Основы человечности. Работа над ошибками

– Меня зовут Ксюха. Можно Ксю. – Сложный ребёнок улыбнулся, протянул через стол руку для знакомства и немедленно влез рукавом в кремовую верхушку торта.

– Почему именно Ксюха? – Стас пожал её ладонь с совершенно серьёзным видом. При этом серьёзный вид получился как-то сам собой, хотя улыбка с лица так никуда и не делась.

Кажется, сегодня за столом организовали фестиваль улыбок, только Тимура предупредить забыли. Он, конечно, тоже всегда старался быть приветливым и вежливым, но сейчас на это просто не хватало сил.

– Потому что Ксюха звучит лучше, чем Ксюшенька. Что угодно звучит лучше, чем Ксюшенька. Вообще уменьшительно-ласкательные суффиксы подразумевают, что вас хотят не только приласкать, но и приуменьшить. То есть заведомо ставят в позицию подчинённого, на которого можно смотреть сверху вниз. А Ксюша – само по себе звучит как что-то застрявшее между ласкательным и ругательным, примерно как хрюша и клуша. Бррр! Так что меня можно называть Ксю, можно Ксюха, можно даже «Эй, ты, разноцветная!» и «Фролова, иди сюда!», только не Ксюша и не Ксюшенька.

– Фролова – это твоя фамилия? – Стас слегка ошалел от такого напора. Даже улыбка с лица сбежала (впрочем, ненадолго).

– Ага.

– А Ксюха звучит грубо, – не сдержался Тимур.

– Ксюха звучит весело! И вообще, мы в прошлый раз сошлись на Зене, которая королева воинов!

Называть её Зеной у Тимура получилось бы разве что в шутку. В его мыслях она всё равно была исключительно Ксюшей. И, кстати, никаких уменьшительных, ласкательных или любых других ассоциаций это не вызывало. Разве что немножко шуршащей мягкости, которая была крайне необходима этому ершистому созданию.

– Ладно, вам можно! – разрешила Ксюша, разворачиваясь к Тимуру. И сразу же перевела взгляд обратно на Стаса. – Клёвые носки, кстати!

– Эммм… отличная пижама! – не остался в долгу тот.

Тимур мысленно стукнул себя по лбу и обозвал идиотом. Снова.

Ну что им стоило отправить девчонку переодеться? Или просто отправить. Домой.

Нет, она молодец, что заглянула, это было очень приятно, но…

– Спасибо! Мне тоже нравится! – ничуть не смутилась Ксюша. Как будто это нормально, как будто так и должно быть, как будто каждый день девчонки в пижамах ходят в гости к своим учителям. – Бабушка ругается, когда я в ней по квартире рассекаю или всяких там курьеров выхожу встречать, но она же правда клёвая. А вообще, я соседка Тимура Игоревича. И ещё он у нас историю ведёт. Школьный чатик сегодня с самого утра завалили сообщениями, что он заболел, и я и решила зайти, потому что ближе всех живу. Ну, типа навестить. А переодеться забыла. Я же думала, что просто загляну, поздороваюсь, всякие пожелания выздоровления передам… Ну и, может, в аптеку сбегать придётся, мало ли. А меня усадили чай пить.

Слова Ксюши, как обычно, на первый взгляд походили на чистую правду.

Соседка? Ну да, соседка. Только не из соседней квартиры, а с соседней улицы.

Чат класса уже в курсе болезни? Наверняка так и есть, новости в школе распространяются быстро. Маша Васильева сказала сыну, тот – друзьям… Да и Марина Александровна наверняка развила бурную деятельность по поиску замены.

Гиперответственная ученица пришла проведать учителя? Так и было. Правда, она не из-за простуды волновалась, а из-за вчерашнего. И сперва побежала в это их магическое убежище в поисках Людвига, не нашла – и уже тогда переместилась к Тимуру.

Но в целом – ни капли лжи.

Иногда Тимур завидовал такому таланту перекраивать описание реальности под собственные нужды. А иногда (чаще, чем хотелось бы) тоскливо думал: если Ксюша вдруг решит соврать ему, то он даже не заметит подвоха.

Возможно, она уже не раз ему врала.

