Ботаника антрополога. Как растения создали человека. Цветочки-ягодки

Почти универсальная особенность лютикоцветных – ядовитость: их корни, кора и плоды содержат алкалоиды берберин, коклаурин, тетрандрин, даурицин, д- и л-тубокурарины и многие прочие. А стало быть – универсально и применение лютикоцветных для отравления стрел. Этим занимались самые разные люди в самых разных местах. Любили за это лютики айны, ительмены, алеуты и чукчи; как писал С. П. Крашенинников в «Описании земли Камчатки»: «Все объявленные народы толчёным корнем лютика намазывают стрелы свои, чтоб раны их неизлечимы были неприятелем; и сиё самая истинна, что раны от такой стрелы тотчас синеют, и всё вкруг оной пухнет, а по прошествии двух дней всеконечно и смерть последует, естьли не будет употреблено надлежащей осторожности, которая в одном том состоит, чтоб яд из раны высосать. Самые большие киты и сивучи будучи легко поранены, не могут долго быть в море, но с ужасным рёвом выбрасываются на берег и погибают бедственно». На Камчатке ительмены и айны знали как минимум три вида лютиковых аконитов – самый крупный, Aconitum maximum, самый распространённый A. fischeri и сравнительно редкий A. delphinifolium с альпийских лугов. Древние греки и китайцы травили стрелы ядом аконита Aconitum, аборигены Малайи – Coscinium fenestratum, Индии – Anamirta cocculus, Южной Америки – корой лианы Chondrodendron tomentosum (очередной вариант кураре с алкалоидом д-тубокурарином, вызывающим паралич скелетной мускулатуры) и других родственных видов и родов – Sciadotenia, Curarea, Telitoxicum, Abuta, Anomospermum… Робкие непальцы аконитом – то есть алкалоидом аконитином – отравляли колодцы при нападении врагов, а мясо коз и овец – при охоте на леопардов и тигров.

Aconitum maximum

Вредные советы

А ещё достоверно известно, что аконит (он же борец, он же волчий корень, волкобой, пёсья смерть, пёсье зелье, чёрное зелье) вырос из слюны адского трёхголового Цербера, а потому является стопроцентным средством против оборотней. Думается, лучший вариант из трёхсот видов – Aconitum lycoctonum vulparia.

Алкалоиды типа кураре есть и в банальной живокости Delphinium, растущей у нас повсеместно (например, D. elatum и D. dyctyocarpum). Ей же родственны и похожи на неё вороний глаз красноплодный Actaea erythrocarpa с многочисленными красными «ягодками» (на самом деле – сочными листовками), воронец колосистый A. spicata – с чёрными, вороний глаз четырёхлистный A. quadrifolia – с одной чёрной. Не надо есть все красивые ягодки, которые смотрят на Вас с травинок и кустов! Конечно, ядовитость можно использовать и иначе: название клопогона Cimicifuga (часто его тоже включают в род воронец Actaea) говорит само за себя.

Ботанические истории

Общеизвестны ядовитые свойства мака Papaver somniferum. О них люди узнали ещё в древности, как минимум в неолите, а скорее всего, намного раньше. Семена дикого мака найдены на израильском поселении Атлит Ям эпохи докерамического неолита C с датировкой 7,5–8 тыс. л. н. В раннем неолите мак знали в итальянском Ля Мармотта (7,48–7,62 тыс. л. н.), бельгийском Ремикур-Фон де Момалле (6,85–7,30 тыс. л. н.), французском Буше-лес Терри (6,55–6,84 тыс. л. н.), создатели поздней линейно-ленточной керамики в поселениях Альденховенер Платт на северо-западе Германии, Мейндлинг на юге Германии, в Зеславице, Смольск 4 и Волица Нова 1 в Польше и многих других местах. В швейцарском неолитическом свайном поселении Цюрих-Паркхаус Опера с датировкой 3170 лет до нашей эры обнаружена смесь семян дикого мака P. s. setigerum и уже окультуренного P. s. somniferum, так что можно видеть процесс одомашнивания. Существенно, что в неолите юго-восточной Европы и Ближнего Востока окультуренный мак нигде не обнаруживается; получается, он был одомашнен не в Плодородном Полумесяце, а во «втором круге» земледелия – в Центральной Европе и Западном Средиземноморье.

