Последний свидетель

Дэхён первый увидел проблему с пластинами четвёртого блока. За шесть месяцев до того, как Огендо сам её обнаружил. Он пришёл к Огендо с расчётами – аккуратными, подробными, безупречными – и сказал: «Профессор, примеси в партии с Весты дадут коррозию. Через двадцать-тридцать лет – отказы. При полной загрузке – потери до шести процентов.»

Огендо проверил. Расчёты были верны. Потери – шестьсот четырнадцать.

– Шесть процентов, – сказал тогда Дэхён. Тихо, как человек, который сообщает диагноз. – Шестьсот человек, профессор. Мы не можем запускать с этим.

– Мы заменим пластины, – ответил Огендо. – Заказ на Цереру уже оформлен. Четыре месяца.

Дэхён кивнул. Успокоился. Четыре месяца – срок. Срок – решение. Решение – значит, проблема решаема.

А потом – война. И четыре месяца превратились в восемнадцать дней. И восемнадцать дней – ни во что. И Дэхён перестал приходить на утренние совещания. И Огендо – не заметил. Потому что заметить означало остановиться и подумать, а останавливаться было нельзя, потому что за спиной – четырнадцать месяцев работы, спрессованной в восемнадцать дней, и некогда – думать.

Теперь – пришлось.

Огендо сидел перед экраном с именем Юн Дэхён и пытался совместить два образа. Дэхён-студент: двадцать лет, горящие глаза, ошибка на странице сорок семь. Дэхён-крот: двадцать девять лет, анонимные визиты в криозону, стёртые имена в логах.

Между этими двумя образами было число. 614. Оно стояло между ними, как трещина в переборке, и Огендо понимал: для Дэхёна это число было не компромиссом. Не «ценой, которую приходится платить». Для Дэхёна это было приговором. «Семя» обещало спасти десять тысяч – и убьёт шестьсот четырнадцать. Для Огендо это было арифметикой ужаса, с которой он учился жить. Для Дэхёна – доказательством обмана.

«Пепел.»

Слово возникло в голове само – не как мысль, а как диагноз. Огендо знал о движении «Пепел», как знали все: абстрактная угроза, философский нигилизм, доведённый до предела. Вселенная пуста. Разум – ошибка. «Семя» – ложная надежда. Уничтожить его – милосердие. Красивая логика для людей, которым реальность показалась невыносимой.

Огендо никогда не думал, что найдёт «Пепел» на своём корабле. В своём студенте.

Он встал. Колени хрустнули – привычно, как утренний ритуал, – и Огендо поймал себя на том, что хочет пошутить. Сказать что-нибудь: «Ну вот, Том, твой лучший ученик оказался террористом, а ты даже не заметил, – что дальше, кофемашина окажется шпионом?» Хотел – и не смог. Шутка застряла в горле, как ком, и Огендо понял, что если он начнёт шутить сейчас – шутка будет истерической, и он не остановится.

Он не шутил. Это было страшнее, чем взрыв.

Вопрос: что делать?

Огендо был инженером, не контрразведчиком. Он умел строить корабли, а не ловить шпионов. Но – и эта мысль пришла следом, уверенная и злая – он построил этот корабль. Он знал каждую систему, каждый коридор, каждый датчик. Если Дэхён что-то сделал с «Семенем» – Огендо мог это найти. Не потому что он был детективом. Потому что он был автором.

Первый инстинкт – рассказать. Позвать безопасность, доложить Вестергаарду, объявить тревогу. Арестовать троих, допросить, обезвредить. Стандартный протокол.

Огендо отверг его за тридцать секунд.

Проблема первая: на «Семени» не было службы безопасности в военном смысле. Двести сорок семь человек – инженеры, техники, медики, навигаторы. Гражданские. Огендо мог попросить помощи у Вестергаарда, но ближайший корабль Мандата – «Аврора» – в четырёх часах лёту. И Вестергаард отправит солдат. Солдаты на «Семени» – паника. Паника среди строителей – остановка работ. Остановка работ – потеря дней, которых нет.

Проблема вторая: если Дэхён узнает, что его раскрыли, – он может активировать что угодно. Огендо не знал, что именно Дэхён делал в криозоне, но пять ночных визитов за месяц – это не просмотр индикаторов. Это – подготовка. К чему – Огендо боялся думать.

Проблема третья: двое других. Ким Суён и Марко Дельгадо. Если Огендо возьмёт одного – двое узнают и действуют. Нужно всех троих. Одновременно.