Поймав себя на этой мысли, Тимур внутренне напрягся, готовясь, что сейчас его снова пнут, но в этот раз обошлось – Ксюша была слишком увлечена беседой. Ей было крайне важно пересказать (и в лицах изобразить) последние тренды тик-тока, а Людвиг со Стасом внимали с таким видом, словно им это было действительно интересно.

Более того, спустя несколько минут эти трое, не вылезая из-за стола, начали снимать какой-то клип, причём на телефон Стаса, потому что у него камера оказалась лучше.

Диана смотрела на эту возню с умилением многодетной матери, чьи дети внезапно прекратили бить палками друг друга и батарею и занялись чем-то более тихим, хоть и совершенно бессмысленным.

Тимур просто смотрел – и думал, что нужно срочно найти какой-то не слишком замороченный способ защититься от эмпатического воздействия, иначе в ближайшем будущем способности Ксюши могут превратиться в проблему. И дело даже не в желании Тимура что-то скрыть (хотя он, как и любой человек, имеет право на тайны), а в том, что она же избалуется и списывать на уроках начнёт!

Считалось, конечно, что эмпаты не читают мысли, а только улавливают эмоции и намерения, да и то лежащие на поверхности, но Тимур всё больше в этом сомневался. На его невысказанные вопросы Ксюша отвечала вполне конкретно, а смотрела порой так, словно видела насквозь. И после вчерашнего это ощущение только усилилось.

Это было ожидаемо: совместная работа над заклинанием или обрядом часто вызывала схожий эффект даже у людей, не особо склонных к эмпатии и тому подобным ментальным штукам. Только вот один момент: у Ксюши всё ещё не было своей личной магии. Ни капли. Она использовала силу Людвига, пропустив её через себя, – и это стоило обдумать, но Тимур был не в том состоянии, чтобы думать.

– В общем, вы тут развлекайтесь пока, а я пошла вещи собирать. А то опять что-нибудь забуду, а мне ещё на примерку платья ехать! – Диана поднялась с места и пошла в спальню, по пути чмокнув жениха в макушку и помахав рукой в камеру телефона.

– А расскажите, как вы познакомились? – не сдержала любопытства Ксюша.

– В самолёте оказались на соседних креслах, – не стал скрывать Стас. – Диана летела в Москву по делам, а я – домой. Ну и разговорились.

– Так вы не отсюда?

– Нет. А вот бабушка с дедушкой местные. Были. Они уже умерли, а мне квартира осталась. Я ещё не решил, что с ней делать – продавать или сдавать, так и стоит пустая. Ну, пока что не совсем пустая, сейчас в ней мы с Динкой. А потом видно будет.

Вот про квартиру Тимур не знал. Хотя, наверное, мог догадаться: не в гостиницу же Диана собиралась перевозить ворох платьев и баррикаду обувных коробок.

Конечно, он давно мог выяснить подробности, но почему-то игнорировал эту тему с упорством, достойным лучшего применения.

– Нам надо поговорить, – сказала Диана несколько месяцев назад.

– Хорошо, – ответил Тимур, хотя всё внутри молило: «Нет, замолчи! Не произноси этого!»

– Я, кажется, влюбилась.

– Поздравляю.

– Я… Ты меня отпустишь?

– Иди.

– Только не обижайся, пожалуйста.

– Я не… Иди.

Ушла она не сразу. Дождалась, пока Стас приедет из этой своей Москвы – и только тогда начала потихоньку перетаскивать вещи.

Тимур не спрашивал, где они живут. Не спрашивал, переедут ли куда-то потом. Не спрашивал, где будет свадьба. Он изо всех сил старался убедить себя, что ему безразлично всё происходящее, – и почти поверил в это. Но находиться одному в пустой квартире с каждым днём становилось всё сложнее. Ночами он долго не мог заснуть и лежал, вслушиваясь в шорох осеннего дождя или в шуршание сухой листвы на тощих деревьях, а по утрам с трудом заставлял себя проснуться.

Возможно, он до сих пор так и не проснулся.

– Тимур Игоревич, – тихонько, на грани слышимости позвала Ксюша. – Может, таблеточку принести? Или, хотите, я всех выгоню?

Тимур моргнул. Пока он ковырялся в себе, съёмки и монтаж ролика закончились, и теперь Ксюша гипнотизировала телефон в ожидании лайков, а Людвиг и Стас обсуждали переход с летней резины на зимнюю. Ну да, самое время. Особенно учитывая, что у Людвига машины нет и никогда не было.

