Основы человечности. Работа над ошибками

Основной же аргумент, который выдвигали против татуировок большинство магов, звучал примерно так: «Очень удобно, когда чип от банковской карты вшит напрямую в руку, – можно расплачиваться в магазине лёгким касанием пальца. Но если тебя решат ограбить, то ты лишишься не карточки, а руки».

Диана была с этим полностью согласна. Она вообще не терпела никаких постоянных рисунков на теле, даже на перманентный макияж ворчала неодобрительно, хотя в её салоне его, конечно, тоже делали.

Но Тимур попросил – и она разработала для него все необходимые заклинания.

– В целом придумано толково, – признал Людвиг и одёрнул футболку обратно. Налюбовался, видимо. – Но в детей я бы таким тыкать не стал. Они же мелкие, хрупкие.

– Я больше не буду, – ляпнул Тимур. Получилось глупо и наивно, словно шестиклассник оправдывается за бумажный самолётик, запущенный во время урока. А стоит учителю отвернуться – самолётик снова летит через весь кабинет, невзирая ни на какие «больше не». – То есть… Да, я признаю, что сделал глупость. На месте Ксюшки я бы на себя за такое тоже обиделся.

– А ты вообще эту дрянь на себе испытывал?

– Конечно! Нужно же было всё проверить, прежде чем татуировку делать.

– И как ощущения?

Как-как… как будто сидишь в болоте с закрытыми глазами, но дышать почему-то можешь. Когда не забываешь это делать.

– Хочешь, на тебе покажу?

– Не надо.

– Боишься?

– Не особо. Было бы интересно попробовать, такого опыта у меня ещё не было. Но не сейчас, когда у тебя простуда и проблемы с контролем энергии.

– Так у меня всё-таки простуда?

– А ты сам не чувствуешь?

– Мне плохо, – признал Тимур. И от этих простых слов, произнесённых вслух, не стало легче, но появилось некоторое… понимание, что ли. Словно чувства приобрели чёткость просто от того, что их признали и озвучили. – У меня голова раскалывается и в горле першит. И слабость дикая. И внутри… – Он коснулся груди чуть ниже татуировки, пытаясь хоть как-то обозначить место. – Внутри что-то болит. Жжёт. Но это, наверное, не от магии, не от простуды, а вообще… от жизни.

И, наверное, та боль, которая от жизни, теперь будет всегда.

Она и раньше была – то сильнее, то слабее, то затихала на долгие месяцы, позволяя дышать полной грудью, то снова запускала когти под рёбра так, что хотелось свернуться калачиком и тихо скулить. Но прежние ощущения не шли ни в какое сравнение со свежими: их можно было перетерпеть в укромном уголке или слегка облегчить позитивными мыслями, а от новых хотелось только одного – перестать быть.

– Тебе бы полежать, – вздохнул Людвиг и ласково взъерошил Тимуру волосы. Как в детстве.

Спасибо, что обошёлся без «всё будет хорошо» и тому подобной ерунды.

Полежать, наверное, действительно стоило. Но гораздо важнее было сказать то, что уже давно вертелось в голове. То, что болело внутри.

Проговорить.

Выпустить наружу.

Именно сейчас, когда Людвиг не придуривается, когда вокруг нет посторонних, когда…

В телефоне тихо пиликнуло уведомление мессенджера. И почти сразу же – ещё одно.

Тимур вздохнул и смахнул с экрана блокировку.

Оба сообщения были от Дианы. В первом обнаружилась фотка её самой в белом платье. Во втором вопрос: «Как тебе?»

Длинное строгое платье Диане шло, но выглядело очень непривычно. Хотя, наверное, это общая особенность свадебных платьев: в них кого ни наряди – будет странно. Как будто слишком ярко, несмотря на полное отсутствие других цветов.

Тимур задумался, как лучше сформулировать эту мысль, но тут сообщения посыпались градом, одно за другим.

