Последний свидетель

– Тогда у нас будет проблема, – сказала Рин.

Она вернулась в ложемент. Пристегнулась. Экран тактического дисплея перед глазами – карта, точки, линии траекторий. Зелёные, красные, синие. И одна точка, которой больше не было. Пустое место на экране, где сорок минут назад был корвет «Надежда Тяньцзиня» – а потом погас, как звезда, которая выключила свет.

Одиннадцать дней дрейфа. Тридцать четыре человека в ледяном корпусе. Капитан Лиза Чень, безупречный послужной список, три боевых похода. Идёт в темноте и тишине, и никто не знает зачем.

Рин знала зачем. Она бы сама так поступила.

– Ли, – сказала она. – Курс подтверждён. Начинаем разворот.

«Тишина» дрогнула. Маневровые двигатели выплюнули короткие факелы – невидимые снаружи, но ощутимые внутри как лёгкий толчок, сдвиг внутренностей, мгновенное головокружение. Эсминец начал разворот, подставляя корму к Варане.

Дельта-V – сто процентов. Через шесть часов – девяносто восемь. Через трое суток – шестьдесят. Обратный путь – ещё сорок.

Числа. Рин считала числа, потому что числа не врали и не утешали. Они просто были. Как звёзды. Как пустота. Как восемнадцать дней, которые уже тикали.

На тактическом экране – зона неопределённости «Надежды Тяньцзиня» расширялась с каждой минутой. Серый конус на чёрном фоне. Где-то внутри этого конуса – маленький корабль с выключенными двигателями, выключенным отоплением, выключенным всем, летел в темноте, и тридцать четыре человека дышали холодным воздухом, и дыхание их было видно.

Рин отвернулась от экрана.

– Курс два-один-пять, – доложила Ли. – Разворот завершён. Готовы к разгону.

– Разгон, – сказала Рин. – Ноль-три g. Трое суток.

Двигатель «Тишины» ожил – тяжёлый, утробный гул, который проходил через каждую переборку, каждую заклёпку, каждую кость в теле. Корабль начал ускоряться, и гравитация тяги вдавила Рин в ложемент – знакомо, надёжно. Палуба снова стала палубой, верх – верхом, низ – низом. Физика – понятной.

Восемнадцать дней. Двенадцать кораблей. Корвет-призрак. Конвой, за который нужно драться.

Рин закрыла глаза. Не чтобы спать. Чтобы считать.

Глава 2: 614

Ковчег «Семя», орбита Седны День 0. 18 дней до Битвы при Седне

Сварной шов на переборке секции 14-Д был на два миллиметра уже спецификации, и Том Огендо понял это раньше, чем считал показания датчика, – просто провёл пальцем в перчатке по шву и почувствовал.

– Нет, нет, нет, – сказал он вслух, присаживаясь на корточки. Фонарь на лбу качнулся, бросив луч на стену технического тоннеля – узкого, незавершённого, с торчащими из стен жгутами кабелей, как нервы из вскрытого тела. – Это не два миллиметра. Это полтора. Полтора миллиметра – это шестьдесят процентов допуска на термическое расширение. Шестьдесят процентов – это нормально для внутренней переборки, но это же не внутренняя переборка, это шестой сегмент кольцевой магистрали криоконтура, и при перепаде температур от двадцати до минус ста девяноста шов получит нагрузку на растяжение…

Он остановился. Рядом не было никого. Тоннель был пуст – три часа ночи по бортовому времени «Семени», и строительная бригада ушла шесть часов назад. Огендо разговаривал с переборкой.

– …на растяжение, – закончил он тише, – которое может дать микротрещину через, скажем, двадцать лет. Или через сорок. Или никогда. Но «никогда» – это не инженерная величина, правда?

Переборка не ответила. Огендо вздохнул, достал маркер и поставил оранжевую метку рядом со швом. Оранжевая – «требует внимания, не критично». Зелёных меток на «Семени» было девять тысяч четыреста. Оранжевых – тысяча двести. Красных – сто семь. Огендо знал каждую. Не все номера, но все места. Двадцать лет – сначала проектирования, потом строительства, потом доведения – оставляют отпечаток. Он мог пройти от носа до кормы с закрытыми глазами и рассказать, что за каждой переборкой: функция, состояние, процент готовности, имя сварщика.