– Не надо. Всё хорошо. – Всё действительно было неплохо. Просто грустно. Немножко.

– Тогда хотя бы сделайте вид, что торт вкусный.

Кусок торта, почти нетронутый, высился на тарелке, как развалины средневековой башни, украшенной цветами в честь фестиваля народной культуры.

– Да какая разница, – отмахнулся Тимур. – Она же не сама его готовила. А у меня аппетита нет.

– Зато у меня есть, – моментально откликнулся Людвиг и с ловкостью профессионального фокусника поменял местами тарелки – свою пустую и Тимурову полную. – Ты же не против?

Тимур нахмурился – больше от недоумения, чем от возмущения. Он бы не пожалел для Людвига последний кусок, но ведь этот кусок не был последним. На пластиковом поддоне оставалось ещё больше половины торта.

– Я не против, но в чём смысл?

– В процессе! – пробубнил с набитым ртом неугомонный оборотень. – Говорят, чужая еда всегда вкуснее. Вот я и решил проверить.

– Да? – наигранно удивилась Ксюша и влезла ложкой в тарелку Людвига. – Действительно, вкуснее!

– То есть до этого меня кормили невкусным тортом? – Стас немедленно последовал её примеру. – Вы со всеми гостями так поступаете?

– Нет, только с самыми дорогими, – не выдержал Тимур и подхватил тарелку Стаса (до неё было удобнее всего тянуться). В последний момент одумался и хотел вернуть, но тот уже успел передвинуть к себе весь оставшийся торт.

– Вот это я понимаю размах! – заржал Людвиг.

Глас рассудка в голове Тимура (тот, что обычно звучал с мамиными интонациями) немедленно сообщил, что нельзя дурачиться за столом, особенно при посторонних, это неуважение к людям и к еде. Но еда, кажется, ничего против не имела. Да и люди тоже.

Возможно, в какой-то другой ситуации каким-то другим людям действительно могло не понравиться, что у них из-под носа пропадает торт. Но здесь и сейчас всё происходящее выглядело совершенно естественно. Почти по-дружески. И даже Стас ощущался вполне своим.

Тот глас рассудка, который обычно копировал папины интонации, грозно заявил, что Тимур снова ведёт себя как тряпка. Нельзя ощущать своим человека, который посягает на твою женщину. В исключительных случаях его можно с трудом терпеть – но и только. Уж точно не перетаскивать друг у друга тарелки!

Но терпеть Стаса оказалось на удивление легко. Он заразительно смеялся, вёл себя раскованно, шутил уместно – и даже не раздражал.

А ещё он нормально смотрел на Диану. То есть не раздевал её взглядом, не изображал страстную любовь и не пытался выказать своё превосходство над Тимуром. Никакого: «Смотри, это была твоя девушка – а стала моя! Вот ты лох!», скорее: «Диана много о тебе рассказывала, и я рад наконец-то познакомиться. Спасибо, что помог ей пережить непростой период, когда меня не было рядом». Вроде почти одно и то же, но, как говорится, есть нюанс.

Но никакие достоинства не давали этому прекрасному человеку права присвоить весь торт.

Поэтому Тимур улучил момент и переложил себе кусочек.

А чашку с чаем забрал у Людвига – и осушил залпом.

Чай, кстати, оказался вкусным. Торт тоже.

Глава 4. То, что сложно произнести вслух

– Хороший, – сказала Ксюша, как только за Дианой и Стасом закрылась дверь.

Ну, как закрылась…

Сначала Диана вытащила в коридор сумку с вещами, потом несколько коробок, потом ещё несколько коробок, ворох пакетов, шубу в чехле, картину, плюшевого крокодила и небольшой дорожный чемоданчик. Перетащить всё это в машину за один раз смог бы только многорукий киборг с идеальным чувством баланса, поэтому некоторое время Стасу пришлось бегать туда-сюда по лестнице.

Людвиг порывался помочь, но начал заметно хромать после первой же пробежки и вернулся в квартиру.