«Всё в порядке?»

«Выгони этого блохастого и ложись спать!»

«Поставь блок на перемещения внутри квартиры.»

«Нет, ничего не делай. Я сама завтра зайду и сделаю»

«Ты здесь? Почему не отвечаешь? Я вижу, что ты прочитал!»

«Не успел», – честно набрал Тимур в ответ на последний вопрос.

«Посмотри, плиз, в ящике под кроватью лежат мои зелёные итальянские туфли? Я их найти не могу…»

– Что там? – Людвиг бесцеремонно заглянул в телефон, пристроив подбородок на плече Тимура.

– Платье. – Тимур отлистал сообщения назад и снова открыл фото.

– Красивое. Напиши, что ей идёт. Хотя… стой. Здесь же можно голос записывать и пересылать, да? Ксюха говорила, что сейчас везде так можно. Включай.

Тимур нажал на кнопку совершенно машинально, не особо задумываясь, что случится потом. Он и раньше всегда так поступал: сначала делал то, что велел Людвиг, а потом уже анализировал произошедшее. Оказалось, за шестнадцать лет рефлекс никуда не делся.

– Включил. Диктуй.

– Короче, Дин, платье клёвое, ты в нём как королева. Хорошо, что без рюшечек и всяких там кринолинов. Зелёные туфли ты забирала, я точно видел, так что сама ищи, куда засунула. Что ещё? А, вспомнил! Я никуда не уйду, пока Тимуру не станет лучше. И ничего ему не сделаю. И блокировка тебе не поможет, не трать время. Всё, отправляй. Слушай, а удобная штука! Терпеть не могу писать!

– Можно подумать, другим нравится разбирать то, что ты пишешь.

Тимура (да и не только его) всегда удивляло, что человек, который может начертить сигиллу от руки без линейки и транспортира и помнит уйму заклинаний на латыни, древнегреческом и прочих мёртвых языках, в обычной жизни пишет без знаков препинания, с дичайшими ошибками и как курица лапой. Причём пьяная курица левой лапой.

И это даже на происхождение свалить не получалось: Людвиг сам признавал, что по-немецки он пишет ещё безграмотнее, чем по-русски.

Ответное сообщение пришло быстро и оказалось коротким и ёмким: «Будь осторожен. Он убийца». Послание было явно адресовано Тимуру, но выглядело как ответ Людвигу. Потому что…

Тимур швырнул телефон на диван и обернулся к другу.

Сглотнул слюну, ставшую вдруг густой и горькой.

Крепко зажмурился.

И сказал. Впервые позволил себе произнести вслух:

– Я убийца. Я убил двенадцать человек.

– Ты нечаянно. – Голос Людвига звучал мягко, успокаивающе. Он словно не заметил резкой смены темы и не удивился ей. Возможно, он давно ждал, когда Тимура наконец-то прорвёт.

И вот – дождался.

– Нечаянно! По глупости! По ошибке! Какая разница? Всех этих людей… никого из них больше нет. И папы больше нет… Потому что я…

– Это было давно.

– Это было! Неважно, когда. Я это сделал! Я, своими руками… – Тимур распахнул глаза – для того, чтобы увидеть, как комната уплывает куда-то вбок. Против часовой стрелки.

Почему-то это казалось важным. Как будто если комната кружится по часовой стрелке, то это ещё нормально, а вот если против – то совсем трындец.

– Тима, Тима, дыши! У тебя сейчас опять температура поднимется. – Людвиг обхватил его за плечи, удержал от падения. В который уже раз за день?

– Да плевать на температуру! – Тимур попытался отстраниться, отступить к дивану, но понял, что не знает, в какой стороне диван. Так и остался стоять (скорее, висеть) в чужих руках.

– Не плевать. Я за тебя волнуюсь. Ксюха волнуется. Динка волнуется.

