Последний свидетель

– Это – двенадцать часов вместо двадцати четырёх.

– Это – двенадцать часов вместо «у нас нет времени».

Чжоу посмотрела на него. Потом – на монтажников. Потом – снова на него.

– Случилось что-то, – сказала она. Не вопрос.

Огендо помедлил. Информация о флоте Ковчега – ещё не была объявлена экипажу. Вестергаард – или кто бы ни координировал оборону – решит, когда и как. Паника строителей – последнее, что нужно «Семени» прямо сейчас. Но Чжоу работала на него девять лет, и она различала оттенки его голоса не хуже, чем Рашид – тепловые сигнатуры кораблей.

– Случилось, – сказал он. – Скоро узнаешь. А пока – девяносто три к утру.

Чжоу кивнула. Опустила маску. Вернулась к сварке. Огендо ушёл, и стук монтажа за его спиной зазвучал чуть быстрее, чем раньше.

В пять утра по бортовому времени Огендо добрался до инженерного отсека – своего кабинета, если слово «кабинет» можно применить к пространству три на четыре метра, заваленному планшетами, распечатками чертежей и пустыми стаканами из-под кофе. Кофе на «Семени» был лучше, чем на кораблях Мандата – настоящий, из оранжереи, выращенный в марсианском грунте, который притащили сюда в качестве балласта и который оказался на удивление хорош для арабики. Маленькая победа. Единственная, которая не требовала компромиссов.

Он налил себе кофе – горячий, чёрный, с горечью, которая была не дефектом, а характером – и сел за терминал. Экран высветил привычный интерфейс: состояние систем «Семени», карта корабля, журнал событий. Всё – зелёное, зелёное, жёлтое. Как индикаторы в криозоне.

Огендо открыл список приоритетов, который составил в тоннеле, и начал распределять задачи по бригадам. Двести сорок семь человек активного экипажа – строители, техники, инженеры, медики, навигаторы. Двести сорок семь пар рук, которым нужно было за восемнадцать дней сделать то, на что планировалось четырнадцать месяцев. Математика не сходилась. Но математика – это не молоток. Молоток можно поднять быстрее, если бьёшь чаще.

Он проработал час. Потом ещё час. Кофе остыл, он выпил его холодным и не заметил. За иллюминатором инженерного отсека – крохотным, двадцать сантиметров, скорее смотровая щель – было видно звёзды, и среди них – Солнце, тусклое и далёкое. Огендо не смотрел. Он смотрел на план, и план обретал форму, как «Семя» когда-то обретало форму – из чертежей, в металл, в реальность.

Восемнадцать дней. Одиннадцать задач. Девять – выполнимых. Одна – частичная. Одна – нет.

На третьем часе работы терминал выдал уведомление. Не красное – системное. Ежедневный отчёт мониторинга криозоны. Автоматический, генерируемый ИИ каждые двадцать четыре часа: температурные профили, показатели камер, журнал доступа.

Огендо открыл отчёт на автомате – привычка проверять перед сменой. Температуры – норма. Давление хладагента – норма. Показатели камер – две тысячи зелёных, один жёлтый (4-0088, старый знакомый). Журнал доступа…

Он остановился.

Журнал доступа к криозоне фиксировал каждый вход и выход: имя, время, биометрическое подтверждение, зона. Огендо сам настаивал на этом – криозона была самой уязвимой частью «Семени», две тысячи беспомощных спящих людей, и доступ должен был быть контролируемым, отслеживаемым, прозрачным.

В журнале за последние сутки – четырнадцать записей. Двенадцать – штатные: бригады техников на плановом обходе, Нкози на утренней проверке, он сам – ночной обход, который только что завершил.

Тринадцатая запись: доступ к криоблоку №4. Время – 01:47 бортового. Имя – пустое.

Пустое.

Огендо моргнул. Перечитал. Имя – пустое. Биометрическое подтверждение – есть: система зафиксировала отпечаток и пропустила. Но поле имени – пустое. Сбой? Ошибка базы данных?

Он открыл необработанный лог. Данные – на месте. Температура пальца – 34.2°C, нормальная, живой человек. Отпечаток – есть, хэш совпадает с записью в базе экипажа. Но привязка к имени – обрезана. Как будто кто-то стёр связь между отпечатком и идентичностью. Не сам отпечаток – он остался. А – кто.

Четырнадцатая запись: доступ к криоблоку №4. Время – 02:23. Имя – пустое. Тот же отпечаток.

