Последний свидетель

Теперь – после пяти дней в четырёх градусах, после пяти ночей скрипа обшивки, после пяти утренних проверок кислорода – слово «нейтрализовать» выглядело иначе. Не бюрократическим. Не отстранённым. Оно выглядело – точным. Хирургически точным. Потому что за пять дней Чень поняла: тот, кто писал этот приказ, знал. Знал, что капитан корвета, отправленный в одиннадцатидневный дрейф в ледяной темноте, будет читать и перечитывать каждое слово. И каждое слово было выбрано так, чтобы оставить зазор. «Нейтрализовать» – не «уничтожить». «Допускает» – не «приказывает». Зазор для совести. Зазор для рапорта. Зазор для трибунала.

Не для неё. Для них.

Регламент ВМС Ковчега, раздел 12, параграф 8: «В случае возникновения морального конфликта при исполнении приказа военнослужащий обязан руководствоваться положениями военного права и этического кодекса ВМС Ковчега.» Этический кодекс, статья 3: «Каждый военнослужащий несёт персональную ответственность за свои действия и не может ссылаться на приказ вышестоящего командира в качестве оправдания действий, явно противоречащих нормам человечности.»

Явно. Снова это слово. Явно.

Десять тысяч спящих. Четыре торпеды. Это – «явно»?

Чень сложила приказ. Убрала. Карман – тёплый.

Néih jī-gā jouh māt-yéh a? Что ты делаешь?

Она не знала. Пять дней в темноте, и она до сих пор не знала.

Рутина дрейфа имела структуру – хрупкую, искусственную, но необходимую, как скелет, без которого тело превращается в мешок мяса. Чень выстроила расписание в первый день и следила за его исполнением, как хирург следит за пульсом на мониторе: малейшее отклонение – тревога.

06:00 – подъём. Первая группа упражнений. 07:00 – вторая группа. 08:00 – третья группа. Четвёртая – в 09:00. 10:00 – первый приём пищи. Холодные рационы: энергетические батончики, концентрированный белок, вода. Вода – из рециркулятора, с металлическим привкусом, который к пятому дню стал нормой. Нагреть – нечем: пищевые нагреватели отключены, экономия энергии. Холодная еда в холодном корабле – наказание, замаскированное под питание. 12:00 – проверка траектории. Пассивные сенсоры, навигационный расчёт. 14:00 – упражнения, второй цикл. 16:00 – свободное время. Самая опасная часть дня: люди без задачи – люди с мыслями. А мысли в четырёх градусах и темноте – не друзья. 18:00 – второй приём пищи. 20:00 – проверка траектории. 22:00 – отбой.

Между строчками расписания – пустота. Минуты, которые нечем заполнить. Люди лежали в спальных мешках, жались друг к другу – не от привязанности, от холода. Разговаривали – шёпотом, обрывками, как люди в приёмной у врача: о ерунде, потому что о важном – страшно. О еде на станциях, о девушках и парнях, оставленных в Поясе, о детях, о будущем, которое выглядело неопределённым даже без войны, а теперь – не выглядело никак.

Некоторые не разговаривали. Сидели в темноте и молчали, и молчание их было тяжелее, чем стены.

Чень обходила корабль дважды в день – утром и вечером. Тридцать метров от носа до кормы, через все отсеки: мостик, кают-компания, жилые ячейки, технический отсек, грузовой, машинное отделение. Каждый обход – полчаса. Каждый обход – проверка: температура, кислород, состояние людей. Каждый обход – присутствие: капитан ходит, значит, корабль жив.

На пятый день обход показал то, что Чень ожидала, но надеялась не увидеть.

Жилые ячейки – восемь кубиков два на полтора метра, по четыре человека в каждом. В первых четырёх – нормально, насколько «нормально» применимо к людям, спящим в спальных мешках при четырёх градусах. В пятой – мичман Хуан не выходил на упражнения второй день. Лежал в мешке, лицом к стене, дышал – но не двигался. Чень присела рядом.

– Хуан.

Молчание.

– Мичман Хуан. Рапорт.

Голос – из-под мешка, глухой, как из-под земли:

– Ничего, мэм. Просто… лежу.

Чень посмотрела на него. Двадцать пять лет, техник-радиолокаторщик, два года на «Надежде». Тихий, исполнительный, никогда не создававший проблем. Теперь – не выходивший из ячейки.

– Через десять минут – ваша группа, – сказала Чень. – Упражнения. Это не просьба.

