Том первый. Адом: начало конца

Из туннелеобразного коридора слабым эхом раздался голос:

– Я видела… м-м-м, звёзды! Много звёзд, и они все, все живые, как мы. Эти звёзды – мы, но другие… Понимаете?..

Омнис шла, выстукивая каблуками, а по бокам от неё держались двое в белоснежных одеждах. Они иногда поддерживали её за плечи и перешёптывались между собой. Встретив рассеянный взгляд Франчески, Омнис вырвалась из лёгкой хватки и двинулась к ней. Подойдя вплотную, она обхватила её за поясницу и крепко сжала в объятиях. Они уже виделись раньше, и эта встреча не была первой.

– Ах? Омнис? Привет! – протянула Франческа сквозь мягкие волосы, утыкавшиеся ей в лицо.

Двое смотрителей нисколько не покоробившись приняли ожидающий вид, сложив руки в замок.

Омнис дышала ей на ухо.

– Всё будет в порядке, не переживай за меня… и… за Васа, – убаюкивающе шептала Омнис, – мне нужно время… ещё немного… скоро будет такое!..

Франческа плохо поняла смысл сказанного, но смогла уловить характерный тон для Омнис, который был ей хорошо знаком раньше. И не успела Франческа что-либо ей ответить, как сдавливающие объятия покинули её. Омнис равнодушно вернулась к своим забавно разодетым сопровождающим. И когда она скрылась за углом, к Франческе вернулись былые аналитические способности. Её как громом осенило: с ней только что говорила настоящая обладательница того тела. А может, она ошибается?

Она сразу задала себе вопросы:

«Эта встреча была запланирована или нет? Как давно она вернулась в сознание и намеренно ли? Знает ли что-нибудь Вас о её способности осознанно выражать мысли?»

Она рассуждала дальше так:

«Если бы Омнис хотела предупредить о чём-то важном, то наверняка бы устроила для этого встречу. Она бы смогла, и в таком случае предостерегала меня в более формальном образе – значит, ей было необходимо просто дать мне знать, что она здесь. Вот только с какой целью?»

Франческа не нашла ответа на свой последний вопрос. Она намеревалась предупредить о случившемся Васа.

– Да что с вами не та-а-ак?! Дисциплины! Я требую!.. – кричал возбуждённо Леон на шумевшую группу.

Такие же несобранные от всей серьёзности молодые люди, словно впав в ребяческую ярость, разнесли в хлам манекены каких-то животных, преспокойно дремлющих в тренировочном зале.

– Так эти как раз-таки тренировочные, почему мы не должны были ими воспользоваться, – обратился к Леону Иван, похлопывая того по плечу.

Слова Ивана прозвучали для Леона как помилование, и он, неожиданно быстро остыв, пригласил его сыграть партию-другую в шахматы, желая поскорей отвлечься от уже подступающей совести.

Миниатюрные роботы разъезжали по заданным маршрутам, хлопоча по пустякам – прямо как люди – и беспрерывно таская на себе по десятку-другому съедобных комплиментов.

Девушки вели свою войну: дележка комнат началась заблаговременно до рождения какой-либо жизни на планете. Несчастным доставались комнаты всего лишь с двумя уборными и одним джакузи, тогда как самым настырным и везучим – с двумя этажами и хорошеньким видом на Магистраль. Просторные комнатки (обычно на двоих) располагались полукругом, а в центре соединялись вокруг холла, от которого уже отходили проходы дальше. В личных апартаментах витала невероятная обстановка: в каждой имелась своя огромная ванная комната в бежевых оттенках, размером с сам номер. Последняя комната имела наполовину остеклённую стену, переходящую в потолок, и пол в виде декоративного элемента. Абсолютно всё было предусмотрено и благоустроено до самых незначительных мелочей.

Галлон и Адриан заняли самую крайнюю комнату, не успев на «аукцион» – им досталась последняя. Галлона снова тянуло с титанической силой в сон, но сначала душ – это было обязательно. Адриан сказал, что прежде, чем лечь спать, он проверит свои резаки на пригодность, а потом зайдёт к специалисту по реакциям, так как его в последнее время волновали симптомы: круговороты семицветных частиц на коже, необъяснимая уверенность, что произойдёт то или иное. И, обустроившись в комнате, Адриан напоследок предложил взять лезвие Галлона. Получив согласие, он удалился, обвешавшись четырьмя резаками. Три из них были его собственные, тянули килограмм на тридцать пять – Адриан не доверял лёгкому оружию, и последний свой комплект клинков делал на заказ.