Тридцать шесть минут в криоблоке четыре. В два часа ночи. Без имени.

Огендо отставил кофе. Кружка качнулась на столе – три десятых g, всё качалось чуть медленнее, чем на Земле, и падало чуть мягче. Он посмотрел на экран. Потом – на иллюминатор, на звёзды, на далёкое Солнце.

Кто-то был в криозоне ночью. В том самом блоке, где жёлтый индикатор. В том самом блоке, за который Огендо отвечал головой. Кто-то – без имени, без причины, в два часа ночи.

Возможно – сбой в базе данных. Возможно – техник, забывший обновить идентификатор. Возможно – ерунда, мелкая аномалия, каких на строящемся корабле – десятки в день.

Но Огендо строил этот корабль двадцать лет. Он знал каждый шов. Он знал каждую систему. И он знал, что систему доступа к криозоне проектировал лично, и в ней не было ошибки, которая стирала бы имя, сохраняя отпечаток.

Кто-то это сделал намеренно.

Пальцы Огендо застыли над клавиатурой. Кофе стыл рядом – запах, который секунду назад был единственной нормальной вещью в мире, теперь не регистрировался. Мир сжался до размера экрана, до двух строк в журнале, до числа 01:47, до пустого поля, в котором должно было быть имя.

Восемнадцать дней. Двенадцать кораблей снаружи. И кто-то – внутри.

Огендо не произнёс ни слова. Впервые за этот день – не произнёс ни слова.

Глава 3: Приказ

Корвет «Надежда Тяньцзиня», в составе оперативной группы Ковчега День 1. 17 дней до Битвы при Седне

Конверт был физическим. Бумага, клей, сургуч с оттиском Адмиралтейства Ковчега – орёл с оливковой ветвью, которую кто-то из геральдистов двести лет назад посчитал символом мира. Лиза Чень держала его двумя руками, и бумага чуть подрагивала, но это был двигатель – «Надежда Тяньцзиня» шла на половине g, и мелкая вибрация термоядерного привода проходила через корпус, через палубу, через подошвы ботинок, через пальцы. Не руки дрожали. Корабль.

Каюта капитана на корвете класса «Цзянь» была два на три метра – роскошь, если сравнивать с полутораметровыми ячейками экипажа. Койка, складной стол, терминал, шкафчик. На стене – фотография: порт Тяньцзиня, закат над рекой Хайхэ, рыжий свет на воде. Чень не была в Тяньцзине пятнадцать лет. Не была на Земле двенадцать. Фотография напоминала ей не о доме – о том, что «дом» существовал как концепция, даже если она больше не могла найти его на карте собственной памяти.

Она сломала сургуч.

Внутри – один лист. Плотная бумага, водяные знаки. Текст – напечатан, не рукописный, но с подписью от руки внизу: адмирал Хэ Чжэньюй, командующий оперативной группой «Метель». Чень знала его подпись – видела на шести документах за свою карьеру. Каждый раз подпись означала что-то, после чего жизнь становилась сложнее.

Она прочитала.

«СОВЕРШЕННО СЕКРЕТНО / «СИГМА» / ЛИЧНО КАПИТАНУ

Капитану корвета «Надежда Тяньцзиня» Чень Лицзюнь.

Приказ №417-С/М.

Вам предписывается: отделиться от оперативной группы «Метель» в точке «Кассиопея» (координаты прилагаются). Перевести корабль в режим баллистического дрейфа с полным прекращением активных излучений. Следовать по расчётной траектории к объекту «Семя» (орбита Седны). Расчётное время дрейфа – 11 суток.

По прибытии в зону досягаемости – нейтрализовать объект «Семя» как угрозу безопасности Солнечной системы.

Допустимые средства: все имеющиеся в распоряжении.

Параграф 7 (дополнение): В случае невозможности нейтрализации штатными средствами, приказ допускает полное уничтожение объекта.

Хэ Чжэньюй, адмирал, командующий ОГ «Метель»

Приложение: навигационные координаты, расчёт траектории, коды подтверждения.»

Чень прочитала приказ дважды. Потом – в третий раз, но теперь – не текст, а слова. Каждое отдельно, как деталь механизма, который она разбирала на составные части.

Нейтрализовать. Не «уничтожить». Не «атаковать». Нейтрализовать – слово из протоколов деактивации боеприпасов. Сделать безвредным. Как будто «Семя» – бомба, а не корабль с десятью тысячами спящих людей.