Значит – тихо. Без паники. Без солдат. Без шума.

– Я – инженер, – сказал Огендо стене инженерного отсека. – Я не умею арестовывать людей. Но я умею находить неисправности в собственном корабле. Шаг первый – диагностика. Шаг второй – изоляция. Шаг третий – ремонт.

Он взял планшет и направился к криозоне.

Четвёртый криоблок встретил его привычным холодом – двенадцать градусов в проходах, и от этих двенадцати воздух казался твёрдым, стеклянным, ломким. Огендо надел перчатки – тонкие, инженерные, с тактильными подушечками на пальцах, которые позволяли чувствовать поверхность через слой ткани. Не от холода – привычка: в криозоне голыми руками не работают, отпечатки на камерах вызывают ложные срабатывания датчиков.

Ряды криокамер стояли в полумраке – вертикальные, матовые, с индикаторными панелями на каждой. Зелёный, зелёный, зелёный. 4-0088 – жёлтый. Старый знакомый. Огендо прошёл мимо, скользнув взглядом: жёлтый индикатор горел ровно, без мерцания. Человек за стеклом спал. Не тревожно, не беспокойно – просто спал. Метаболизм на одной сотой процента. Сердце – два удара в минуту. Температура тела – минус сто семьдесят один. Мёртвый, если не знать, что живой.

Огендо остановился в центре блока. Двести камер вокруг – двести зелёных огней в синеватой полутьме. Тишина – ватная, абсолютная, нарушаемая только далёким шелестом вентиляции. И где-то здесь – то, что Дэхён оставил.

– Думай, Том, – пробормотал он. – Ты – Дэхён. Ты – блестящий криоинженер. Ты знаешь «Семя» изнутри. Ты знаешь, что криосистемы – уязвимы. Ты хочешь… что? Уничтожить «Семя»? Нет. «Пепел» хочет уничтожить «Семя», но Дэхён – не «Пепел». Дэхён – инженер. Он не уничтожает – он выводит из строя. Точечно. Эффективно.

Огендо медленно обошёл блок по периметру. Глаза – на стенах, на полу, на потолке. Руки – на поверхностях, ощупывая каждую панель, каждую крышку технического люка, каждый кабельный канал. Он знал, как выглядит каждый квадратный сантиметр этого помещения, потому что проектировал его. Любое отклонение – его пальцы заметят раньше глаз.

Периметр – чисто. Стены – стандартные сэндвич-панели, термоизоляция, за ними – магистрали хладагента. Ничего лишнего. Пол – решётки, под ними – кабельные каналы. Огендо опустился на колени и заглянул в ближайший – тёмно, тесно, жгуты проводов уходили в перспективу, как нервы в ткани тела. Ничего.

Он перешёл к камерам. Каждая криокамера – вертикальный цилиндр два метра высотой, метр в диаметре. Стеклянная передняя панель – для визуального контроля. Задняя стенка – сплошная, с техническим люком размером двадцать на двадцать сантиметров, через который инженер получал доступ к криоконтуру камеры: теплообменник, клапан хладагента, датчики. Люк закрывался на два винта и пломбу.

Огендо начал проверять люки. Первый ряд – двадцать камер. Пломбы – целые, винты – на месте, следов вскрытия – нет. Второй ряд. Третий. Четвёртый. Огендо работал методично, как работал всегда: слева направо, снизу вверх, каждую камеру – руки, глаза, фонарь на лбу. Холод полз по коленям, по локтям, по пальцам – двенадцать градусов, и с каждой минутой на полу тело отдавало тепло решётке, и решётка – не возвращала.

Пятый ряд. Камера 4-0112.

Огендо остановился.

Пломба – целая. Визуально – без нарушений. Но пальцы – пальцы, которые двадцать лет ощупывали каждый сварной шов на этом корабле – сказали другое. Левый винт – чуть мягче. Едва ощутимо: резьба подавалась с меньшим сопротивлением, чем должна. Не сорвана – но открывалась и закрывалась. Недавно. Может быть, несколько раз.

Огендо достал отвёртку. Пальцы – не дрожали. Пока. Он работал руками двадцать лет, и руки знали, что делать, даже когда голова – не знала.

Два оборота. Винт вышел. Ещё два – второй. Пломба – фальшивая: выглядела как штатная, но при ближайшем рассмотрении – другой полимер, чуть более матовый, без микрогравировки серийного номера. Подделка. Хорошая подделка.

Огендо снял крышку люка.