Галлон на ходу разделся и раскидал вещи, и зашёл в ванную, где его уже поджидал широкий джакузи. Встретив находку с особым безразличием, он принялся за дарованные подношения, смахивая в кучу все пахучие и пенящиеся средства. Рядом с его коллекцией, около громадной раковины, выполненной в виде гребня ракушки, теснились водонепроницаемые инструкции. И только залезая в горячую, вспененную воду, Галлон заметил, что одна из них не похожа на другие. Он вытянул интересующую его инструкцию, прижал её своим взглядом, опустился поглубже и начал читать:

«…ТП-07 – примесь, вводимая вместе с веществом каждому обладателю какой-либо ядерной реакции. Её главное свойство заключается в наличии микроскопических искусственно созданных клеток-механиков, имитирующих местную среду организма. Эти клетки находятся в замороженном состоянии, пока их функции не активируют дистанционно, или пока одна из этих клеток не зафиксирует превышающую норму концентрацию любого из ядра. В случае последнего, в определённых условиях, может произойти автоматическая ликвидация носителя-агрессора… манипулирование сознанием, привычками… воспитание…»

Не придав прочитанному должного значения, он кинул бумажку к остальным, набрал воды и настроил подходящую температуру – намешал дополнительно вкусно пахнущих, разноцветных гелей для душа и других приблуд: бомбочек, скрабов и всего прочего, что смог найти.

Обласканный горячими пузырьками, Галлон завис в невесомости.

Через полчаса, когда вернулся Адриан, Галлон всё ещё был в ванне.

– Уснул, что ли? – подумал тот вслух и аккуратно разложил лезвия.

Но Галлон не спал, он был охвачен разбором своих мыслей, признав обстановку компетентной для обоюдных головоломок разума.

– Галлон! – позвал его Адриан.

– Я иду, – ответил ему Галлон наперёд, не особо задумываясь над тем, что вылетает из его рта.

– Ты уже знаешь? – слегка удивился Адриан на встречное заявление и продолжил: – Наши собираются устроить ночное собрание перед первым заданием, провести «посвящение»; сказали, что парни уже разобрались, как открыть потолок, чтобы посмотреть на космос.

Галлон не очень-то хотел как-то затрачивать энергию, которая непременно уйдёт в минус с завтрашней бодростью, если он сейчас не послушает своё тело. Однако, он решил пойти.

– Да, сейчас буду, – ответил он через дверь и выкарабкался из ванны.

Убрав за собой улики неблагоразумного расточительства и настроив свою физиономию в более-менее приличный вид для гостьи ночи, Галлон открыл нараспашку дверь и наполнил комнату благоухающими ароматами. Первое, что он увидел – был Адриан, ломающий голову над тем, как работают шторки на трёхметровых окнах. Адриан не осилил испытание и был побеждён технологиями. Галлон, принимая в своё сердце одинокую безмятежность, помог тому настроить настенную панель: прозрачная тоска сменилась на томительно-матовую отчуждённость и скрыла яркие обручи сгорающего солнца.

В холле уже собрались почти все: только чувственные предводители душевных страстей отдали предпочтение царствию одиночества и заперлись в своих комнатах до «завтра». Полумесяцем раскинулись диванчики и пуфики. Темнота доминировала над силой света – впрочем, как и всегда, – и только блудные огоньки иногда сверкали у проходов, когда проезжали те или иные служебные роботы, ломящиеся от сверхурочной работы.

– Все? Активируйте, – наскоро окликнул присутствующих девичий голос.

Из-за темноты невозможно было хоть кого-то разобрать.

Над головами собравшихся бутоном раскрылось звёздное поле безмолвной космической пустоши – стало чуточку светлей. Косой солнечный луч бился о борт и отражался от стекла, высящегося недалеко от купола. Вселенские колеи перенасыщались животрепещущим сиянием; сверкая, они посылали своё безмолвие в великую космическую пустошь, в которой где-то там, глубоко за границей вечности восседали неукротимые никакой волей существа неподвластные осознанию человеческим рассудком.