Как лекарство мак применяли в Древней Греции, да и сейчас морфий – одно из наилучших обезболивающих.

К сожалению, гораздо шире известен злой наркотик опий, о чём есть даже статьи 228 и 231 УК РФ. В истории человечества опий сыграл огромнейшую роль. Им торговали на Ближнем Востоке уже в Средневековье, а чем ближе к современности, тем эта зараза принимала только всё более катастрофичные масштабы.

В первой половине XIX века опийная наркомания захватила Китай настолько, что здоровые местами оказывались в меньшинстве. Бедствие искусственно подогревалось Англией, которая везла опиум из Индии в Китай и получала за него огромные деньги. Китайское правительство пыталось изображать независимость и бороться с чумой, но выходило плохо, в том числе потому, что в самом правительстве сплошь были либо наркоманы, либо те, кто зарабатывал на торговле и контрабанде опиума. Англия же, с поддержкой Франции, и вовсе устроила Китаю Опиумные войны 1840–1842 и 1856–1860 гг., главной целью которых был запрет запрета опиума. Окончательно победить опиумную наркоманию в Китае смогло лишь коммунистическое правительство спустя ещё сто лет. Зато к этому времени – в конце XX века – выращивание мака для добычи наркотиков стало основой экономики Афганистана. Особенно мощно оно развернулось после вывода советских войск – под чутким патронажем американцев, наладивших каналы сбыта в Европу и Россию через Среднюю Азию. Фантастические доходы и отравление целых поколений потенциальных противников – два в одном!

Впрочем, вся эта жуть не отменяет булочек с маком.

На фоне ужасных ядовитых родственников барбарис Berberis выглядит радостным исключением: его красные или чёрные плоды не только съедобны, но очень приветствуются и птицами, и людьми. Впрочем, и барбарис содержит берберин и ещё четыре десятка алкалоидов, просто не в плодах, а в древесине. Из шести сотен видов барбариса наиболее обычен B. vulgaris.

С другой стороны, всё те же растения и их родственники широко применяются в медицине – для наркоза, в психиатрии, как противолихорадочное и противоядие от змеиного яда. Например, в народной медицине широко известен прострел, он же сон-трава, он же – подснежник Pulsatilla; его низенькие весенние цветочки с узнаваемыми вытянуто-острыми пушистыми лепестками самой разной окраски радуют нас по весне (самые известные виды P. patens и P. vulgaris). Из многих лютиковых – включая косциниум, анамирту и барбарис – добывают жёлтую краску. Любопытно, что цвет задаётся всё теми же ядовитыми алкалоидами; всё же неспроста лютиковые носят своё название, даром что цветы у половины синие, а у части – красные или белые. За красивые цветы, кстати, садоводы очень любят лиану ломонос Clematis, причём любят настолько, что среди 300–400 видов некоторые известны только в культуре. Ломоносы весьма изменчивы: типовой C. vitalba усыпан белыми многолепестковыми цветами-звёздочками, C. alpina – цветами с четырьмя лиловыми вытянутыми лепестками, C. jackmannii – с четырьмя синими ромбическими лепестками, C. florida – с шестью бело-зелёными широкими лепестками, а C. rehderiana – мелкими желтоватыми колокольчиками.

О родственниках

Медицинские свойства лютиков известны не только людям. Один суматранский орангутан натирал листьями лютикового Fibraurea tinctoria (из семейства Menispermaceae) рану под глазом. Берберин помог, рана за пять дней полностью зажила. Используют лекарственные растения и шимпанзе в угандийском лесу Будонго, причём сразу приличный набор – 13 видов с антибактериальными свойствами, прежде всего древесину Alstonia boonei (из семейства кутровых Apocynaceae порядка горечавкоцветных Gentianales), а также кору и смолу дерева Khaya anthotheca (из семейства мелиевых Meliaceae порядка сапиндоцветных Sapindales). В частности, один шимпанзе, мучимый паразитами, ел кору Scutia myrtina (из семейства крушиновых Rhamnaceae порядка розоцветных Rosales). Другой самец с повреждённой рукой жевал листья многолетнего папоротника Christella parasitica, чтобы уменьшить отёк и боль.