За крышкой – стандартная начинка: теплообменник, клапан, датчики, жгут проводов. И – нестандартная.

Маленький цилиндр. Три сантиметра в длину, один в диаметре. Тёмно-серый, почти невидимый на фоне теплообменника. Провод – тонкий, чёрный – шёл от цилиндра к датчику температуры камеры. Огендо знал, что это такое. Не потому что он был экспертом по взрывчатке – потому что он был инженером, и он знал, что в этом месте может быть только одна вещь, которой тут быть не должно.

Направленный заряд. Миниатюрный. Кумулятивный. Огендо видел такие в спецификациях горнодобывающего оборудования – их использовали для точечного разрушения породы. Маленький, но при подрыве – струя раскалённого металла пробивает сталь на глубину десяти-пятнадцати сантиметров. Направленный внутрь камеры – пробьёт оболочку, контур хладагента, и стеклянную панель.

Человек внутри камеры 4-0112 – мужчина, тридцать лет, инженер-строитель из Ганимеда, Огендо помнил его по первой волне колонистов – мужчина внутри камеры умрёт мгновенно. Декомпрессия криоконтура – каскад: разрыв оболочки, выброс хладагента, термический шок, гибель.

Но это – одна камера. Направленный заряд – мощности хватит, чтобы пробить стенку и задеть соседнюю. Две камеры. Может – три, если осколки стекла повредят датчики. Шесть спящих – мертвы.

Огендо стоял на коленях перед открытым люком, руки в перчатках – в сантиметре от заряда. Он не дышал. Не потому что боялся детонации – заряд был на дистанционном или таймерном взрывателе, Огендо видел провод к датчику, и это означало, что триггером был температурный порог или внешний сигнал. Не потому что не знал, что делать, – он знал: не трогать, закрыть люк, вызвать сапёра.

Он не дышал, потому что понял.

Пять ночных визитов за месяц. Дэхён, Ким, Дельгадо. Криоблок четыре – двести камер. Пять визитов – сколько зарядов можно установить за пять ночей?

Огендо медленно закрыл крышку люка. Не завинчивал – просто приставил. Встал. Колени протестовали. Он не заметил.

Следующая камера. 4-0113. Пломба – штатная. Винты – тугие. Чисто.

4-0114. Пломба – штатная. Чисто.

4-0115. Пломба – фальшивая.

Огендо открыл. Заряд. Тот же тип, та же установка, тот же провод к датчику. Направлен – внутрь камеры и вбок, к соседней.

Он закрыл. Руки по-прежнему не дрожали. Тело – в рабочем режиме, автомат, двадцать лет тренировки. Голова – считала. Два заряда из двух проверенных подозрительных люков. Статистика – стопроцентная. Если каждый визит – один-два заряда, если пять визитов – семь-десять. Если все – в четвёртом блоке…

Огендо проверял следующие камеры. 4-0116 – чисто. 4-0117 – чисто. 4-0118 – чисто. 4-0119 – фальшивая пломба.

Заряд.

4-0130 – заряд.

4-0147 – заряд.

Он прошёл весь ряд. Пять зарядов. И это – только один ряд из десяти.

Огендо остановился посреди криоблока. Двести камер. Двести зелёных индикаторов. Двести спящих людей, которые доверяли ему – доверяли, что он построил корабль, который их защитит. И за стенками их камер – заряды, установленные человеком, которого он сам привёл на этот корабль.

Тишина криозоны – та самая ватная, абсолютная – стала удушающей. Огендо слышал собственное дыхание, и оно было слишком громким, слишком быстрым, и он заставил себя замедлить – вдох на четыре, выдох на четыре – потому что если он потеряет контроль сейчас, посреди криоблока, среди зелёных огней и спящих людей, – он не вернёт его.

Он считал. Пять зарядов в одном ряду. Десять рядов в блоке. Если паттерн – равномерный: пятьдесят зарядов. Нет – слишком много. Дэхён был педантичен, но не безумен. Направленный заряд такого типа – редкость на «Семени», штатный инструмент горнопроходчиков. Их количество – ограничено. Семь, может десять, может двенадцать.

Огендо не знал точно. Ему нужно было проверить все двести камер, и потом – другие блоки.

Он посмотрел на часы. Восемь утра бортового. Через час – начнётся рабочая смена. Двести сорок семь человек проснутся, выйдут в коридоры, начнут работать. Среди них – Дэхён. Среди них – Ким. Среди них – Дельгадо.

Огендо должен был решить: что делать прямо сейчас.