Леон вдруг резко спохватился и крикнул вполголоса:

– У нас всего час! Франческа сказала.

– Ну, сами разберёмся, когда спать, – придирчивый женский трепет нарушал всю важность заявления Леона. Он был недоволен.

– Нет, ровно час, – дипломатично повторил Леон.

– Ай! Время только теряем. Быстрее! – радостно завопили цепочкой голосов, слившиеся в одну бурную речь.

Пока велись кроткие переговоры, Галлон протискивался в частичном мраке, следуя за поступью Адриана. Галлон чуть не задавил крохотную девушку, совсем незаметно сидевшую в углу розового диванчика. Адриан резко остановился и Галлон врезался ему в спину, сложив подбородок ему на плечо; голова невольно посмотрела вверх: вид космоса ошеломил его своим масштабом – это была одна из тех красот, которые своим величием притягивали всё внимание, хотелось смотреть туда так долго, насколько это возможно для человеческих глаз.

Когда все уселись на свои места, организаторами данного мероприятия была выдвинута идея для темы разговоров:

– Смысл жизни, расскажите о вашем представлении смысла жизни! – огласила свою идею Мари и воодушевлённо захлопала глазками, разглядывая реакцию окружающих.

– Ничего попроще нельзя было? – крякнул кто-то из дальнего угла.

Мари замешкалась, но её подруга, сидевшая рядом, помогла ей справиться с трудностями.

– Скажи ты, – прошептала Мари.

– Так-с, ну… это я-я, – начала неуверенно Коала, – ахг… словами простыми рассказываем друг другу в виде монолога момент из жизни, который вас потряс, как в плохом, так и в хорошем смысле; только недолго.

Леону вздумалось возразить, но он не успел, да и не посмел после того, как прозвучали одно за другим одобрения. Галлон сидел, полностью расслабившись, раскинув руки и ноги. Он подарил свой взгляд космической дали; казалось, она смотрела на него в ответ. А вот Адриан весь сидел неуверенно, впиваясь пальцами в колени.

– Начну, наверно, я. Потом подтягивайтесь, – возглавил вечер Иван.

Не возлюбивший с детства публичные выступления, он решил первым рассказать свою историю. Она, конечно же, провалилась: он совсем не учёл, с каким задором все здесь сидели. Галлон не уснул, хотя очень старался это сделать.

– Не начал, а завершил, – кто-то язвительно пролепетал.

– Расскажу теперь, пожалуй, я, – подхватилась вдруг Мари, которая хотела начать первой, но тогда она не чувствовала решимость, а сейчас, заметив растущий градус огорчения, взяла этот вечер в свои руки. – Со мной случалось как-то такое… Ничего конкретного не произошло, только пострадала моя… м-м-м… и то, может показаться, слишком чувственной частью моей натуры…

Просидела я как-то на одном скучнейшем занятии у нас в школе, а после почувствовала себя обесцененной… о нет! Мне тогда было очень плохо, – она на секунду запнулась, думая, не слишком ли горячится с подбором выражений, но, увидев загорающиеся огни, уже не останавливалась, – а всё потому, что сегодня мы сдавали наши работы по… и выступали друг перед другом. И все ужасно плохо подготовились – все! Было невыносимо скучно слушать, интереса ни у кого не было. Я считаю так: глупцы делают, что сказано, выполняют, что велено, а потом недовольны – а как жить? А что… м-м любить? Что делать. Это всё ненастоящее! Это не жизнь! И они не настоящие, ну нет, те, кто прожигает своё время впустую. Мы все здесь не навсегда!.. И сидела я там с желанием от всех убежать; как на каторге была, вот так я себя чувствовала, среди них. Выслушивала бессвязную, нудную, лишённую жизни речь. Информация, которая была представлена, не имела ни структуры, ни их настоящих раздумий, они только копировали и вставляли, ни одного живого слова: бездумные… Ах! Никто не задумывался, что они делают в своей жизни что-то не так. И я думаю за них всех, в этом смысле, и выводы я сделала для них неутешительные, для большинства. Это всё неправильно, надо делать… с любовью…

Кипящие страсти заинтересовали молодые умы.

«Хочу спать», – пробежало строчкой у Галлона в голове.