Ковчег «Семя» был живым. Не в метафорическом смысле – Огендо не верил в метафоры, он верил в системы, – а в инженерном. Две тысячи шестьсот метров от носа до стыковочного узла на корме. Вращающийся жилой модуль – кольцо диаметром четыреста метров, дающее три десятых g, достаточно, чтобы суп не улетал из тарелки и чтобы кости не рассыпались за восемьдесят лет. Восемь криогенных блоков, каждый – зал шестьдесят на шестьдесят метров, заполненный рядами камер, уходящими в полумрак. Технические уровни, строительные секции, топливные баки, инженерные отсеки, лаборатории, оранжереи, медицинский комплекс, командный мостик. И парус – свёрнутый сейчас в компактную упаковку на носовой секции, но в развёрнутом виде – сто двадцать километров тончайшего отражающего материала. Сто двадцать километров. Тоньше человеческого волоса. Способный поймать луч лазерной решётки в точке L2 Солнца и разогнать всю эту громаду до четырёх сотых скорости света.

Если бы всё работало. Если бы всё было готово.

Огендо выпрямился, хрустнув коленями – пятьдесят четыре года и двадцать лет в пониженной гравитации не щадили суставы, – и двинулся дальше по тоннелю. Фонарь высвечивал стены в трёх метрах впереди: серый композит, клеммы, маркировки. Воздух пах машинным маслом и чем-то химическим, сладковатым – герметик, который бригада Чжоу наносила на стыки восемнадцать часов назад. Под ногами – магнитная решётка пола, в технических тоннелях не было вращательной гравитации жилого модуля, только ботинки удерживали на месте. Шаг – щелчок. Шаг – щелчок. Ритмичный, успокаивающий звук, который Огендо использовал как метроном для мыслей.

Щелчок. Секция 14-Д – готова на восемьдесят семь процентов. Достроить – шесть недель.

Щелчок. Криоконтур четвёртого модуля – надёжность девяносто четыре. Поднять до девяноста девяти – четыре месяца.

Щелчок. Парус – проверен, исправен, готов к развёртыванию. Единственная система на «Семени», за которую не было стыдно.

Щелчок. Общая готовность корабля – восемьдесят один процент.

– Восемьдесят один, – пробормотал Огендо. – Восемь-один. Звучит как оценка студента-троечника. «Сойдёт, Том, но мы ожидали большего».

Тоннель вывел его к шлюзу между технической секцией и криозоной. Огендо приложил ладонь к сканеру – биометрия, подтверждение, зелёный свет. Шлюз открылся с мягким шипением перепада давления, и на него дохнуло холодом.

Криозона была другим миром. Если строительные тоннели были кишками «Семени» – грязными, незавершёнными, честными в своём несовершенстве, – то криозона была его сердцем. Температура – двенадцать градусов в проходах, минус сто девяносто внутри камер. Воздух – стерильный, фильтрованный, с едва уловимым привкусом металла, как будто холод имел вкус. Освещение – мягкое, синеватое, автоматически приглушённое до ночного режима. И тишина. Настоящая, плотная, ватная, какой не бывает нигде на корабле, потому что здесь даже вентиляция работала на пониженных оборотах, чтобы не создавать лишних вибраций.

Две тысячи человек спали в этих залах. Две тысячи из десяти – первая партия колонистов, погружённая в криосон три месяца назад, когда «Семя» казалось ближе к завершению, чем было на самом деле. Остальные восемь тысяч – на пути к Седне или в очереди на погружение. Десять тысяч жизней, вверенных кораблю, который Огендо построил. Доверенных ему.

Он вошёл в криоблок номер один.

Зал. Шестьдесят на шестьдесят метров, потолок – десять. Ряды криокамер стояли вертикально – стеклянные гробы, каждый содержащий одного человека, укутанного в термоизоляционный кокон, подключённого к системе жизнеобеспечения, которая поддерживала метаболизм на одной сотой процента от нормы. Ряды уходили в полумрак – синеватый свет не доставал до противоположной стены, и дальние камеры тонули в темноте. Тысяча камер в блоке, но заполнены – двести пятьдесят. Остальные – пусты, ждут.

Индикаторы на каждой камере горели зелёным. Зелёный, зелёный, зелёный. Двести пятьдесят зелёных огней в полумраке – как светлячки на стенах пещеры.

Огендо шёл вдоль ряда и смотрел. Не на индикаторы – на лица. За стеклом каждой камеры было видно лицо: бледное, неподвижное, с закрытыми глазами, с инеем на ресницах. Живые, но не живущие. Остановленные на полуслове – кто-то из них ложился с улыбкой, кто-то – с тревогой, и теперь их выражения были зафиксированы на десятилетия.