Вариант первый: арестовать троих. Немедленно. Проблема – Огендо один, физически – не боец, Дэхён – моложе на двадцать пять лет. И если у Дэхёна – дистанционный детонатор, арест может стать спусковым крючком.

Вариант второй: обезвредить заряды. Тихо, пока Дэхён не знает. Проблема – Огендо не знал, сколько их и где. Проверка всех камер – часы. Часы, в которые Дэхён может заметить, что кто-то открывал люки.

Вариант третий: ждать. Наблюдать. Выяснить полную картину. Проблема – каждый час ожидания – час, в который заряды могут быть активированы.

Вариант четвёртый: инженерный.

Огендо поднял глаза к потолку криоблока. Системы аварийного контроля: датчики давления, температуры, радиации – в каждой камере, на каждой стене, в каждом углу. И аварийные переборки – массивные, герметичные, способные в три секунды разделить криоблок на двенадцать изолированных секций. Огендо проектировал их для защиты от каскадной декомпрессии. Но переборки – это не только защита.

Это – ловушка.

Аварийные переборки, контроль вентиляции, замки на дверях, камеры наблюдения – всё это были системы «Семени», и Огендо знал каждую. Он мог изолировать любую секцию корабля за секунды. Перекрыть воздух, запереть двери, включить газ из аварийных баллонов. Он проектировал это для катастроф – пожар, разгерметизация, утечка хладагента. Но системы не различали катастрофу и диверсию. Они слушались команд.

Его команд.

– Я – автор, – сказал Огендо тихо. – Я написал правила этого мира. Каждую дверь, каждый замок, каждый клапан. Если ты хочешь сломать мой корабль, Дэхён, – тебе придётся играть по моим правилам.

Он вышел из криоблока. Шлюз закрылся за спиной – мягкое шипение, зелёный свет. Двенадцать градусов сменились шестнадцатью – коридор жилого модуля, теплее, светлее, шире. Огендо шёл, и шаги его звучали быстрее, чем обычно – не бег, но решимость.

Ему нужно было вернуться в инженерный отсек. Составить карту зарядов – для этого необязательно проверять каждый люк вручную, можно использовать рентгеновские датчики системы структурного мониторинга, которые сканировали корпус на предмет трещин. Они увидят металлические цилиндры за стенками камер. Не все – но достаточно.

Ему нужно было изучить графики работы Дэхёна, Ким и Дельгадо. Когда они на смене, когда – свободны, где – в каждый момент дня. Чтобы знать, когда действовать.

Ему нужно было найти людей, которым он мог доверять. Не всех двести сорок семь – четверых или пятерых. Нкози. Чжоу. Парру из старшей инженерной группы. Людей, которых он знал лично, годами, десятилетиями. Людей, которые были на «Семени» раньше Дэхёна и останутся после.

Ему нужно было сделать всё это, одновременно достраивая корабль, одновременно готовясь к прибытию вражеского флота, одновременно помня число 614 – которое теперь грозило увеличиться, если заряды сработают и криоблоки потеряют целостность.

Четырнадцать дней. Одиннадцать задач плюс одна – диверсанты. Девять выполнимых, одна частичная, одна невозможная. И теперь – ещё одна, для которой у него не было категории.

Огендо вошёл в инженерный отсек. Сел за терминал. Кофейное пятно на столе – высохло, превратившись в тёмное кольцо. Он посмотрел на него, потом – на экран, потом – на свои руки.

Руки дрожали.

Впервые за четыре дня, впервые с начала всего – впервые. Огендо смотрел на собственные пальцы, на мелкую вибрацию, которую он не мог контролировать, и понимал: это не страх. Не паника. Это – тело, которое наконец поняло то, что разум знал уже час: кто-то хочет убить его корабль. Кто-то, кого он любил как ученика. Кто-то, кто ходит по его коридорам, дышит его воздухом, спит в его ячейке – и прячет бомбы в камерах людей, которых Огендо поклялся доставить к звёздам.

Он положил ладони на стол. Плашмя, пальцы – растопырены. Прижал. Дрожь – передалась столу, потом – утихла. Секунда. Две. Три.

Огендо убрал руки. Они были спокойны.

Он открыл систему структурного мониторинга и начал сканирование.

Часть

II

: Дрейф

Глава 6: Четыре градуса

Корвет «Надежда Тяньцзиня», баллистический дрейф День 5. 13 дней до Битвы при Седне. 5-й день дрейфа

На пятый день Чень перестала чувствовать пальцы на левой ноге.