Адриан неловко заулыбался после услышанного откровения: обстановка была явно не для только что пробудившегося авантюриста.

– Ну, раз уже вторая тема затрагивает бедственное положение всего оригинального и лидирование всего поверхностного, то мне тоже есть что сказать, – с самодовольной ухмылкой вкинул Леон и после небольшой паузы начал: – Как-то встретил одну женщину преклонных лет в своём училище на Земле. Ей около шестидесяти было: старая. Работать бы ей прекратить, куда ей нами уже заправлять, неправильно это, неправильно… На Земле это произошло (я говорил?) в скверном пыльном городишке. Так эта женщина ничего не знала, кроме своей бессмысленной работы! Корпела над бумажками с утра до вечера, нами помыкала, а сама то свою работу считала жуть просто какой важной; как бы не так. Считала – я уверен. А сталкиваясь с бедами других, предпочитала отвечать своим малодушием, из-за чего сама стала воплощением противного лицемерия. И… и прикрываясь авторитетом, пыталась подавить наше стремление к справедливости, нашу волю к жизни! А особенно ей был ненавистен молодняк, и поэтому… А меня она просто ненавидела за то, каким я был – несогласным! Не собирался пресмыкаться перед её маразмом и терпеть нахальства.

Ну а я считаю так: потушив своё пламя, не поддержав напор в моменты гнёта – оно потухнет навсегда, и чем выше вы взбираетесь в гору жизни, тем и сложней удержать свой огонь, ведь там-то ветра холодные и непокорные.

Девчонки и мальчишки оживали один за другим.

– Отлично сказано, – кто-то справа озвучил мысль за него.

Далее последовало несколько аналогичных историй: шаблон был дан, и все им лихо пользовались. Но постепенно смысл всё больше менялся не к повествованию какой-нибудь истории из жизни, а к внутренней рефлексии по поводу происходящего внутри. Все наивно полагали, что их внутренние предрассудки и самомнения являются чем-то общим, но никак не сугубо личным – они ошибались. Но от этого скучнее не становилось.

Адриан всё никак не решался на свой монолог.

Время подходило к концу, и Леон напомнил об обещании, данном Франческе накануне, – обеспечить всем крепкий восьмичасовой сон.

– У-у меня есть что сказать, – озвучил желание Артур, замечая, что Леон поглядывал на часы. – Это обычные мысли, ничего особенного…

Галлон решил, что с него хватит и, осведомив Адриана, что намерен утонуть в объятиях сна, ушёл в спальню. Адриан же остался дослушать рассказ.

– Мне нравится рассматривать жизнь как возможность сосуществовать временно, побыть в этом загадочном мире как возможность проявиться; всё это явление временное. Поэтому не нужно смотреть на смерть как на что-то ужасающее. Всего этого, представьте, могло и не быть: меня, этого разговора, невероятного космоса, а всё из-за того, что не было бы и нас, то есть без «тебя» нет ничего и нет для «тебя», и всего остального, а значит, вообще ничего нет.

Может быть, мы приходим в этот мир с совершенно другой целью, не той, к которой нас всех приучают ещё с раннего детства. Может быть, жизнь – это ещё и испытание, которое мы должны выстоять! Мне так рассказывал как-то отец: «Да, жизнь – это просто очень сложный тест, – говорил он, – где есть множество результатов, как правильных, так и неправильных. И в случае «неправильного» результата приходится снова проживать, но уже по-другому».» Но я склонен думать, каждый из нас имеет свою дорогу, а не один тест… Думаю, я всех запутал…

Артур закончил своё выступление и сел. Он только сейчас заметил, как над ним тянулся бескрайний космический простор, как он одним своим видом господствует над сотнями планет.

– Получается, это легко «быть собой», куда проще, – радостно подхватила Элис, сидевшая рядом с Артуром.

– Мир или жизнь – один большой океан, – начал высказывать новорождённую мысль Леон, – а мы в нём плывём на лодочке, которой сами управляем. Мы бороздим океан и ищем, ищем, ищем свой путь. И постоянно пробуем плыть в направлении то в одном, то в другом, ощущая приближение неизбежного. А в самом море неспокойно присутствуют как попутные, так и противные потоки ветра с течениями, дожди, и человеку в лодке они могут как наставлять на верный путь, так и мешать. Но, как и в жизни, время для достижения цели ограничено, хотя, ведь вообще цель достижима? Я думаю, да, хотя бы отчасти.