Людвиг сам подтолкнул его в нужном направлении, аккуратно усадил, подпёр подушками и плюхнулся рядом, как некая стабильная точка в этом вращающемся мире. Маяк посреди штормового моря. Тимур кое-как, почти вслепую, нащупал краешек его футболки (вообще-то – своей собственной футболки) и зажал в кулаке. На всякий случай. Чтобы не потерять и не потеряться. Чтобы не оставаться снова одному.

– Она ушла. Даже крокодила забрала.

– И что?

– Я его подарил. Давно, на какую-то годовщину. Знаешь, типа пять лет с первого свидания, семь лет с первого поцелуя. Она никогда не запоминала такие даты, а я помнил. Делал ей подарки, она удивлялась. Вроде как радовалась. Потом, когда у нас окончательно всё разладилось, она действительно спала отдельно. С крокодилом. Как будто даже крокодил лучше меня.

– И давно у вас… так?

– Пару лет, наверное.

– Давно бы уже разъехались нормально, нашли себе кого-нибудь ещё.

– Как-то не сложилось.

Или не попытались сложить.

Им обоим было привычно и удобно жить вместе: Диане – не искать квартиру, Тимуру – не киснуть в одиночестве. Им обоим хотелось иметь дом, или хотя бы ощущение дома. Место, куда можно возвращаться. Место, где ты нужен, где тебя ждут. Даже если у вас раздельные кровати.

– Кажется, я много пропустил. – Людвиг то ли вздохнул, то ли зевнул и растёкся по дивану сонной кляксой, вжав Тимура в самый угол.

– Да, немало.

– Расскажешь?

– Попозже.

Сейчас не хотелось ни рассказывать, ни даже думать. Только сидеть, откинувшись на спинку дивана, и наблюдать за потолком. Тот, к счастью, уже почти не кружился, да и волны истерики внутри понемногу успокаивались. Не до абсолютного штиля, конечно, но после полноценного шторма шестибалльное волнение уже не казалось катастрофой.

Телефон выплюнул очередное сообщение: Марина Александровна спрашивала, открыл ли Тимур больничный и до какого числа.

– Выключи его, – проворчал Людвиг, когда Тимур начал набирать ответ.

– Это по работе.

– Ты можешь хоть немножко думать о себе, а не о работе?

– Когда я думаю о себе, у меня температура поднимается.

– Тогда обо мне подумай. Или о Ксюшке. Кстати, хотел спросить…

Дверной звонок – длинный, настойчивый – почти заглушил последнее слово. Сердце тревожно ёкнуло. Лимит незваных гостей на сегодня был совершенно точно исчерпан, и Тимур боялся даже представить, кого ещё могло принести. Вариантов, как назло, было множество: от Фёдора (хотя нет, он бы предупредил) до делегации фанаток с цветами и воздушными шариками.

– Я открывать не пойду, – решил Людвиг, натягивая на себя угол пледа, как будто пытался под ним спрятаться. – В прошлый раз открыл – а там Динка. Ну её.

– А я болею. – Конечно, Тимур был вполне в состоянии выйти в коридор, но подниматься с нагретого места совершенно не хотелось, а с Людвига сталось бы немедленно занять весь диван целиком.

– Отлично. Значит, будем считать, что никого нет дома.

– А вдруг что-то случилось?

– Если бы что-то случилось, позвонили бы ещё раз. Или постучали. Или поорали.

Звонок действительно не повторился, да и на лестничной клетке было тихо. Значит, точно не фанатки, те галдели бы на весь дом.

А вот если кто-то узнал, что в квартире прячется Людвиг, и затаился, поджидая его на выходе… Диана, например, запросто могла настучать кому-то из родни… Или они сами, по запаху…

– Может, просто хулиганы балуются? Ну, как мы в детстве: позвонили и сбежали? – с надеждой предположил Тимур.

– А они у вас часто так развлекаются?

– Никогда.

– Слабаки! Ладно, так уж и быть, открою.