Она обнаружила это утром – если можно назвать утром шесть часов бортового времени в корабле, где не было разницы между днём и ночью, где красные аварийные диоды горели одинаково в полдень и в полночь, и единственным способом отличить одно от другого были часы на запястье, которые Чень проверяла каждые двадцать минут, потому что время в темноте расширялось, становилось вязким, и минуты казались часами, а часы – чем-то, что не заканчивается.

Пальцы. Левая нога. Чень сидела в спальном мешке, привязанном к ложементу кают-компании – каюта капитана была слишком далеко от мостика, и после второго дня Чень переселилась сюда, вместе с семью другими офицерами, потому что в тесноте – теплее. Она пошевелила пальцами – точнее, попыталась. Ощущение было, как будто ноги не существовало ниже щиколотки: не боль, не онемение – отсутствие. Мозг отправлял команду, и команда падала в пустоту.

Чень выбралась из мешка. Воздух – четыре градуса, и он бил по лицу, как ладонь. Дыхание – видимое: тёплый выдох превращался в белое облачко, которое висело перед лицом секунду, потом – растворялось. Иней на переборках – тонкий, кристаллический, похожий на плесень. За пять дней без обогрева влага из воздуха осела на каждой металлической поверхности и замёрзла. Стены «Надежды Тяньцзиня» стали белыми – не от краски, а от льда.

Чень растёрла ногу. Больно – острое, колющее, – значит, не обморожение. Просто холод и неподвижность. Она растирала минуту, две, пока пальцы не начали жечь – хороший признак, кровь возвращалась, нервы просыпались. На третьей минуте – ощущение нормализовалось. Пальцы – на месте. Все пять.

Рядом спали четверо. Спальные мешки – тёмные коконы, из которых торчали лица, бледные, с инеем на бровях. Люди дышали – и это было слышно: тридцать четыре пары лёгких в тесном корпусе создавали непрерывный шум, влажный, ритмичный, как прибой. Единственный живой звук на корабле. Рециркуляция на тридцати процентах давала тихий шелест – почти беззвучный, на грани восприятия. Всё остальное – мертво. Двигатели, отопление, освещение, связь – мертво. «Надежда Тяньцзиня» летела через пустоту, как камень, брошенный рукой слепого: по расчётной траектории, но без возможности скорректировать.

Чень встала. Магнитные ботинки – щелчок о палубу, и этот щелчок прозвучал громче, чем следовало, потому что в тишине дрейфа каждый звук был событием. Она посмотрела на часы. 06:04. Через шесть минут – первая смена: упражнения.

Упражнения были не рекомендацией – приказом. Двадцать минут физической активности дважды в сутки для каждого члена экипажа. Не для здоровья – для тепла. В четырёх градусах тело отдавало калории быстрее, чем получало из холодных рационов, и без движения гипотермия наступала через восемь-десять часов непрерывного покоя. Упражнения разогревали мышцы, ускоряли кровоток, давали телу несколько часов отсрочки.

И ещё – они давали людям что-то делать. На пятый день это было важнее тепла.

В 06:10 первая группа – восемь человек – собралась в кают-компании. Места – едва хватало: столы сдвинуты к стенам, стулья сняты и закреплены на потолке. Люди стояли, как солдаты на плацу, только плац был три на четыре метра, и вместо неба над головой – низкий потолок с трубами вентиляции, покрытыми инеем.

Упражнения – простые, бездумные: приседания, отжимания, повороты корпуса. В невесомости – невозможно, но «Надежда» не была в полной невесомости: остаточное вращение от последнего маневра давало ноль-ноль-два g – ничтожно, но достаточно, чтобы чувствовать, где пол. Приседания в ноль-ноль-два g не нагружали ноги – они нагружали координацию: каждое движение уносило тело вверх, и нужно было цепляться ботинками за палубу, чтобы не уплыть.

Чень занималась вместе с группой. Не потому что верила в силу личного примера – потому что мёрзла, как все, и двадцать минут движения были единственным способом вернуть тепло в руки.

Рядом – мичман Ковальчук. Бледная, с тёмными кругами под глазами – ещё более тёмными, чем обычно. Она двигалась механически, без энергии, как автомат с разряженной батареей.

– Ковальчук, – сказала Чень между приседаниями. – Как спали?

– Плохо, мэм. – Голос – хриплый, от холодного воздуха, который пять дней подряд сушил горло. – Скрип. Обшивка. Каждые два часа – как будто кто-то пилой по стене.