О какой цели говорил Леон, он не знал.

Смысловой штурм потерял обороты, и те, кто ещё оставался на местах, расползлись по комнатам.

Адриан так и не выговорился.

Долго искать Васа Франческе не пришлось: она застала его за разминкой в зале, специально предназначенном для носителей реакций. Были ещё и другие тренировочные зоны, но Васу не требовалось особых изощрений, так как он был самым обычным ядерником первого порядка. Он оттачивал передний выпад, точность и концентрацию и делал упор на статике. Понаблюдав немного за ним, Франческе показалось, что он только и стремится, чтобы посильнее ударить и поскорее переломать инвентарь.

«Зачем такая сила?» – подумала Франческа и прониклась к Васу состраданием: она совершенно невольно прочувствовала его боль.

Вас удивился, когда обнаружил её, стоящую там, в проходе совсем одну. Ему казалось, что никто сегодня больше не потревожит его мечущуюся душу. Слова Франчески о том, что она сегодня увидела Омнис в невероятном здравии, не удивили его, а вот то, что она ещё, до кучи, осмысленно говорила с ней, даже расстроило. «А со мной она не говорила», – прочитала на его лице Франческа. Когда она спросила, что он думает, Вас сказал, что не видит скрытого умысла в поведении Омнис, однако на самом деле он не просто не хотел верить в то, что она заговорила с ней первой.

Напоследок она сообщила Васу, что на Земле всё готово, и скоро их корабль приземлится. Бороздить округу оставалось последние двенадцать часов.

– Хочу утонуть в одеяле, – выкинула напоследок Франческа. – И да, Вас, мы не виделись с ней уже пять лет, с того самого дня, как она улетела в экспедицию… Это нормально, что она так себя ведёт. Верь ей.

После её ухода Вас уже не смог тренироваться как раньше. Он принял медитационную стойку, которая необходима для безупречной концентрации для реализации четвёртого ядра.

Перед глазами стоял образ Омнис, но он даже и не пытался избавиться от навязчивого подсознательного.

* * *

– Что она делает?

– Сказала, что хочет отдохнуть: приняла стойку… Запиши.

– Такую мелочь?!

– Да, такую мелочь. Господин обрадуется любому донесению.

Глава 5

Самым распространённым транспортом на Земле были электропоезда. Это старое название умудрилось сохраниться на протяжении тысячи лет, с момента создания первого экземпляра. Однако правильнее было бы называть их биопоездами, так как в целях сохранения здоровья планеты использовались безвредные, благотворно влияющие виды топлива: энергия ветра, солнца, воды; энергия, выделяемая в процессе предварительной переработки отходов, которые оставались в громадных количествах на Земле до сих пор. Эта энергия добывалась, в том числе, из многочисленных ветряков и спутников на орбите. Хранение происходило в четырёхсотметровых шарообразных хранилищах, равномерно расставленных по всей Земле. Недавним нововведением являлись «тарелки» с волокнисто-кварцевой нитью, которые в больших объёмах накапливали в себе избыточную энергию и отправляли на Орбиту.

Разработкой биопоездов занимались инженеры с Орбиты, а обеспечением их работоспособности, в основе своей, – рабочие из городов. Поезда могли бороздить моря и океаны: пути были проложены и в городах – в виде отведённых станций – и на фермах. А также имели возможность, благодаря своей скорости и манёвренности, проходить в коричневых зонах, которые, из-за своего неудобного расположения, оставляли целые города в изоляции.

Были ещё и модифицированные механические машины – Леталки, отличные от тех, что использовались технологичным обществом на Орбите. Их двигатель сжимает воздух и создаёт динамическую реакцию с добавлением нового химического элемента. Леталка, невысоко левитируя и продвигаясь вперёд, постепенно набирает скорость. Мобильным транспортом их всё же не назовёшь…

Вот экономические вопросы на Земле были решены навсегда. Сто лет назад можно было бы даже сказать, что наступила в какой-то степени настоящая утопия: все, кто поддерживал интересы Орбиты, награждались, что достигалось немалым трудом. Те же, кто всё ещё не принимал их правила, оставались без места в этом технологическом мире. Люди с подобными принципами были в каждом поколение, однако, несдающихся энтузиастов и независимых борцов за правду постепенно становилось всё меньше – они вымирали, а чистые умы замещались более низкосортными думами. Трусость – распространённое явление среди озабоченных властью и положением. Наверное, они бы скучали и подсознательно желали какого-нибудь бунта, чтобы показать свою мощь и свергнуть жалких негодяев, аплодируя самим себе в зале, полном бездумных манекенов с выкрашенными подстать властелинам лицами. Так они утверждали своё «неоспоримое» превосходство среди землян.