– Стой! – Тимур вскочил с дивана, не дожидаясь, пока Людвиг перейдёт от слов к делу . – Сиди здесь. Не надо, чтоб тебя лишний раз видели.

– Все, кому особенно не надо, меня уже увидели. Ладно, давай сам. Только не свались по пути.

– Не дождёшься!

Голова даже кружиться перестала, словно почувствовала важность момента. Тимур вполне бодро добрался до двери, на всякий случай пригладил растрепавшиеся волосы и решительно выглянул наружу.

На площадке никого не было.

Ни фанаток, ни соседей, ни Фёдора – вообще никого.

Только на придверном коврике лежала тетрадка – самая обычная, школьная, на сорок восемь листов. Причём часть из них, судя по толщине, были выдраны.

Поперёк обложки, над смешными пушистыми котятами, шла размашистая маркерная надпись «Дневник». Чуть ниже, обычной ручкой, крупным ученическим почерком было добавлено: «Фроловой Надежды».

Из тетрадки торчал лист бумаги – обычной офисной бумаги – на котором уже совсем другим почерком, мелким и резким, было написано: «Передайте Ксюше, пожалуйста».

– Этого только не хватало, – пробормотал Тимур и на всякий случай прислонился к косяку.

Дорогой дневник, часть 1

7 июня 2007 года

Сегодня опять поругалась с мамой. Из-за экзаменов, конечно.

Да, я завалила химию. Не то чтобы совсем завалила, нормальные баллы, на четвёрку тянут, но никакого бюджета мне теперь не светит. Особенно в медицинском. Ну и мама, конечно, сразу начала орать, что зачем она только деньги платила за курсы, если я всё равно дура, надо было меня после девятого класса в техникум отправлять. Всё как обычно, короче.

Нет бы пожалеть. Мне вообще-то тоже обидно. И я правда готовилась, и учила, и старалась, и всю ночь перед этим долбаным экзаменом не спала. Если бы спала – может, лучше бы написала. Но мне накануне тысячу раз повторили, что от этого экзамена зависит моя жизнь, судьба и карьера, и поэтому мозг решил, что мы не должны спать, мы должны повторять формулы и всякие там валентности. В итоге на экзамене я перепутала всё, что могла. Идиотка!

Вот И., например, пришла спокойная, как удав, быстрее всех написала и убежала. А сейчас у неё девяносто шесть баллов, она уже похвасталась. А у Д. вообще сто. Как они это делают, а? У меня ни по одному предмету столько нет, даже по математике. Хотя с математикой у меня тоже всё хорошо только из-за репетитора. С.А. умеет понятно объяснять, не то что наша школьная грымза. У той на всё один ответ: «Читайте учебник, там всё написано!»

Ага, как же, написано! То ошибки, то опечатки, то страницы перепутаны!

Может, мне надо было на какой-нибудь филфак идти, раз я даже в учебниках ошибки замечаю? Хотя тогда мама бы мне вообще весь мозг выела через уши чайной ложечкой, потому что с таким образованием денег не заработаешь. А ей обязательно надо, чтобы специальность была прибыльная и престижная. Она и на медицину-то согласилась только тогда, когда я триста раз объяснила, что хочу работать не терапевтом в поликлинике, а хирургом – и в больнице. Да и тогда она мне что велела? Идти в стоматологи, потому что у них большие зарплаты и всегда есть работа!

В стоматологи я не хочу, я их боюсь.

Хотя теперь-то что? Только мечтать и осталось, всё равно никуда на бюджет не пройду. Так что можно просто сразу идти в дворники, для этого даже учиться не надо. Или в продавцы, картошкой торговать. Или…

А вообще, если серьёзно, было бы неплохо найти какую-нибудь подработку и съехать наконец из дома.

Или поступить не в наш универ, а в московский, например. И тоже съехать из дома, но в общежитие. Мама, конечно, будет против, но это нормально, она всегда против всего, что мне нравится. Её послушать, так всё, что может приносить радость, – плохо.