Допустимые средства: все имеющиеся в распоряжении. Четыре торпеды класса «Чжуцюэ» с термоядерными боеголовками. Два малокалиберных рейлгана. Лазерная система ПРО, которую можно использовать для точечного повреждения. «Все имеющиеся» – значит, всё. Значит, выбор за ней. Значит, ответственность – тоже.

Приказ допускает полное уничтожение объекта.

Допускает. Не «предписывает». Допускает. Язык, который оставлял зазор – для интерпретации, для отчётности, для трибунала, который, возможно, будет потом. «Мы не приказывали уничтожать. Мы допускали. Капитан приняла решение самостоятельно.» Страховка. Не для неё – для тех, кто подписал.

Чень положила лист на стол. Бумага – белая, чистая, ровная. Слова на ней – чёрные, аккуратные, отформатированные по стандарту военной документации: поля, шрифт, интервалы. Красивый документ. Если не читать – можно повесить в рамку.

Она встала, подошла к иллюминатору. Здесь, на корвете, иллюминатор был шире, чем на эсминцах Мандата, – тридцать сантиметров. Привилегия кораблей Ковчега: Внутренние планеты строили с чуть большим запасом на комфорт, потому что могли себе позволить. Через стекло было видно звёзды и – если повернуть голову вправо – тусклые точки остальных кораблей «Метели», идущих параллельным курсом. Двенадцать кораблей. Два тяжёлых крейсера, четыре фрегата, четыре корвета – включая «Надежду», – два корабля поддержки. Флот, достаточный для того, чтобы контролировать любой объект в Поясе Койпера.

Достаточный для того, чтобы уничтожить «Семя», не вспотев.

Чень прижала ладонь к стеклу. Холодное – но не так, как будет через двенадцать часов, когда двигатели замолчат. Ещё тёплое от работающего реактора, от жизнеобеспечения, от двигателя, который давал половину g и создавал иллюзию нормальности. Скоро этой иллюзии не будет.

Она посмотрела на приказ. На слово «нейтрализовать». На слово «допускает».

Lèih go jeuih gám jouh, подумала она на кантонском. Ты действительно собираешься это сделать.

Чень не была идеалисткой. Она была офицером флота с тринадцатью годами выслуги, тремя боевыми походами, двумя наградами за операции в Поясе и одним выговором – за то, что во время инцидента на Палладе отказалась стрелять по транспорту, на котором были гражданские. Выговор сняли через полгода, когда расследование подтвердило, что на транспорте действительно были гражданские. Но полгода – шесть месяцев – она ходила с этим выговором, как с ожогом.

Она верила в Ковчег. Верила, что ресурсы Солнечной системы конечны и что разбрасывать их на авантюру – безответственно. Верила, что десять тысяч жизней, отправленных к звезде, от которой, может быть, не вернутся – это не инвестиция, а расточительство. Человечество было единственным разумом во вселенной – и это означало, что нужно беречь каждую жизнь здесь, а не бросать их в пустоту.

Она верила в это.

Но «нейтрализовать» – это не «сберечь». И «допускает уничтожение» – это не «беречь жизни».

Чень сложила приказ. Убрала в карман – не в сейф, не в папку. В карман, ближе к телу. Её карман. Её приказ. Её решение.

Она вышла из каюты.

Кают-компания «Надежды Тяньцзиня» была рассчитана на двадцать человек – если прижать столы к стенам и убрать стулья, можно было втиснуть тридцать четыре. Именно столько составлял полный экипаж корвета: четырнадцать офицеров и двадцать матросов. Все – здесь, стоя, потому что сидеть было не на чем.

Чень вошла последней. Тридцать три пары глаз – не все смотрели на неё, некоторые смотрели друг на друга, некоторые – в пол, но все – ждали. Сбор всего экипажа без объяснения причин – событие, которое на корабле размером с «Надежду» не проходило незамеченным. Люди знали: случилось что-то. Вопрос – что.

Чень встала у переборки, под информационным экраном, на котором обычно транслировался курс и расчётное время прибытия. Экран был выключен. Она выключила его перед собранием, потому что через двадцать минут информация на нём перестанет соответствовать действительности.

– Экипаж «Надежды Тяньцзиня», – начала она. Голос – уставной, ровный, тот голос, который формируется годами рапортов и приказов, как мозоль формируется годами работы. – Мы получили специальное задание от командующего оперативной группой «Метель».