Конечно, использование растений не обязательно сугубо реалистично-практичное, может быть и мистично-практичное. Например, достоверно известно, что в шарике цветка купальницы Trollius живёт тролль, который питается нектаром (хоть бы этот нектар и ядовитый, но на то и тролль – не человек). Если его поймать, можно заказать у него исполнение желаний.

—

Протейные Proteanae, включающие единственный порядок Proteales, – удивительные растения, крайне разнообразные и часто чрезвычайно экзотичные и красивые. Больше половины растёт в Австралии, на Тасмании и в Индонезии, примерно треть – в Южной Африке, прочие – в остальных частях Африки и в Южной Америке.

О родственниках

Капское флористическое царство – самое маленькое и самое удивительное из флористических царств. А их, между прочим, всего‐то и есть шесть штук: Голарктическое в Северной Америке, на большей части Евразии и крайнем севере Африки, Палеотропическое в Африке, Аравии, Южной и Юго-Восточной Азии и Океании, Австралийское в Австралии, Неотропическое в Южной Америке и Антарктическое в Антарктиде и на юго-западе Южной Америки.

Капское же царство занимает самый кончик Южной Африки между морем и горами. На этой узкой и неширокой полоске обретаются не менее 210 эндемичных родов растений, а видовой эндемизм составляет 80–90 %! Как так получилось – загадка. Казалось бы, Капское побережье ничем особо не отделено от прочей Африки, однако в реальности изолировано жёстче, чем какой‐нибудь затерянный в океане остров. Дело в том, что около моря климат влажный, а севернее располагаются либо засушливые плоскогорья, либо вообще пустыни, из коих Калахари ещё хоть сколько‐то саванна, а Намиб так и вовсе бездна песка. В эпохи оледенений климат был заметно засушливее современного, так что пустыни простирались от Атлантического океана до Индийского и полностью отсекали юг Африки. Эта полоса работала не хуже, чем симметричная Сахара в Северном полушарии, только вот в Магриб проникали растения и животные с Ближнего Востока и из Европы, а на юг Африки проникать было неоткуда. Чуть менее, нежели флора, эндемична фауна капских насекомых и зверей. Но и они прекрасны: стебельчатоглазые мухи Diopsidae, голубые антилопы и бонтбоки, полуполосатые зебры-квагги и южноафриканские белые носороги, капские землерои и пескорои.

Приматов эндемизм тоже не обошёл стороной. Южноафриканские павианы-чакмы Papio ursinus – самые крупные и одновременно самые безгривые среди всех павианов. В прошлом тут возникали и иные локальные мартышкообразные – огромные ужасные и клыкастые Dinopithecus ingens и Gorgopithecus major, самый древний в своём роде Papio izodi, мелкий Cercopithecoides haasgati. Загадочный среднемиоценовый человекообразный Otavipithecus namibiensis был несколько похож на афропитековых проконсуловых, но очень своеобразен.

Наконец, и люди поддались на магию изоляции. Из местных грацильных австралопитеков Australopithecus africanus появились свои массивные Paranthropus robustus. Australopithecus sediba 2 млн. л. н. и Homo naledi 236–335 тыс. л. н. – вообще одни из самых загадочных видов гоминид. Их мозги не росли, зубы крайне уменьшились, а пальцы рук искривились до шимпанзиных значений, тогда как в прочей Африке тенденции были прямо обратными.

Современные бушмены с готтентотами тоже максимально генетически обособлены от остального человечества. Другими словами, современные люди делятся на две половины: бушмены-готтентоты и все остальные. Своеобразие южноафриканских аборигенов складывалось несколько десятков тысяч лет и настолько велико, что расисты прошлого регулярно предлагали выделять бушменов в отдельный вид, а байка о том, что они не могут иметь потомства с другими людьми, жива до сих пор. На самом деле, настолько преувеличивать обособленность южноафриканской расы, конечно, не имеет смысла. В Южной Африке живут как минимум пара миллионов метисов готтентотов и бушменов с самыми разными другими расами, у них есть даже официальное название «цветные». Рождаемость в их семьях больше, чем в среднем по стране. Генетически они оказываются самыми разнообразными среди всех людей планеты.