Пауза. Потом – движение под мешком, медленное, неохотное, как у человека, выползающего из-под обломков.

– Да, мэм.

Чень пошла дальше. Шестая ячейка – нормально. Седьмая – нормально. Восьмая – запах. Кислый, резкий, узнаваемый: кто-то из четверых не справился с невесомостью и рвотой. В невесомости рвота – не неприятность, а опасность: без гравитации – жидкость не падает, а висит каплями, попадает в дыхательные пути, и человек может захлебнуться собственной рвотой, если не повернуть голову. Чень проверила: матрос Чо, двадцать один год, самый молодой на корвете, бледный до серости, глаза – стеклянные.

– Чо. Доложить.

– Виноват, мэм. Живот… с утра. Батончик не пошёл.

– К Парре. Он выдаст противорвотное. И уберите здесь.

– Да, мэм.

Запах остался. В четырёх градусах запахи не рассеивались – они застывали, повисали в воздухе, липли к стенам. К девятому дню – Чень знала это по опыту предыдущих дальних походов, хотя ни один не был таким – к девятому дню корабль будет пахнуть тридцатью четырьмя телами, потом, страхом, рвотой и застоявшейся мочой. Запахи, которые рециркуляция на тридцати процентах не могла отфильтровать. Запахи, которые становились частью воздуха – и, значит, частью каждого вдоха.

Чень закончила обход. Вернулась на мостик. Сунь уступил ей ложемент – его вахта закончилась, следующая – через восемь часов. Чень осталась одна.

Одна на мостике. Красные диоды. Навигационный экран – белая точка на белой линии. Температура – четыре градуса. За переборкой – тридцать три человека, каждый – в своём мешке, в своём кубике, в своём страхе.

Чень открыла журнал траектории. Отклонение – ноль целых ноль-ноль-три. Тренд – вверх. Через три дня – предел допуска. Нужна коррекция.

Коррекция – маневровые двигатели. Одна-две секунды тяги. Минимальный тепловой след.

Фелл рассчитал: на расстоянии свыше пяти а.е. – не обнаружим стандартными сенсорами. На «Семени» – нестандартные. Экипаж Кацураги. Если кто-то найдёт – они.

Если найдут – бой. Корвет против эсминца. Четыре торпеды против шести. Два рейлгана малого калибра против двух большого. Математика однозначная.

Если не найдут – продолжаем. Подходим. Четыре торпеды – и «Семя» перестаёт существовать.

Чень закрыла журнал. Посмотрела на переборку – иней, красный свет, конденсат, который замёрз каплями и висел на стене, как слёзы, которые некому вытереть.

Она думала о «Семени». Не как об объекте – как о корабле. Две тысячи шестьсот метров. Десять тысяч спящих. Парус – сто двадцать километров тончайшего материала. Огендо – она читала его дело, как читала дела всех ключевых фигур Мандата – строил этот корабль двадцать лет. Двадцать лет одного проекта, одной идеи, одного решения. Чень не представляла себе двадцать лет работы над одним кораблём – она привыкла к ротациям, переводам, новым назначениям. Флот двигался, и она двигалась вместе с ним. Остановиться на двадцать лет – значило врасти, стать частью конструкции.

Уничтожить «Семя» – значило уничтожить двадцать лет чьей-то жизни. Десять тысяч чьих-то жизней. Одну попытку – единственную, возможно, – выйти за пределы Солнечной системы.

Ковчег говорил: «Ресурсы конечны. Жизни важнее мечты.» Чень верила в это. Верила, сидя в тёплой каюте, под работающими двигателями, в кольце двенадцати боевых кораблей. Здесь, в четырёх градусах и темноте, на полпути к цели, которую ей приказали уничтожить, – верила ли она по-прежнему?

Ресурсы конечны. Да. Гелий-3, потраченный на «Семя», мог бы обогреть станции Пояса, запустить десятки кораблей внутри Солнечной системы, обеспечить энергией миллиарды людей. Логика – безупречна. Арифметика – на стороне Ковчега.

Но арифметика не объясняла, зачем посылать корвет в одиннадцатидневный дрейф. Арифметика не объясняла, зачем «нейтрализовать», если можно – заблокировать, оцепить, взять под контроль без уничтожения. Арифметика не объясняла слово «допускает».

Если Ковчег хотел защитить ресурсы – можно было отрезать снабжение «Семени». Конвои He-3, материалы с Цереры, специалисты из Пояса – перекрыть всё, и ковчег остановится сам. Не через восемнадцать дней – через полгода. Долго, но бескровно.