Яркие платья – плохо. Но штаны, особенно если в обтяжку – тоже плохо. Шорты – просто ужас, лучше уж платья. Только не яркие. И не короткие. В паранджу завернись и так ходи.

А ещё лучше – не ходи никуда, потому что гулять тоже плохо. Только в школу. И в магазин. И за квартиру заплатить. И к соседке цветы полить, а то она в отпуск уехала. И на курсы, конечно, тоже надо. И к репетитору – только не в юбке. И не в шортах. И не в сарафане в цветочек, потому что у него спина открытая, вдруг люди что-то не то подумают!

Люди подумают, что на дворе лето, вот и всё. Все ходят в этих сарафанах – и нормально. А мне нельзя.

Как будто С.А. вообще волнует, во что я одета! Мне кажется, он не обратит внимания, даже если я голая приду, у него же одни формулы на уме. А мама бесится, потому что он молодой совсем, только недавно универ окончил, а значит – обязан реагировать на мои голые коленки и совершать всякие там поползновения. А он не реагирует. Не то чтобы я была против… Но нет, он на меня смотрит как на… Хотела написать «как на пустое место», но вообще-то нет. Мы нормально общаемся, и даже не только про математику, он хороший парень. Просто я ему не интересна.

Но маме же не объяснишь. Я пытаюсь, как умею, а она сразу кричит, что я ей вру. Что у мужиков только одно на уме, да и у меня тоже, а ей лучше знать; что она меня насквозь видит, и чтобы я снимала немедленно этот сарафан с голой спиной.

Потому что вдруг я с голой спиной кому-то понравлюсь?! Можно подумать, в свитере и тёплых штанах я никому понравиться не могу… Вот с П. мы вообще зимой на остановке познакомились, на мне пуховик был, а я в нём как толстая гусеница – с головы до ног зелёная и поперёк себя шире. И ничего, разглядел как-то!

Но мы с ним в итоге не очень долго встречались. Так, погуляли за ручку, поцеловались пару раз, а больше ничего и не было. Но самое смешное, что мама этого совершенно не замечала, хотя я даже не скрывалась особо. Просто жила своей жизнью, а она – своей.

А когда замечать? С утра она уходит на работу, сидит там весь день, возвращается совершенно без сил – и сразу спать. Ладно, сначала ужинать – а потом спать. Но иногда и без ужина. В выходные у неё опять либо работа, либо подработка. Либо парикмахерская, маникюр, магазины и знакомая портниха, потому что дела делами, а выглядеть надо прилично, чтобы никто не подумал, что она устаёт и ей тяжело.

Так что в те несколько часов в неделю, которые мы проводим вместе, она изо всех сил пытается запихать в меня лошадиную дозу воспитания. Получается так себе. За пару часов она успевает повздыхать, как же я быстро выросла, поругать меня за оценки (Почему четвёрка? Надо, чтобы была пятёрка!), наорать из-за какой-нибудь ерунды, пожаловаться на жизнь и триста раз напомнить, что встречаться с мальчиками – это ужас и кошмар, даже не вздумай, если увижу, как ты с кем-то обжимаешься, – убью обоих.

Не убьёт, конечно, но по шее дать может, рука у неё тяжёлая. Не то чтобы мне это когда-то мешало…

Понятно, что это у неё личное: сама в восемнадцать лет замуж выскочила за первого встречного, да ещё и по залёту, а этот козёл ей изменял налево и направо, потом вообще бросил, а потом спился и помер. Туда ему и дорога.

Но с чего она взяла, что со мной обязательно должно случиться то же самое? Она меня полной дурой считает, или что? Чтоб в таком возрасте заводить ребёнка и выходить замуж – это надо совсем головой не думать, только гормонами.

Не хочу я никаких отношений, я учиться хочу. Как положено, шесть лет, а потом ординатура. А потом работа. И вот только тогда можно и про семью подумать, и только если человек хороший, а не тупица, как П., или зануда, как Б.