Тишина. Тридцать три человека – плечо к плечу. Тесно. Жарко – тридцать четыре тела в замкнутом пространстве, рециркуляция не справлялась с теплом. Запах пота, металла и переработанного воздуха.

– Через шесть часов, – продолжила Чень, – мы отделимся от группы. Переведём корабль в режим баллистического дрейфа. Полное прекращение активных излучений: двигатели, радары, связь, некритические системы. Время дрейфа – одиннадцать суток.

Она сделала паузу. Не для эффекта – для того, чтобы дать информации осесть. Баллистический дрейф. Одиннадцать суток. Каждый человек в этой комнате знал, что это значит: холод, темнота, минимум кислорода. Корабль превращается из машины в снаряд – летящий по инерции кусок металла, в котором тридцать четыре человека дышат, едят и ждут.

– Цель дрейфа – подход к объекту «Семя» на орбите Седны. Наша задача – нейтрализация объекта.

Слово «нейтрализация» упало в тишину, и тишина изменилась. Стала плотнее, тяжелее, как воздух перед грозой, хотя на корвете гроз не бывало – только перепады давления в вентиляционной системе.

Первым заговорил Фелл.

Лейтенант Маркус Фелл – первый помощник, тридцать три года, худощавый, с лицом, которое было создано для уставных фотографий: чёткие линии, прямой взгляд, ни одного лишнего выражения. Навигатор от бога – он рассчитал половину маршрутов «Надежды» за последние два года и ни разу не ошибся больше чем на сотую долю процента. Фелл верил в Ковчег не как в политическую позицию – как в математику: ресурсы конечны, уравнение не сходится, ковчег – ошибка.

– Капитан, – сказал Фелл. Голос – ровный, чёткий. Академия оставила отпечаток, который не стирался. – Разрешите уточнить. Нейтрализация объекта – подразумевает захват, деактивацию или уничтожение?

– Приказ формулирует: нейтрализация всеми доступными средствами, – ответила Чень. Уставной язык как щит: если произносишь слова из документа – ответственность делится с документом. – В случае невозможности нейтрализации – приказ допускает уничтожение.

Фелл кивнул. Одно движение, точное, как поправка навигационного курса.

– Понял. Разрешите приступить к расчёту баллистической траектории.

– Приступайте.

Фелл повернулся и начал пробираться к выходу. Для него – всё. Приказ получен, задача ясна, параметры определены. Математика. Чень смотрела ему в спину и думала: когда он рассчитает траекторию, она станет реальнее. Числа на экране – конкретнее слов на бумаге. И тогда это перестанет быть приказом и станет фактом.

Не все отреагировали как Фелл.

– Капитан, – голос из задних рядов. Мичман Ковальчук, оружейный техник, двадцать четыре года, бледная, с тёмными кругами под глазами – она плохо спала в невесомости и плохо спала при тяге, в общем, плохо спала. – Капитан, на «Семени» десять тысяч человек. Гражданских.

– Две тысячи в криосне, – поправила Чень. – Остальные – на пути к Седне или ожидают погружения. Активный экипаж – двести пятьдесят.

– Это всё ещё двести пятьдесят человек, мэм.

– Я знаю, сколько это, Ковальчук.

Тишина. Кто-то переступил с ноги на ногу – магнитные ботинки щёлкнули о палубу. Двойной щелчок, как два выстрела.

– Ещё вопросы, – сказала Чень. Не вопрос. Приглашение.

– Как насчёт кислорода, мэм? – Старшина первой статьи Парра, инженер-механик, сорок один год, ветеран четырёх дальних походов. Он задал правильный вопрос – не моральный, а практический. Мораль не влияла на давление в баллонах. – Одиннадцать суток при полном отключении – это значит, рециркуляция на минимуме. Какой расчётный запас?

– Двенадцать суток при минимальном расходе, – ответила Чень. – Запас – одни сутки.

– Одни сутки, – повторил Парра. Медленно, будто пробуя слова на вес. – Это при условии, что никто не запаникует, не начнёт дышать чаще, что система не даст сбой, что температурный режим…

– Старшина.

– Мэм?

– Вы задали вопрос. Я ответила. Двенадцать суток. Этого достаточно?

Парра посмотрел на неё. Потом – на людей вокруг. Тридцать три лица в тесной кают-компании, тридцать три пары лёгких, которые будут делить один и тот же воздух одиннадцать дней.