Мировой Совет Орбиты мало интересовал единичные всплески «человечности», но этим вопросом не переставали озабоченно интересоваться, выделяя для него с излишком времени и ресурсов.

Был один случай, когда люди с Земли поймали шестиядерника, связали и усадили его на безопасное место. А потом начали шантажировать верха с Орбиты – был вовлечён даже Совет. «Нам нужны лекарства, которых на Земле нет», – требовали люди. Конечно, те отчаявшиеся смельчаки, что выловили по воле случая отбившегося от своего строя бедолагу, не могли разузнать все тайны правительства из головы того несчастного, как и не могли сподвигнуть Орбиту на уступки; та давно упрочнила свои безжалостные рамки. Лекарство, которое они просили, было необходимо для лечения смертельных болезней. Его выдавали в ограниченном количестве, а использование сверхнормы запрещалось. Действия Орбиты – отказ Совета – обуславливались историей: «Ваш выбор – сохранение первородности, следовательно, это отказ от технологий, изобретённых вне Земли», – говорили они.

Но сам случай подобного неповиновения уже был достаточным основанием для того, чтобы власти незамедлительно осуществили кару, соответствующую неоспоримому закону правосудия, над беспрецедентно непокорными людьми. Случайные жертвы никого не волновали, лишь их оборот представлял незначительные осложнения.

В итоге всё пришло к тому, что на вид несерьёзная перепалка двух сторон, долго искавших компромисс, закончилась масштабным взрывом с гибелью двухсот пятидесяти человек и стольких же «пропавших без вести». После мощнейших детонаций земной покров приобрёл эффект «выжженной земли», а глубинная почва стала «мёртвой». Случай из ряда вон выходящий – к удивлению Совета, не такая уж и масштабная катастрофа, но, что более важно: столь привлекающая внимание трагедия не являлась самовольным деянием пойманного; то есть произошло настоящее преступление. Было проведено расследование, и выявилось, что к урегулированию конфликта была приложена не только воля пленённого, решившего покончить с гражданами, но и технология ТП-07 с её анонимным активатором – потомком «значимых» обладателей, которому показалось необходимостью проявить свою добросовестную волю. Самодеятельность потомка могла бы расцениваться как грубое нарушение правил, повлекшее за собой смерть, страдания и бесплодную пустошь, но статус убийцы таким как он как раз неплохо сочетался с их укрощёнными нравственными задатками. Конфликт уладили, накрыв «куполом» с немыми свидетелями, а вся ответственность выпала на долю «инсценировавшего» взрыв шестиядерника. Последний не вынес ни приговора, ни груза моральных страданий, а также не вынес то, как с ним обошёлся Совет; обвиняемый до последнего надеялся на честное слово лидеров. А осознав непоправимое, он совсем «потерял» голову.

Природа никогда не защищала слабых.

Впредь меры предосторожности были усилены, а многочисленному населению Земли лишний раз объяснили, почему не стоит идти против воли Совета. Все были счастливы, все были довольны.

* * *

После того как корабль состыковался, группе было дано семь свободных часов на сборы перед вылазкой. И целый час из этого времени команду информировали о правилах нахождения в обществе себе подобных, напоминали, как стоит себя вести в тех или иных конфликтных ситуациях, не стесняясь припоминать тот жестокий инцидент, естественно, со всеми изощрёнными подробностями. Никому повторная лекция об особенностях Земли удовольствие не принесла, ведь опасность для группы, и то мнимая, представлялась только в коричневых зонах. Галлона снова тянуло в сон, ему хотелось закутаться в одеяло и пролежать в обнимку с ним целую вечность, лишь периодически вспоминая о скоротечном времени.