– Привет, – сказал Огендо камере номер 0017. Женщина, лет тридцати, с короткими тёмными волосами. Геолог из Марсианского университета. Он не помнил имени, но помнил, что она спросила перед погружением: «А там правда будут камни?» Он ответил: «Целая планета камней.» Она улыбнулась, и эта улыбка – лёгкая, предвкушающая – осталась на её лице, замороженная.

– Спи, – тихо сказал Огендо и пошёл дальше.

Криоблок номер два. Двести пятьдесят камер. Зелёный, зелёный, зелёный. Криоблок номер три. Двести пятьдесят. Зелёный. Криоблок номер четыре.

Он остановился у входа.

Криоблок четыре был проблемным. Не визуально – внешне он выглядел точно так же: ряды камер, синий свет, тишина. Но Огендо знал его изнутри, как хирург знает больной орган: снаружи – гладко, внутри – патология. Криоконтур четвёртого блока показывал надёжность девяносто четыре процента. Звучало нормально. Девяносто четыре из ста – хорошая оценка. Отлично даже.

Огендо ненавидел это число.

Он прошёл внутрь. Двести камер – заполнены. Зелёные индикаторы. Зелёный, зелёный, зелёный, зелёный… жёлтый.

Камера 4-0088. Жёлтый индикатор. Не красный – красный означал бы немедленную угрозу жизни. Жёлтый означал: параметры в пределах нормы, но один из контуров охлаждения показывает начальную деградацию теплообменника. Через год – может быть проблема. Через десять – вероятно. Через восемьдесят два…

– Через восемьдесят два – мёртв, – сказал Огендо камере 4-0088. За стеклом – мужчина, лет сорока пяти. Огендо не помнил его имени. Это было хуже всего: не помнить имени человека, которого, возможно, убил.

Он достал планшет и вызвал инженерную диагностику. Данные потекли по экрану – температурные кривые, давление хладагента, показатели теплообменных пластин. Четвёртый блок был построен последним, в спешке, когда стало ясно, что «Семя» нужно комплектовать быстрее первоначального графика. Огендо лично проверил каждый сварной шов, каждое соединение, каждый клапан. И всё равно – девяносто четыре.

Потому что проблема была не в сборке. Проблема была в проекте. Теплообменные пластины четвёртого контура были из партии, произведённой на Весте, – качественной, в пределах допуска, но с микроскопическими включениями примесей, которые при длительном контакте с криогенным хладагентом вызывали медленную коррозию. Медленную – значит, незаметную в первые годы. Значит, прогрессирующую. Значит, необратимую.

Замена пластин – четыре месяца. У них не было четырёх месяцев и до сегодняшнего дня.

Огендо стоял перед жёлтым индикатором и считал. Не в уме – на планшете, хотя мог бы и в уме: расчёт был простым, слишком простым для того, что он означал. Надёжность криоконтура при 94% на расчётный перелёт в 82 года давала математическое ожидание отказов в 6% камер. Десять тысяч колонистов. Шесть процентов.

Шестьсот.

Нет. Точнее. Амира считала точнее.

Он убрал планшет и вышел из четвёртого блока.

Доктор Амира Нкози ждала его в медицинском отсеке, и это никогда не было хорошим знаком. Нкози не ждала – она работала, и если она ждала, значит, то, что она хотела сказать, было важнее работы.

Медицинский отсек «Семени» находился на втором уровне жилого модуля – в зоне вращательной гравитации, три десятых g, достаточно, чтобы кровь не скапливалась в голове и чтобы хирургические инструменты не плавали по операционной. Светлый, чистый, почти уютный – насколько может быть уютным помещение, предназначенное для того, чтобы собирать людей обратно.

Нкози сидела за своим столом, и на столе лежал планшет с документом, который Огендо узнал по первой строке: «Прогнозная модель отказов криогенных систем «Семени» при расчётных параметрах перелёта». Он сам заказал этот отчёт. Три недели назад. Три недели, в которые он каждый день заходил к ней и спрашивал: «Готово?» – а она отвечала: «Когда будет готово, я приду сама.»

Она пришла.