– Достаточно, мэм, – сказал он.

– Хорошо.

Чень обвела взглядом кают-компанию. Лица – разные. Фелл – уже у двери, спина прямая, разум – в расчётах. Ковальчук – бледная, с вопросом, на который Чень не ответила, потому что на него не было ответа в рамках устава. Парра – практичный, принявший. Остальные – спектр от решимости до тихого ужаса.

Был один, кто не задал вопросов.

Матрос первого класса Дин – связист, двадцать два года, самый молодой на корвете. Стоял у стены, руки по швам, лицо – неподвижное. Он смотрел не на Чень – на экран за её спиной. Выключенный экран, на котором ещё час назад были курс и расчётное время. Сейчас – чёрный прямоугольник. Дин смотрел на него так, будто видел что-то за чернотой.

– Порядок действий, – сказала Чень, возвращая внимание. – Шесть часов – подготовка. Лейтенант Фелл рассчитает траекторию. Старшина Парра – перевод систем жизнеобеспечения на аварийный режим. Мичман Ковальчук – проверка и консервация оружейных систем. Все остальные – личная подготовка: спальные мешки, дополнительная одежда, распределение по отсекам. В дрейфе – минимальная активность. Физические упражнения – дважды в сутки, двадцать минут, по расписанию. Приём пищи – дважды в сутки, холодные рационы. Проверка траектории – каждые шесть часов, пассивные сенсоры. Горячая линия связи с мостиком – постоянно.

Она сделала паузу. Последнее.

– Режим тишины. С момента отключения двигателей – никаких активных излучений. Никаких. Это значит: никакого радио, никаких радаров, никаких навигационных маяков. Мы будем невидимы. И глухи. Одиннадцать дней.

Тишина, которая последовала, была репетицией тех одиннадцати дней.

– По местам, – сказала Чень. – Шесть часов.

Люди начали выходить. Тесно, медленно, плечо к плечу – коридор корвета не позволял двоим идти рядом, и экипаж вытягивался в цепочку, как патроны в магазине. Чень стояла у переборки и смотрела, как они проходят мимо. Тридцать три лица. Некоторые встречали её взгляд, некоторые – нет.

Ковальчук задержалась у двери. Обернулась.

– Мэм, – сказала тихо, почти шёпотом. – Я знаю, что это приказ. Но – десять тысяч, мэм.

– Я слышу вас, мичман.

Ковальчук ушла. Чень осталась одна в пустой кают-компании, с выключенным экраном за спиной и приказом в кармане.

Sahp-maahn go yàhn. Десять тысяч человек. На кантонском это звучало тяжелее. Числа на родном языке всегда тяжелее – они ближе к тому месту в голове, где живёт совесть.

Фелл принёс расчёт через три часа. Чень ждала его на мостике – маленьком, шесть кресел, экраны полукругом, потолок – едва выше головы. Мостик корвета класса «Цзянь» проектировали для эффективности, не для комфорта: минимум пространства, максимум функций. Чень иногда казалось, что она командует не кораблём, а подводной лодкой – тесной, погружённой не в воду, а в пустоту.

Фелл встал перед навигационным экраном. Планшет – в руке, данные – уже выведены на дисплей. Траектория: белая дуга от текущей позиции «Надежды» к жёлтой точке Седны, с учётом гравитационного влияния далёких объектов Пояса Койпера – ничтожного, но на дистанции в шестьдесят а.е. даже ничтожное накапливалось.

– Баллистическая траектория, – начал Фелл. Голос – как на академическом экзамене: чёткий, структурированный. – Отделение от «Метели» в точке «Кассиопея», расстояние до Седны – шестьдесят одна целая три десятых астрономических единицы. Начальная скорость – от текущего разгона – даёт время дрейфа одиннадцать суток и четырнадцать часов. Отклонение от расчётной точки прибытия – менее ноль-ноль-один градуса при текущих начальных условиях.

– Погрешность? – спросила Чень.

– На одиннадцатый день – ноль целых ноль-ноль-три градуса. При таком отклонении промах мимо «Семени» – около восьмисот километров. В пределах досягаемости торпед.

– Если отклонение вырастет?

– Если вырастет до ноль целых ноль-один – промах три тысячи километров. За пределами эффективной дальности. Потребуется коррекция.

– Коррекция – двигатели. Двигатели – обнаружение.

– Так точно.