Потом запыхавшийся Стас был усажен обратно за стол, где выпил ещё чашку чая, а к вещам Дианы добавились выпускной альбом, любимая сковородка (использовалась всего пару раз, а последние несколько лет и вовсе пылилась на шкафу, но всё равно почему-то считалась любимой), декоративный китайский веер метрового радиуса (приз с какого-то конкурса), стопка старых журналов с выкройками, алоэ в горшке и пластмассовый таз («Да что вы на меня так смотрите? Между прочим, крайне полезная в хозяйстве вещь, особенно когда горячую воду отключают!»).

– Ты серьёзно решил на ней жениться? – шёпотом уточнил Людвиг, подливая чай.

– Да, – просто ответил Стас. – Она славная.

Тимур очень давно не слышал, чтобы Диану называли славной. Возможно, вообще никогда. Её считали красивой, умной, жёсткой, хитрой, стервозной, сексуальной, властной… Иногда – милой и доброй (в те редкие моменты, когда ей хотелось показать себя милой и доброй). А ещё Тимур точно знал, что порой Диана бывает заботливой и нежной.

Но не славной.

«Славная» – это что-то про другого человека, а то и вообще из другого времени.

Но Стас, похоже, был в своих словах полностью уверен, и Тимур не стал спорить. Вот закончится у них конфетно-букетный период – тогда и будет видно, славная или не совсем.

И вот когда эти двое загрузили в машину тазик, веер и сковородку, помахали на прощанье и наконец-то уехали, вот тогда Ксюша, прислушавшись к чему-то внутри себя, решительно объявила:

– Хороший.

– Да, приятный мужик, – согласился Людвиг. – Тим, а тебе как?

– Вы издеваетесь? – Тимур попытался интонацией передать все эмоции, которые испытывал, но, кажется, не преуспел. – Он у меня девушку увёл! Как я, по-вашему, должен к нему относиться?

– Как к человеку, который спас тебя от семейного кризиса. Серьёзно, я не знаю, что у вас там с Динкой такое случилось, если вы всё-таки сошлись, но…

– Ты у нас случился. Точнее, отсутствие тебя, – буркнул Тимур, и сразу же об этом пожалел – лицо у друга вытянулось и приобрело крайне виноватое выражение. Но Людвиг всё же взял себя в руки и упрямо договорил:

– Нормальная совместная жизнь выглядит не так!

– Тебе-то откуда знать, как она выглядит?

– За фрау Вальд наблюдал. В замочную скважину.

– Тебе было восемь лет! – напомнил Тимур.

– У тебя в спальне две кровати! И не надо уверять меня, что одну из них купили исключительно для игрушечного крокодила, я не идиот!

Ну да, справедливо. Идиот здесь только один, и это точно не Людвиг.

А спорить с оборотнем, который принадлежность кроватей определяет по запаху, – совершенно бессмысленное занятие. Как и вообще спорить с тем, кто говорит правду, пусть даже жёсткую и болезненную.

– Так получилось, – вздохнул Тимур и отвернулся к стене. – Так не всегда было. Сначала…

– Эхмм… – Ксюша изобразила нечто среднее между зевком и деликатным покашливанием. – Ладно, я побежала, а то бабушка из парикмахерской должна вот-вот вернуться. Не скучайте, ведите себя хорошо. Если что – звоните.

И исчезла, не дожидаясь, пока Тимур найдёт хоть какие-то слова для прощания.

С одной стороны, конечно, правильно сделала – такие разговоры не для пятнадцатилетних девочек, даже если они очень умные и сознательные. А с другой, вместе с Ксюшей пропала и единственная причина держать себя в руках. Всё-таки при ребёнке раскисать было стыдно, а при Людвиге… Да чего он там не видел?

– Извини. – Людвиг (который, конечно, видел всё) осторожно тронул Тимура за плечо. – Резковато получилось, но ты же знаешь – если замалчивать проблемы, они никуда не денутся.

– Знаю. Но сейчас я не хочу это обсуждать.

– А когда захочешь?

– Никогда! Правда, Люд, прекрати докапываться. И смотреть так тоже прекрати.

– Как?

– Как будто ты взрослый, умный и всё понимаешь, а мне снова пятнадцать лет. – Честно говоря, примерно так Тимур себя и чувствовал. На все свои давно прошедшие пятнадцать. Жизненный опыт, который порой отлично помогал в школе, сейчас спрятался в неведомые глубины, оставив вместо себя подростковую растерянность и подростковое же не всегда уместное упрямство, заставившее прокричать в лицо Людвигу: – Я теперь старше тебя, между прочим!