Скрип. Термическое сжатие – обшивка корвета остывала неравномерно, и металл деформировался, стонал, скрежетал. В первую ночь этот звук подбросил половину экипажа – люди хватались за переборки, думая, что корпус разрушается. Ко второй ночи – привыкли. К пятой – перестали вскакивать, но не перестали слышать. Скрип стал фоном, как дыхание спящих, – постоянным, тревожным, невозможным для игнорирования.

– Терпите, – сказала Чень. Не утешение – констатация. Терпеть – единственный доступный глагол.

Двадцать минут. Группа разошлась. Следующая – через час. Чень прошла по коридору к мостику – тридцать шагов в красном полумраке, мимо ячеек экипажа, из которых доносилось дыхание и негромкие голоса. Люди разговаривали шёпотом – не потому что была причина шептать, а потому что тишина дрейфа давила, и громкий голос казался нарушением, как крик в храме.

На мостике – вахтенный. Рулевой Сунь, тридцать лет, неразговорчивый, с лицом, которое было одинаковым в любой ситуации: плоским, спокойным, непроницаемым. Сунь сидел в пилотском ложементе, укутанный в спальный мешок до пояса, и смотрел на единственный активный экран – навигационный. Белая точка «Надежды» ползла по белой линии.

– Статус, – сказала Чень.

– Траектория – стабильна. Отклонение – ноль целых ноль-ноль-три градуса. В пределах допуска.

– Рост отклонения?

Сунь помедлил. Вывел на экран график – линия, едва заметно поднимающаяся вправо.

– Ноль целых ноль-ноль-ноль-четыре градуса за последние двенадцать часов. При текущей динамике – выйдет за пределы допуска через… – Он посчитал. – Трое суток. Ноль целых ноль-один градус – промах три тысячи километров. За пределами досягаемости.

Трое суток. До прибытия – шесть. Значит, через три дня – нужна коррекция. Маневровые двигатели, одна-две секунды тяги. Минимальный тепловой след.

Но – след. Любой след в пустоте – как крик в тишине. Вопрос: есть ли кто-то, кто слушает?

– Пассивные сенсоры, – сказала Чень. – Что видите?

– Ничего нового, мэм. Тепловой фон – стандартный. Далёкие сигнатуры «Метели» – слабые, на границе обнаружения. Седна – тепловая точка, стабильная. Никаких кораблей в зоне прямой видимости.

Никаких кораблей. Это не значило, что их не было, – пассивные сенсоры корвета видели на расстоянии нескольких а.е. при хороших условиях, а условия были не хорошие: минимальная мощность, минимальная обработка данных, минимальное всё. «Надежда» была почти слепа – как человек, который смотрит через замочную скважину.

– Кислород, – сказала Чень.

Сунь переключил экран. Показатели жизнеобеспечения: кислород – шестьдесят один процент от начального запаса. Расход – стабильный, на уровне прогноза Парры. При текущем расходе – семь суток. До прибытия – шесть. Запас – сутки.

Одни сутки. Как было с первого дня. Не больше, не меньше.

– Углекислый газ?

– Ноль целых шесть процента. Норма – до одного. Скрубберы справляются. Но, мэм… – Сунь замялся. Это было необычно – Сунь не мялся. – Скрубберы работают на тридцати процентах. Если нагрузка возрастёт – стресс, физическая активность, – уровень CO₂ начнёт расти быстрее. При одном проценте – головные боли. При двух – нарушение координации. При трёх…

– Я знаю пороги, Сунь.

– Да, мэм.

Чень села в капитанский ложемент. Ремни – щелчок, щелчок, щелчок. Привычные, успокаивающие. Кресло было холодным – через ткань комбинезона четыре градуса чувствовались как десять, потому что кресло – металлическое, и металл отбирал тепло быстрее воздуха.

Она достала из нагрудного кармана приказ. Бумага – мятая, мягкая от пяти дней в кармане, пропитанная теплом тела. Развернула.

«…нейтрализовать объект «Семя» как угрозу безопасности Солнечной системы… Допустимые средства: все имеющиеся в распоряжении… приказ допускает полное уничтожение объекта…»

Пять дней назад, в тёплой каюте, при работающих двигателях, слово «нейтрализовать» выглядело бюрократическим. Эвфемизм, упакованный в военный формат. Язык, который отстраняет от реальности: не «убить десять тысяч», а «нейтрализовать объект». Не «уничтожить ковчег» – «полное уничтожение объекта». Слова-прослойки между приказом и реальностью, как экраны Уиппла между корпусом и вакуумом.