран. Последняя зафиксированная позиция «Надежды Тяньцзиня» – красная точка, за которой тянулся пунктир расчётной траектории. Пунктир заканчивался веером – зоной неопределённости, которая расширялась с каждым часом без данных. Корвет мог идти куда угодно. Но баллистический дрейф с выключенными двигателями означал одно: тот, кто это приказал, не хотел, чтобы его видели.

– Экипаж корвета? – спросила Рин.

– Тридцать четыре человека. Капитан – Лиза Чень. Послужной список – безупречный. Три боевых похода, два награждения. Не из тех, кто дезертирует.

– И не из тех, кто глушит двигатели без причины.

Вестергаард кивнул.

– Именно. Мы не знаем, что это. Тактическая хитрость, разведка, или кое-что хуже. Баллистический дрейф к Седне от текущей позиции – одиннадцать суток. Без возможности маневрировать, без связи, без обнаружения. Если корвет подойдёт к «Семени» незамеченным…

Он не закончил. Не нужно было. Корвет – четыре торпеды. «Семя» – неподвижное, огромное, без собственного оружия. Четыре торпеды – достаточно.

– Я включу поиск «Надежды» в задачу Рашида, – сказала Рин. – Пассивные сенсоры, анализ теплового фона. Если они включат что-нибудь – хотя бы чайник – мы увидим.

– А если не включат?

Рин помедлила. Одна секунда.

– Тогда мы узнаем, когда они будут в зоне пуска.

Совещание продолжалось ещё сорок минут. Распределение секторов обороны, графики патрулирования, протоколы связи. Рутина, которая создавала иллюзию контроля. Вестергаард закрыл совещание тем же тоном, которым открывал, – ровным, размеренным, как пульс здорового человека.

– Мы защищаем не корабль, – сказал он напоследок, обращаясь ко всем, но глядя на Рин. – Мы защищаем единственный шанс вида выбраться из колыбели. Я хочу, чтобы каждый командир помнил это, принимая решения. Мы – не крепость. Мы – время. Каждый час, который мы даём «Семени», – это час достройки, час, который приближает запуск. Наша задача – купить время. И мы заплатим за него ровно столько, сколько потребуется.

Он сделал паузу. Не для эффекта – он просто замедлил речь, и это было страшнее любого крика.

– Отправляйтесь по кораблям. Кацураги – к конвою. Остальные – по секторам. Связь – каждые четыре часа. Вестергаард – конец.

Стыковочный узел «Авроры» пах озоном и смазкой. Рин ждала, пока технические проверят герметичность перехода, и смотрела в крошечный иллюминатор – двадцать сантиметров армированного стекла, через которое был виден кусок космоса. Здесь, у Седны, звёзды выглядели ярче, чем в Поясе, потому что не было ничего, что мешало бы смотреть. Ни станций, ни отражённого света планет, ни пыли. Только точки на чёрном, бесконечные и безразличные.

Солнце было одной из них. Чуть ярче остальных, но не настолько, чтобы сразу найти, если не знать, куда смотреть. На таком расстоянии оно давало в шестнадцать тысяч раз меньше света, чем на Земле. Если бы Рин вышла наружу без скафандра – она умерла бы, не успев понять, холодно ли ей. Не от холода. От вакуума.

Пятьдесят лет назад проект VERITAS отправил двенадцать тысяч зондов к двенадцати тысячам звёзд. Маленькие, быстрые, с лазерными парусами – предшественники того паруса, который сейчас ждал развёртывания на «Семени». Зонды летели десятилетиями. Возвращали данные ещё дольше. Результат – тишина. Двенадцать тысяч систем, и ни в одной – ничего. Ни радиосигналов, ни атмосферных биомаркеров, ни следов технологий. Вероятность разумной жизни в наблюдаемой вселенной – ниже десяти в минус двадцать второй степени. Число, которое не означало «маловероятно». Число, которое означало «нет».

Человечество отреагировало так, как человечество реагировало на всё: расколом. Одни решили, что единственность обязывает – нужно лететь, распространяться, заполнить пустоту, стать свидетелем для вселенной, которая не знает, что она существует. Другие решили, что единственность обязывает к осторожности – ресурсы конечны, риски чудовищны, и десять тысяч жизней на алтаре мечты – это не инвестиция, а преступление.

Были и третьи. Те, кто решил, что пустая вселенная свидетеля не заслуживает.

Рин не относила себя ни к одной из этих категорий. Она была военным. Она выполняла задачу. Задача имела параметры: объект защиты, силы противника, время, ресурсы. Остальное – философия, а философия не влияла на баллистику.

Но иногда, в тишине, она думала: если мы действительно одни – если в этой бесконечной черноте нет ни одного другого взгляда, ни одной другой мысли – тогда каждый человек, погибший в этой войне, был невосполнимой потерей. Не для нации, не для фракции. Для вселенной. Потому что больше некому.

Семь имён с Цереры. Она помнила их все.

Переходный шлюз загудел, зажёгся зелёный индикатор. Рин шагнула через порог, прошла по коридору стыковочного рукава – узкому, гибкому, слегка пружинящему под магнитными ботинками – и вернулась на «Тишину».

Мостик встретил её привычным гулом и привычными лицами. Рашид – на своём месте, глаза – на экране. Камински проверял конденсаторы рейлгана, листая диагностику. Ли вводила новые навигационные параметры – курс к Варане, к конвою.

– Приказ, – сказала Рин, и мостик затих. Не резко – плавно, как звук двигателя, который сбрасывает тягу. – Мы идём на перехват конвоя He-3 у обломков Вараны. Два фрегата Ковчега – на встречном курсе. Задача – захватить танкеры, нейтрализовать фрегаты. Танкеры – целыми. Топливо нужно «Семени».

Пауза. Короткая, рабочая.

– Ли, курс к Варане. Оптимальный профиль, минимальный расход. Вылет – через два часа.

– Есть. Расчётное время перехода – трое суток при ноль-три g.

– Камински. Боекомплект?

– Полный. Шесть торпед, двести сорок болванков для рейлганов. Конденсаторы – девяносто девять.

– Рашид.

– Мэм?

– Дополнительная задача. Корвет «Надежда Тяньцзиня». Баллистический дрейф. Последняя позиция – на экране. Мне нужно, чтобы ты нашёл его.

Рашид посмотрел на неё – быстрый взгляд из-под бровей, потом обратно на экран. Пальцы уже двигались.

– Баллистический объект с выключенными системами, – сказал он вполголоса, больше себе, чем ей. Нервная привычка – проговаривать вслух, как будто произнесённое становилось более управляемым. – Температура корпуса… при выключенном жизнеобеспечении – через сутки сравняется с фоном. Четыре кельвина. Может, пять, если экипаж на борту, тепло тел… но на таком расстоянии это…

– Рашид.

– Ищу, мэм. Пассивные сенсоры, тепловой диапазон, максимальная чувствительность. Но если они всё выключили – по-настоящему всё…

– Тогда будем ждать, пока ошибутся.

– А если не ошибутся?

Рин посмотрела на него. Рашид не отвёл глаз – в них было не сомнение, а добросовестность. Он хотел знать параметры задачи. Все параметры, включая неприятные.