Правда, учёба мне теперь не светит.

Обидно – жуть.

Говорят, через год пересдать можно. Я, может, попробую. Осталось только как-то этот год прожить…

Глава 5. Всё тайное остаётся тайным

– Нам не стоит читать дальше. – Тимур захлопнул тетрадь так резко, что пальцы Людвига остались между страниц. И вытаскивать он их, похоже, не планировал. Наоборот, примеривался, как бы ловчее перехватить контроль над дневником.

– Почему? Мне любопытно. Там же наверняка потом что-нибудь интересное произойдёт.

– Что бы там ни произошло – нас это не касается.

– Это, – Людвиг указал на тетрадь, – оставили у нас на пороге.

– У меня на пороге, – машинально поправил Тимур.

– Хочешь сказать, что тебе можно читать, а мне нет?

– Хочу сказать, что никому нельзя. Я отдам тетрадку Ксюше – и всё.

Сейчас он ни капли не сомневался в своём решении.

Надо было сразу поступить правильно – когда только подобрал дневник и увидел записку. Например, спрятать тетрадь в шкаф, а потом написать Ксюше, чтобы заскочила на пару минут в гости и забрала. Или даже не прятать, ладно уж, показать Людвигу, но потом убрать в какой-нибудь файл или папку и, опять же, позвать Ксюшу.

А не сидеть бок о бок с Людвигом на диване, вчитываясь в неровные строчки, сталкиваясь лбами и спрашивая друг друга: «Ты всё? Можно переворачивать?»

Но любопытство Людвига было слишком заразительным. Казалось, его разорвёт на два десятка мелких неугомонных щенков, если содержимое дневника останется тайной. Он и сейчас беспокойно ёрзал, глядя на тетрадь, как Голлум на Кольцо Всевластия. Разве что про мою прелесть не шептал.

– Если бы её хотели отдать Ксюхе – отдали бы именно ей, а не бросали на коврик, – выдвинул Людвиг очередной аргумент.

– Может, не знали, где она живёт?

– То, что я не умею пользоваться современными телефонами, не значит, что я деградировал до полного идиота! Это же дневник её матери! Она что, собственный адрес не знает? Ксю говорила, что всю жизнь в одной и той же квартире прожила.

– Не факт, что дневник подбросила именно Надя. Это мог сделать кто угодно, знающий, что мы часто общаемся. Может, ему было по пути. Или этот человек боялся случайно столкнуться с Ксюшей. Или с Ольгой Степановной. Кто вообще в здравом уме захочет сталкиваться с Ольгой Степановной?

Тимур, например, совершенно точно не хотел.

Нет, Ксюшина бабушка была вежливой образованной женщиной, она не закатывала истерики (по крайней мере, в школе), не требовала невозможного и не наговаривала тонны голосовых о том, как надо правильно учить её внучку. Но рядом с ней Тимур всегда чувствовал себя немножко неполноценным и заторможенным, как Кай рядом со Снежной королевой. Или того хуже – как Эдмунд Певенси рядом с Джадис.

За малейшую оплошность – растрёпанные волосы, чернильное пятнышко на пальце, мимолётную запинку в разговоре – Ольга Степановна награждала его таким суровым взглядом, что хотелось немедленно провалиться в школьный подвал и не позорить звание учителя.

По словам Ксюши, Тимур её бабушке нравился, она его уважала и радовалась, что хоть кто-то нашёл подход к её непутёвой внучке. Скорее всего, так и было, только вот к тем, кто ей нравился, эта суровая женщина предъявляла вдвое больше требований, чем ко всем остальным, и соответствовать им было нелегко.

– Я уже почти хочу познакомиться с этой прекрасной дамой, – решил Людвиг.

– Не хочешь. Тебе не понравится.

– Я обаятельный.