Только вот самым южным бушменам с Капского побережья совсем не повезло. Раньше эти береговые бушмены-страндлоперы представляли самую многочисленную группу южноафриканской расы, ведь именно тут климат идеален для человека. Только вот и голландцам, а за ними и англичанам местный климат тоже очень понравился, так что уже к началу XIX века от береговых бушменов остались только кости в могилах. Бушмены Калахари никогда не могли быть многочисленными, так как там ресурсов совсем немного, зато пустыня была никому не нужна, отчего именно здесь бушмены сохранились до сих пор.

Протейные неспроста получили своё название: как Протей не имел формы тела, так и протейные имеют крайне изменчивую форму стволов, листьев, цветов и плодов. Есть среди них и травы, и кустарники, и малые и большие деревья; часто, хоть и не всегда, они растут в засушливых местах. Листья меняются по форме и жилкованию по всему спектру возможностей. Цветы обычно собраны в соцветия наподобие сложноцветных: у южноафриканских Leucadendron они ещё вполне классические, внешне типа магнолии (например, L. discolor), у Protea центр соцветия уже заметно преобладает над околоцветником (например, P. caffra), а у Leucospermum бесчисленные жёлтые тычинки и красные плодолистики (в отдельном цветке всего четыре тычинки и один плодолистик, но цветов очень много) образуют причудливую не то шишку, не то огромную ёлочную игрушку, лепестки же становятся нектарниками (например, L. erubescens). У австралийских Banksia соцветия уже совсем не похожи на цветы, а скорее на цветной ёршик – красный у B. brownii, жёлтый у B. marginata, бело-зелёный у B. spinulosa; в одном таком ёршике может быть более четырёх тысяч цветов! Красота и вкусный нектар соцветий протейных существуют не просто так: опыляются они обычно насекомыми – мухами, жуками и бражниками, птицами – нектарницами, медососами, белоглазками и колибри, летучими мышами, а иногда и зверушками, например, австралийская Banksia – крысами Rattus fuscipes и сумчатыми летягами Petaurus, а Hakea laurina – хоботноголовыми кускусами Tarsipes spencerae. Взаимная специализация иногда приобретает характер мутуализма, то есть цветы не могут без специфического опылителя, а он – без этих цветов. Банксия выделяет нектара от души столько, что аборигены пили его не хуже кускусов. Часто либо тычинки, либо столбики пестиков с насыпанной на них пыльцой при прикосновении дрыгаются и щедро осыпают пыльцой сунувшего в цветок нос.

Плоды у протейных бывают самые разнообразные – листовки, орешки, крылатки, костянки; эндосперма обычно нет. Распространяются семена тоже самыми различными способами – ветром, насекомыми, на перьях, шерсти и в желудке птиц и зверей. Самый замечательный вариант размножения изобрела австралийская Banksia – она стала пирофитом: выделяющиеся эфирные масла увеличивают пожароопасность, вспыхивают на солнышке и выжигают всех соседей-конкурентов. А на пепле врагов отлично взращиваются собственные семена, собранные в щетинистую «шишку». Более того, створки семян трескаются и открываются только после обгорания. Судя по тому, что банксий насчитывают до 170 видов, способ этот весьма эффективный.

Великие дела маленьких созданий

Размножаться можно не только семенами. Королевский остролист Lomatia tasmanica цветёт, но никогда не плодоносит, а вместо этого даёт клоны, каждый из которых живёт примерно по 300 лет. Всего сейчас сохранилось порядка полутысячи таких клонов, живущих полосой длиной 1,2 км и шириной 25 м вдоль одного ручья на юго-западе Тасмании. Возраст же такого многажды-клонированного растения, по разным подсчётам, оказался не то 43,6 тысячи (судя по ископаемым находкам), не то даже 135 тысяч лет! Получается, что семечко этого конкретного цветочка проросло как минимум во времена ещё не самых последних неандертальцев, а по максимуму – самых ранних! Людей на Тасмании не было примерно половину этого срока, а первые аборигены застали уже многотысячелетнее растение, которое так и растёт до сих пор. Правда, самих тасманийских аборигенов англичане полностью загеноцидили в середине XIX века. А остролист растёт.