– Том, – сказала Нкози. Сорок семь лет, невысокая, с гладко выбритой головой и очками, которые она упорно носила, хотя лазерную коррекцию делали бесплатно на любой орбитальной станции. «Очки помогают мне видеть людей, а не пациентов», – объяснила она однажды. Огендо не понял, но не стал спорить. – Садись.

– Я могу стоя, – сказал Огендо. Он знал, что «садись» означало: дальше будет плохо, и она хочет, чтобы расстояние между его головой и полом было минимальным.

– Садись, Том.

Он сел.

Нкози повернула планшет к нему экраном. Таблицы. Графики. Красные зоны.

– Ты знаешь цифру, – сказала она. Голос – ровный, академический, как на лекции. Она всегда так говорила о смерти: как о статистике, как о данных. Не от цинизма – от профессионализма, который за двадцать лет работы с криоконсервацией выработал в ней рефлекс: переводить ужас в таблицы. – Я хочу убедиться, что ты знаешь её правильно.

– Девяносто четыре процента надёжности, – начал Огендо. – Шесть процентов отказов при расчётном перелёте…

– Не округляй. – Нкози сняла очки, протёрла их краем халата, надела обратно. Ритуал, который означал: сейчас будет точное число. – При надёжности криоконтура девяносто четыре целых ноль три сотых процента и расчётном времени перелёта восемьдесят два года с учётом прогнозной деградации теплообменных пластин блоков три и четыре, математическое ожидание потерь составляет шестьсот четырнадцать субъектов.

Шестьсот четырнадцать. Не «около шестисот». Не «шесть процентов». Шестьсот четырнадцать.

– Субъектов, – повторил Огендо.

– Людей, – сказала Нкози. Тихо. – Шестьсот четырнадцать людей, которые лягут в камеры, доверяя нам, и не проснутся. Я провела моделирование двенадцать раз с различными начальными условиями. Разброс – от пятисот восьмидесяти до шестисот пятидесяти одного. Медиана – шестьсот четырнадцать.

Огендо откинулся на спинку стула. Три десятых g мягко тянули вниз, и это было почти уютно, почти как на Земле, которую он видел один раз в жизни, в двенадцать лет, и запомнил по ощущению невозможной тяжести – как будто планета хватала за каждую кость и говорила: «ты мой».

– Я знаю число, Амира, – сказал он. – Я первый его вычислил. За полгода до тебя. Я просто… – Он замолчал, потом снова заговорил, потому что молчание было хуже. – Я просто надеялся, что ошибся. Что ты придёшь и скажешь: «Том, ты идиот, ты забыл учесть коэффициент регенерации пластин», и число будет меньше. Сто, скажем. Или пятьдесят. Или – чёрт, хоть двести, но не шестьсот, потому что шестьсот – это…

– Шестьсот четырнадцать.

– Да. Спасибо. Именно столько.

Нкози смотрела на него поверх очков. Взгляд – не осуждающий, не сочувствующий. Диагностический. Она оценивала его, как оценивала пациента: температура, пульс, признаки шока.

– Есть вариант снижения, – сказала она. – Замена теплообменных пластин блоков три и четыре на партию с верфей Цереры. Чистый титановый сплав, без примесей. Прогнозная надёжность при замене – девяносто девять целых девять десятых процента. Потери – менее двенадцати субъектов.

– Двенадцать, – сказал Огендо.

– Менее двенадцати. Допустимый уровень для межзвёздного перелёта такой длительности.

– И сроки замены?

– Ты знаешь сроки.

– Четыре месяца. – Огендо потёр лицо ладонями. Запах на руках – машинное масло и герметик. Двадцать лет, и руки до сих пор пахли стройкой. – Четыре месяца, которых у нас нет. Которых не было и до того, как… – Он осёкся. Нкози не знала. Сообщение пришло два часа назад, и Огендо не успел – или не решился – сказать ей.

– До того, как что? – спросила Нкози.

Огендо посмотрел на неё. Потом на планшет с цифрой 614. Потом – на стену за её плечом, где висел плакат: схема человеческого тела в состоянии криоконсервации, все органы подписаны, все процессы размечены. Красивая, аккуратная схема, в которой каждая деталь имела место. Как проект «Семени». Как план, который он составлял двадцать лет. Как жизнь, которая должна была идти по графику, а теперь – не шла.

– Ковчег объявил «Семя» угрозой, – сказал он.

Нкози не шевельнулась. Только пальцы на столе – чуть сжались, будто хватаясь за поверхность.

– Флот идёт к Седне. Двенадцать кораблей. Расчётное время прибытия – восемнадцать дней.