– Ты когда-нибудь пытался обаять моток колючей проволоки? И вообще… Фу! Место! – Тимур едва успел переложить подальше тетрадь, которую друг уже почти перетянул к себе на колени.

– Вот это сейчас обидно было! – Людвиг демонстративно надулся. – Я тебе дрессированная собачка, что ли?

– Прости. Но дневник я тебе не отдам. Это не наше дело!

– Ты знаешь, что случилось дальше? – неожиданно спросил Людвиг.

На самом деле это был не вопрос, а утверждение. И утверждение отчасти верное.

– Кое-что знаю, кое о чём догадываюсь. – Тимур накрыл тетрадь ладонью. – Но запросто могу ошибаться, потому что… Ну, вдруг там написано ещё что-то важное, о чём я даже не подозреваю? Или, наоборот, вообще нет ничего особенного, только хаотичные мысли о платьях, оценках и домашних скандалах?

– Зачем столько лет хранить дневник, если в нём нет ничего, кроме платьев?

– Из ностальгии?

– А подбрасывать под дверь?

– Ну… – Тимур пожал плечами.

Доводы Людвига звучали вполне логично. Наверное, Тимур и сам в подобной ситуации размышлял бы точно так же.

Впрочем, он и размышлял. Ему тоже было любопытно, откуда вдруг всплыл старый дневник и кто (а главное – зачем!) оставил его под дверью. Только вот без спроса вчитываться в историю чужой семейной трагедии не хотелось. Тут со своей бы разобраться!

– Ладно, хватит увиливать. – Людвиг демонстративно поднялся с дивана, показывая, что не посягает на тетрадь и гораздо больше озабочен тем, чтобы убрать остатки торта в холодильник. – Давай начистоту: ты знаешь, кто Ксюхины родители и где они сейчас?

– Где сейчас – не знаю. Да и вообще про отца ничего не знаю. А про мать… Слушай, это не такая уж тайна. Она всю жизнь прожила в этом районе, окончила нашу школу, на курсы ходила вместе с Динкой, вон в тот киоск за хлебом бегала, вон с тех качелей однажды грохнулась и руку сломала. Она постоянно была на виду. Конечно, все знают, что случилось.

– Тогда, может, мне тоже стоит знать? – вкрадчиво спросил Людвиг.

И, наверное, действительно стоило. Хотя бы для того, чтобы не ляпнуть ненароком в разговоре какую-нибудь глупость. Только вот Тимур сомневался, что имеет право рассказывать.

– Спроси Ксюшу.

– Я пытался. Она не говорит.

– Тогда и я не скажу.

– Да какой смысл скрывать, если это не тайна?!

Тимур и сам не знал. Наверное, просто не хотел служить источником и передатчиком слухов. Просто не хотел – вот и всё. А своими глазами он видел не так уж и много. Ему в тот период было немножко не до посторонних девчонок с их семейными проблемами.

– Спроси у бабушек на лавочке, ты же обаятельный!

– И спрошу! – Людвиг выглянул в окно. – Правда, там нет никого. Холодновато уже для посиделок на лавочках, да и дождь опять собирается. О, кстати… Дай-ка тетрадку!

– Зачем? – напрягся Тимур. Резкий перескок темы с погоды на дневник выглядел подозрительно, хоть и вполне привычно для беспокойного оборотня, вечно думающего о нескольких вещах одновременно.

– Да не буду я его читать, расслабься. Понюхаю только. Нюхать-то можно? Ну быстрее, пока на улице все следы не смыло.

В итоге тетрадь практически вырвали из рук Тимура.

Сперва Людвиг нюхал её в человеческом облике, потом недовольно фыркнул, превратился в волка и обнюхал ещё раз, так старательно, словно пытался втянуть в себя не только запахи, но и все буквы со страниц. Выскочил на лестничную клетку, исследовал коврик и, почти вжавшись носом в ступеньки, метнулся вниз по лестнице. Тимур припустился следом, едва успев обуться.