Красота протейных – их главная приятность. Ярко-красная телопея прекрасная Telopea speciosissima даже объявлена национальным цветком австралийского штата Новый Южный Уэльс, а Protea cynaroides расцвела на основании герба ЮАР. К некоторым протейным люди подходят более утилитарно: орехи австралийско-новокаледонских деревьев Macadamia integrifolia, M. ternifolia и M. tetraphylla не только съедобны, но даже культивируются в весьма приличных масштабах; в колониальные времена круглые орехи макадамий служили деньгами при общении европейцев с австралийскими аборигенами.

Протейные настолько своеобразны, что большой неожиданностью оказалась их генетическая близость с лотосами и платанами. Лотосовые Nelumbonaceae обычно выделялись в собственный порядок и считались родственниками кувшинок, а оказались протейными. Существует всего два вида лотосов – Nelumbo nucifera из Южной и Юго-Восточной Азии, Индонезии и северной Австралии (из него иногда выделяется ещё приамурский N. komarovii), а также N. lutea с юго-востока Северной Америки и из Центральной Америки. В меловом периоде и первой, тёплой, половине кайнозоя лотосы росли на куда более обширных просторах – практически по всей Евразии и Северной Америке (впрочем, среднемеловые Nelumbites похожи на лотосы цветами, но не похожи листьями, так что могут быть и не очень родственными растениями). Всем известно, что лотосы – водные растения с плавающими или торчащими над водой на длинных ножках круглыми листьями и цветами; на дне лотосы держатся большим корневищем с запасами крахмала и воздушными полостями. В Америке известна сеть корневищ, занимающая 4000 м2 и суммарно составившая длину 340 км. Цветы – розовые у евразийского и жёлтые у американского вида – очень большие, до трети метра в диаметре. Они обладают положительным геотропизмом – всегда разворачиваются к солнышку, что всегда служило явным доказательством волшебности. Многочисленность лепестков, тычинок и плодолистиков – примитивная черта. Соплодие лотоса весьма колоритно: зелёная полусфера с совершенно плоским верхом с множеством дырочек, из коих выглядывают плоды-орешки.

Великие дела маленьких созданий

Орешки лотоса удивительно живучи. С некоторыми усилиями садоводов, а иногда и без оных, удавалось прорастить и довести до цветения семена 1000‐летней давности из города Цзинин китайской провинции Шаньдун в 2017 году, 470–1580‐летние (в среднем 1300‐летние) из торфяников из деревни Сипаоци в долине Пулантин в южной Маньчжурии в провинции Ляонин в 1923 году и позже, 1400‐летние в японском городе Гёда в 1973 году и даже три пятитысячелетних семечка с японской неолитической стоянки в 1961 году. Не во всех этих случаях древность семян достоверна, но эксперименты с маньчжурскими семенами задокументированы очень хорошо.

Лотос как минимум с бронзового века считался священным растением в Индии, он окружён особым почётом в индуизме и буддизме; всем известно, что именно на нём восседает и Кришна, и Будда, и вообще все приличные божества. Неспроста лотос – национальный цветок Индии и Вьетнама. Менее экзальтированные жители Азии и Америки были практичнее и питались корневищами лотоса, а в Астраханской области ими вообще кормили свиней, чем было не уничтожили местные популяции.

Столь же неожиданное родство с протейными выявилось у платановых Platanaceae. Платаны Platanus (самый известный вид P. orientalis) – весьма обычные на югах Европы, Индокитая и Северной Америки большие раскидистые деревья с листьями почти как у клёна. Только у индокитайского P. kerrii листья цельные; такие же известны из отпечатков первой половины кайнозоя, причём с более широкого ареала. Соцветия платана выглядят как пушистые шарики, а соплодия – как пупырчатые шарики. Платаны за размер своей тени всегда были любимы жителями солнечных стран и часто поминаются в стихах и книгах; американский P. occidentalis известен как сикимор, а евразийский P. orientalis в Средней Азии – как чинара. Платаны доживают до возраста в несколько сотен лет и разрастаются до огромных размеров: дерево Тнджри в Нагорном Карабахе имеет возраст 2043–2044 лет, высоту 54 метра, даёт тень площадью 1400 м2 и ствол обхватом 27 метров и дуплом площадью 44 м2; в азербайджанском городе Агдаш пятисотлетний и пятиствольный платан вырос до 30 м высоты и такой же ширины кроны, в его дупле когда‐то была чайная с двумя немаленькими столами на десяток человек; в дупле платана в узбекском Шерабаде размещалось медресе.