– Восемнадцать, – повторила Нкози. Слово – ровное, академическое. Но Огендо видел, как изменился её взгляд: из диагностического – в нечто другое. Что-то, чему у неё, вероятно, не было медицинского термина.

– Восемнадцать дней, – подтвердил Огендо. – Вместо четырнадцати месяцев. Четырнадцати месяцев, которые нам нужны на достройку. На замену пластин. На доведение до девяноста девяти целых девяти десятых. – Он замолчал. Потом – снова заговорил, потому что тишина наполнялась числом 614, и оно звучало всё громче. – Восемнадцать дней, Амира. Я не могу заменить пластины за восемнадцать дней. Я не могу достроить четырнадцатую секцию. Я не могу довести жилой модуль до полной герметичности. Я могу – я могу закрыть критические уязвимости, протестировать парус, загерметизировать то, что есть, и…

– И запустить при девяноста четырёх.

– И запустить при девяноста четырёх.

Они смотрели друг на друга. Между ними – планшет с числом 614. За стеной – криозона, две тысячи спящих. За обшивкой – космос, и где-то в этом космосе – двенадцать кораблей, набирающих ускорение.

– Том, – сказала Нкози. Медленно. – При девяноста четырёх целых ноль трёх сотых и расчётном времени перелёта восемьдесят два года мы получаем математическое ожидание потерь в шестьсот четырнадцать субъектов. Не «около шестисот». Шестьсот четырнадцать. Я хочу, чтобы ты произнёс это число, прежде чем подпишешь запуск.

Огендо открыл рот. Число было на языке – шестьсот четырнадцать, три слога, пять слогов, шесть слогов, простая арифметика, голая статистика. Но голос не шёл. Произнести число означало принять его. Написать его на стене рядом со всеми оранжевыми метками, рядом со всеми швами, которые были на два миллиметра уже спецификации. Произнести – означало сказать: «Я знаю, что убью шестьсот четырнадцать человек. И я всё равно нажму кнопку.»

– Шестьсот четырнадцать, – сказал он.

Тишина. Три десятых g тянули вниз. За стеной – две тысячи спящих. За обшивкой – пустота.

– Хорошо, – сказала Нкози. Убрала планшет. Надела очки. – Теперь ты знаешь. И я знаю, что ты знаешь. И мы оба будем это помнить.

– Амира…

– Я не закончила. – Она встала. – Я против запуска при текущих параметрах. Это – моя официальная позиция, и она будет зафиксирована в бортовом журнале. Но. – Пауза. – Если альтернатива – не запустить и потерять всех десять тысяч, то вопрос не в том, сколько погибнут. Вопрос в том, какая смерть хуже.

Она вышла. Дверь закрылась – мягко, с тихим щелчком пневматического замка. Огендо остался один, в светлом медицинском отсеке, перед пустым столом, за которым минуту назад лежал планшет с числом, которое теперь было не на экране, а внутри него.

Шестьсот четырнадцать. Три слога, пять, шесть. Статистика. Люди.

Он встал и пошёл работать.

Работа – единственное лекарство, которое Огендо признавал. Не алкоголь (хотя Бектуров из конструкторского бюро гнал что-то из переработанных пищевых отходов, и это что-то даже отдалённо напоминало виски, если пить с закрытыми глазами). Не сон – Огендо спал по четыре часа, и это были четыре часа вынужденного перемирия с реальностью, не более. Работа. Руки на инструменте, глаза на данных, мозг – в задаче.

Он вернулся в технические тоннели и начал составлять список.

Список приоритетов для восемнадцатидневного графика – вместо четырнадцатимесячного.

Планшет в руке. Стилус. Пальцы – быстрые, привычные, двадцать лет тренировки.

Первый пункт: критические системы жизнеобеспечения. Рециркуляция воздуха и воды для бодрствующего экипажа – должна работать безотказно. Текущий статус – девяносто семь процентов. Доведение до девяноста девяти – двое суток. Выполнимо.

Второй пункт: герметизация незавершённых секций. Четырнадцатая секция – не достроена, но может быть изолирована от остального корабля аварийными переборками. Время – один день. Потеря: склад запчастей и одна из лабораторий. Допустимо.

Третий пункт: навигационные системы. Готовы на девяносто девять. Последний процент – калибровка звёздных сенсоров, которую можно завершить в полёте. Отложить.

Четвёртый пункт: парус. Готов. Единственная система, за которую не стыдно.