– Я знаю, – спокойно ответил тот. – Знаю. Поэтому тебе сейчас так тяжело. Взрослым вообще тяжелее, чем детям: не на кого свалить ответственность, не от кого ждать совета.

– Не нужны мне никакие советы.

– А что тебе нужно?

– Чтобы меня наконец-то оставили в покое! Хватит ходить за мной хвостом и смотреть как на психа! Не полезу я ни на какой мост, не волнуйся. И в окно тоже не выпрыгну, тут всего-то третий этаж.

– Обещаешь?

– Обещаю. – Слово сорвалось с губ легко, как будто и не вертелось в голове настойчивое желание сделать если не одно, так другое.

– А как же план немедленно рассказать всем вокруг, что тебя надо срочно посадить, а с меня снять все обвинения?

– И этого я тоже делать не собираюсь. По крайней мере, прямо сейчас. Хочу просто отдохнуть и подумать. Один. В тишине.

– Ладно. – Людвиг пожал плечами, но никуда не ушёл. Только развернулся к окну и осторожно коснулся стекла ладонью. – Дай мне пять минут, пожалуйста. Можешь не обращать на меня внимания, занимайся чем угодно. Я тут просто немножко воздухом подышу – и уйду. Смотри, как на улице хорошо.

Снаружи было действительно неплохо. Вчерашний дождь оставил на память только разлитые по асфальту лужи, и теперь в них отражалось синее безоблачное небо и многоцветная россыпь листьев. Деревья и газоны напоминали выставку янтаря: все оттенки от светло-жёлтого до красно-коричневого с очень редкими вкраплениями зелени.

Люди тоже казались непривычно яркими: дети в курточках и резиновых сапогах, девушки в плащах, мужчины в чём придётся. И многие с воздушными шариками – наверное, неподалёку опять открылся какой-нибудь магазин или аптека, и в честь этого покупателям (а то и просто прохожим) вручили подарки.

Людвиг смотрел на эту безмятежную красоту, подставлял лицо золотистым солнечным лучам и, кажется, мысленно находился где-то далеко. Тимур даже позавидовал ему немножко. Пожалел, что не умеет радоваться таким простым вещам, растворяться в них.

И сразу же себя одёрнул. Вспомнил, через что Людвигу пришлось пройти, чтобы научиться так ценить жизнь. Ведь это он, Тимур, должен был сидеть в подвале на цепи, без свежего воздуха и солнечного света, он должен был получить по заслугам, он должен был потерять всё. Только он – и никто кроме.

И то, что сейчас Людвиг не может без опаски выйти на улицу и вынужден прятаться в магическом подпространстве, – тоже вина Тимура.

Его вина, его ошибка, цена его глупости.

– Прости меня, – шёпотом выдохнул Тимур в затылок другу.

– За что? – Людвиг даже не обернулся, только слегка склонил голову, прижался лбом к стеклу.

– За то, что ты из-за меня…

– Так, стоп! Это мы уже проходили. Сказал же, это было моё решение и хватит присваивать себе все лавры. Всё нормально.

– Ничего не нормально. И я ведь не только про подвал. Про вчерашнее тоже. Я мог тебя убить.

– Вряд ли. Когда действительно хотят убить, бьют не так и не туда. – Людвиг пощупал скулу, на которой уже даже синяка не осталось. – Хотя грохнулся я, конечно, не очень удачно, до сих пор голова трещит. Зато мозги сразу на место встали.

– Я не только про удар. Про заклинание тоже. Когда вычищал Динкины чары, то всё пошло наперекосяк. У меня всегда всё наперекосяк…

– Да брось, отлично получилось. Не думаю, что кто-то в таких обстоятельствах справился бы лучше.

– Ты до сих пор хромаешь.

– Ерунда, пройдёт. Подумаешь, нога плохо слушается. Не болит же!

Скорее всего, Людвиг был прав. Почти наверняка. Магия подчиняющего заклятья слишком тесно переплелась с нервами и мышцами, и извлечь её, не повредив ничего важного, было практически невозможно. И счастье, что обошлось только небольшим онемением, без порванных сосудов или сломанных костей.