Чень посмотрела на траекторию. Белая линия на чёрном фоне – тонкая, уверенная, как след ножа на коже. Одиннадцать суток полёта по прямой, без возможности свернуть, затормозить или ускориться. Снаряд. Они станут снарядом.

– Маневровые двигатели, – сказала она. – Если потребуется коррекция – маневровые, не основные. Тепловой след?

Фелл помедлил. Первый раз за три года совместной службы Чень увидела, как он подбирает слова – не потому что не знал ответа, а потому что ответ был неудобным.

– Маневровые двигатели – минимальный тепловой импульс. Одна-две секунды тяги. На расстоянии свыше пяти а.е. – не обнаружим стандартными сенсорами. На расстоянии менее пяти – зависит от чувствительности оборудования противника.

– Флот Мандата. Эсминец «Тишина». Какие сенсоры?

– Лучшие в Поясе, – ответил Фелл без выражения. – Экипаж Кацураги. Если кто-то нас найдёт – это они.

Чень кивнула. Кацураги. Она не знала Рин лично – разные флоты, разные стороны политического спектра. Но имя было известно: Церера. Тактический офицер, который спас корабль, пожертвовав абордажной группой. Семь человек. Рин Кацураги принимала решения, от которых люди умирали, и принимала их правильно. Это делало её опасной.

– Допустим, нас обнаружат, – сказала Чень. – Варианты?

– Бой. Корвет против эсминца – неблагоприятное соотношение. У «Тишины» – два рейлгана, шесть торпед. У нас – два рейлгана малого калибра, четыре торпеды. В прямом столкновении – проигрываем.

– А если нас не обнаружат?

– Выходим на позицию перехвата. Четыре торпеды – достаточно для нейтрализации объекта типа «Семя». Конструкция ковчега – гражданская, без бронирования. Одно попадание – критические повреждения. Два – уничтожение.

Одно попадание. Критические повреждения. Слова, за которыми стояли разорванные переборки, декомпрессия, криокамеры, выброшенные в вакуум, – тела, которые замёрзнут прежде, чем успеют осознать, что умирают.

Чень молчала. Три секунды. Пять. Десять.

Фелл ждал. Он умел ждать – это было одно из качеств, за которые Чень его ценила. Он не заполнял паузы, не переспрашивал, не нервничал. Стоял и ждал, как навигационный маяк стоит и ждёт – потому что в этом его функция.

– Лейтенант, – сказала Чень. – Подготовьте корабль к отделению. По вашему расчёту.

– Есть.

Фелл вышел. Чень осталась одна на мостике. Экраны светились – ещё. Двигатель гудел – ещё. Тепло – ещё. Через пять часов – ничего из этого не будет.

Она открыла навигационный дисплей и посмотрела на траекторию. Одиннадцать суток и четырнадцать часов. Белая линия. Прямая. Необратимая.

Регламент ВМС Ковчега, раздел 3, параграф 12: «Капитан корабля несёт полную ответственность за выполнение приказа и за последствия его выполнения». Полную ответственность. Не частичную, не разделённую с адмиралом Хэ или с Советом Безопасности Ковчега. Полную. Её.

Регламент, раздел 7, параграф 1: «Приказ вышестоящего командира подлежит безусловному выполнению, за исключением случаев, когда выполнение приказа явно противоречит нормам военного права». Явно. Не «возможно», не «по мнению капитана» – явно. Десять тысяч спящих гражданских – это «явно» или «по мнению капитана»? Они – комбатанты? Мандат Седны – признанное образование или мятежная колония? «Семя» – гражданский корабль или военный объект?

Юристы Ковчега – те же, что написали приказ, – нашли ответы на все эти вопросы. «Семя» классифицировано как «объект двойного назначения с военным потенциалом». Колонисты – «лица, находящиеся в зоне военных действий по собственному выбору». Мандат Седны – «непризнанное территориальное образование».

Язык. Всегда – язык. Слова, которые превращают людей в объекты, выбор – в обстоятельства, а убийство – в нейтрализацию.

Чень закрыла дисплей. Встала. Прошла с мостика к своей каюте – тридцать шагов по узкому коридору, мимо ячеек экипажа, из которых доносились голоса, шуршание вещей, стук – люди готовились. К чему – каждый понимал по-своему.

В каюте она села на койку и достала из кармана приказ. Бумага – мягкая от тепла тела. Она перечитала его ещё раз.