Пятый пункт: двигательная установка. Термоядерный двигатель – готов. Топливные баки – готовы. Загрузка He-3 – неполная, требуется конвой с Эриды. Без конвоя – недостаточно дельта-V для штатного торможения у Проксимы. Это – не его проблема, это проблема Флота Мандата. Но если конвой не придёт…

Шестой пункт: криосистемы.

Огендо остановился. Стилус завис над планшетом.

Криосистемы. Девяносто четыре. Шестьсот четырнадцать. Невозможно исправить за восемнадцать дней. Невозможно исправить за четыре месяца – потому что четыре месяца включали производство новых пластин на Церере, доставку к Седне и установку. Даже если бы война не началась, даже если бы флот Ковчега не вышел – четыре месяца были минимумом. Реалистичная оценка – шесть.

Огендо написал на планшете: «Криосистемы – 94%. Неизменяемо при текущих условиях.»

Неизменяемо.

Он продолжил список. Седьмой пункт, восьмой, девятый – системы, которые можно было довести до приемлемого состояния за восемнадцать суток. Некоторые – за десять. Некоторые – за пять. Огендо работал быстро, потому что каждый пункт был знакомым – он составлял этот список в голове каждый день в течение последних двух лет, просто раньше список заканчивался словами «и через четырнадцать месяцев – готово», а теперь заканчивался словами «и через восемнадцать дней – что получится».

Двадцать три пункта. Из них выполнимых за восемнадцать дней – шестнадцать. Частично выполнимых – четыре. Невыполнимых – три. Криосистемы – в последней категории.

– Подожди, – сказал он сам себе, замерев в тоннеле между шестой и седьмой секциями. Стены здесь были шире – магистральный коридор, через который можно было провезти грузовую платформу. Потолок – четыре метра, роскошь по меркам технических уровней. Воздух пах сваркой – кто-то работал в соседней секции даже в три часа ночи. – Подожди. Нет, подожди. Я неправильно считаю. Я считаю так, будто у нас четырнадцать месяцев, просто сжатых до восемнадцати дней. Но это не так. Это – другая задача. Не «достроить корабль». А «сделать корабль достаточно готовым, чтобы он выжил».

Он развернул новый документ на планшете. Стилус – быстрее.

«Минимальная конфигурация для запуска», – написал он вверху. И начал вычёркивать. Лаборатория астробиологии – не нужна для запуска, достроить в полёте. Вторая оранжерея – не нужна, первой хватит на активный экипаж. Тренировочный зал – серьёзно? – не нужен. Резервный командный пост – подождёт. Каюты для колонистов, которые ещё не погружены в крио, – минимальная конфигурация, койки и воздух, остальное потом.

Список сжимался. Двадцать три пункта превратились в одиннадцать. Из одиннадцати – выполнимых за восемнадцать дней – девять. Частично выполнимых – один. Невыполнимых – один.

Криосистемы. По-прежнему. Всегда.

Огендо прислонился спиной к переборке. Металл обжёг лопатки через комбинезон – двенадцать градусов, вечный холод «Семени», к которому он привык настолько, что замечал только когда касался голой кожей. Закрыл глаза. В темноте под веками – число. 614. Оно горело, как жёлтый индикатор на криокамере 4-0088.

– Ладно, – сказал он темноте. – Ладно. Ты – число. Я – инженер. Мы будем жить вместе.

Он открыл глаза и двинулся дальше. В соседней секции кто-то работал – стук, шипение сварки, голоса. Огендо свернул на звук. За открытой переборкой – троица: два монтажника и бригадир, женщина по фамилии Чжоу, которая командовала внешним монтажом третьего криоблока и которая работала в три ночи, потому что, по её словам, «ночью стены не разговаривают».

– Чжоу, – сказал Огендо, заглядывая в секцию. – Как третий блок?

Чжоу обернулась. Маленькая, жилистая, с лицом, состоявшим, казалось, исключительно из углов. Сварочная маска поднята на лоб.

– Девяносто один. К утру будет девяносто два. Если дашь мне Паркера из утренней смены – к завтрашнему вечеру будет девяносто три.

– Паркер нужен на герметизации четырнадцатой, – сказал Огендо. И тут же: – Нет, подожди. Четырнадцатую мы изолируем, а не достроим. Паркер свободен. Забирай. Но Чжоу – мне нужен девяносто три к завтрашнему утру, не к вечеру.