* * *

Несколько чуть более продвинутых надпорядков по‐своему обособлены, но не представляют собой чего‐то чрезмерно выдающегося.

—

Троходендровые Trochodendranae представлены одним порядком Trochodendrales всего с двумя деревьями – китайско-непальским Tetracentron sinense и японо-корейско-тайваньским Trochodendron aralioides. Ископаемые виды известны из Японии, с Камчатки и запада Северной Америки. Внешне они довольно банальны, но примитивны в одних частях и специализированы в других: с ксилемой без трахей, но из очень примитивных – примитивнее большинства голосеменных! – длинных трахеид, с простыми листьями, мелкими цветочками в длинных соцветиях, совсем без околоцветников и крайне многочисленными тычинками и плодолистиками у троходендрона и с четырьмя чашелистиками, четырьмя тычинками и четырьмя плодолистиками у тетрацентрона, с плодами-многолистовками, разлетающимися по ветру.

—

Самшитовые Buxanae с одним порядком Buxales бывают и травами, и деревьями; расселены они в Центральной и Южной Америках, Африке, Южной Европе и Юго-Восточной Азии с Филиппинами и Индонезией. Мелкие цветы самшитовых без лепестков и с немногочисленными чашелистиками собраны в колосья или кисти; плоды – костянки или взрывающиеся и разбрасывающие семена коробочки. Самый известный из самшитов – самшит вечнозелёный Buxus sempervirens. Его и близких родственников садоводы любят за блестящие тёмные листья, растущие плотно, так что при некотором старании можно выстригать из самшитовой кроны всякие фигуры. Древесина тоже очень плотная – тонет в воде, почти без видимых годовых колец, отчего ценится токарями и столярами. Первыми заценили прочность самшита люди гейдельбергские ещё 171 тыс. л. н.: в итальянском Поджетти Веччи они копали палками-копалками из B. sempervirens; для удобства люди обжигали, ошкуривали и затачивали эти палки. В Новгороде найдены самшитовые гребни, привезённые с югов – по пути из грек в варяги. В гораздо более поздние времена прочность самшитовой древесины пригодилась для изготовления копировальных досок, коим не было износу. В итоге на большей части ареала самшит был вырублен, например, он полностью исчез в Италии.

—

Миротамновые Myrothamnanae с одним порядком гуннероцветных Gunnerales – кустарники засушливых областей Myrothamnus (например, M. flabellifolius) и травы влажных горных лесов Gunnera (например, G. insignis) с Мадагаскара и Новой Зеландии, из Африки, Австралии и Южной Америки. Листья у них фестончатые, но у миротамнуса они маленькие, появляющиеся только в краткий влажный сезон, а у гуннеры огромные – до 3 м в диаметре, типа лопуха. Щетинистые соцветия, аналогично, у миротамнуса мелкие, с цветочками без околоцветника, а у гуннеры высятся высоким бурым или зелёным ёршиком, с цветочками с сильно редуцированным околоцветником.

—

Диллениевые Dillenianae с одним порядком диллениецветных Dilleniales – деревья, кустарники, реже лианы и совсем редко травы, растущие на тропических островах от Мадагаскара до Фиджи и на всех материках вдоль экватора, большей частью в тропической Азии. Самые типичные диллении – Dillenia (например, D. aurea, D. excelsa и D. scabrella): их простые листья имеют гофрированную поверхность, жёлтый цветочек похож на лютик, а закрытый плод – на ягодку, прикрытую чешуйками-чашелистиками, открытый же – на звёздочку бадьяна с ярко-красными семенами внутри. Дилления сетчатая D. reticulata замечательна своими ходульными корнями высотой до двух метров, а также нестандартным изменением листьев с возрастом: молодые – огромные, вытянутые, до 1,3 длиной и 40 см шириной, а старые – почти круглые, всего 10 см в диаметре. Листья D. indica годятся в корм шелкопряду, хотя каноничная шелковица, конечно, лучше.