И всё равно Тимур должен был действовать аккуратнее. Точнее. А главное – быстрее.

Ведь замешкайся он ещё на пару секунд – и…

– Я ведь правда почти убил тебя, – выдавил он. Покачнулся от нахлынувших воспоминаний, опёрся о подоконник рядом с Людвигом, чтобы не упасть, и торопливо договорил: – Если бы Ксюшка не вмешалась, то получилось бы, что я действительно тебя убил. Ещё и тебя. Причём не случайно, а осознанно. Своими собственными руками. Медленно. Мучительно. Как бы я жил, если бы…

– Никакого «если бы». Ты всё сделал правильно. И, кстати, прекрасно справился бы и без Ксюхи. Да, получилось бы чуть больнее для меня, но всё равно получилось бы, ведь именно ты довёл заклинание до конца. И довёл бы в любом случае, потому что бросать его незавершённым было гораздо опаснее для нас обоих. И всё бы закончилось благополучно.

– Какое там благополучно? Ты даже после обезбола отключился и потерял связь с человеческой ипостасью, а перейти целиком в звериную не мог из-за блокировки. Так и застрял где-то между. Я тебя насильно обратно выдёргивал, ты уже не дышал! Ещё бы чуть-чуть – и всё…

– Да? – Людвиг наконец-то перевёл взгляд с окна на Тимура. Он казался удивлённым, но не обеспокоенным. – Я не помню… А почему ты сразу не сказал?

– При Ксюшке? Она и так из-за тебя переволновалась, а меня вообще теперь побаивается…

– Не тебя, а того, что ты опять без спросу применишь против неё магию, да ещё и такую неприятную. Она и так всего боится, а ты её ещё больше испугал – естественно, девчонка обиделась. Но, насколько я её знаю, больше не обижается. Можешь сам у неё уточнить, если не веришь.

– Да она же врёт как дышит!

– Не в таких случаях. Кстати, что конкретно ты с ней сделал? Что-то типа сенсорной депривации?

Судя по искреннему любопытству в голосе, вопрос этот занимал Людвига довольно давно, и он не собирался упускать момент. А Тимур вроде как не горел желанием обсуждать ещё один свой косяк, но, с другой стороны – почему бы и нет. Лучше это, чем та мысль, которая назойливо мельтешит на границе сознания и которую одинаково хочется проорать во весь голос и не произносить вообще никогда.

– Да, сначала слуховая депривация, потом зрительная. Последовательно. Зря, конечно, но… Я же понятия не имел, что вы с ней уже успели познакомиться. Подумал, что если она увидит, как у нас тут люди превращаются в волков и пробивают головами бетонные стены, то может испугаться. Или, что хуже, бросится меня спасать и начнёт путаться под ногами. В общем, надо было как-то её угомонить, а ничего более аккуратного в голову не пришло.

– На заготовках делал?

– Да.

Людвиг сощурился. На мгновение Тимуру показалось, что сейчас он заявит в своей обычной манере: «Действительно, кто бы сомневался!» или «Не мог придумать что-нибудь менее травмоопасное?»

А как тут придумать?

Одно дело, когда есть время на расчёты, сверку данных и вычерчивание сигилл, и совсем другое – когда действовать надо быстро, а у тебя выбор из трёх вариантов, и все паршивые, потому что заготовлены были давным-давно на гопников, увидевших в Тимуре лёгкую добычу, или на пьяных деревенских мужиков, которым чем-то помешали студенты-историки. Или на Людвига. В те годы, когда Тимур ещё мечтал самолично найти и поймать Людвига.

Правда, не особо представлял, как искать, поэтому обычно просто бесцельно бродил ночами по городу, пока не сталкивался с теми самыми гопниками. И тогда заклинаний, вписанных в татуировки, как раз хватало, чтобы парочку из них оглушить.

Но условный гопник, даже самый тощий, обычно всё же крупнее пятнадцатилетней девчонки, поэтому неудивительно, что ей досталось куда сильнее.

И Людвиг, конечно же, имел полное право обвинить Тимура в неосторожности.

Но он, вопреки ожиданиям, не стал ехидничать и отчитывать. Только склонил голову набок и коротко спросил:

– Покажешь?

– Конечно. – Тимур с готовностью задрал футболку. – Смотри, там стоит ограничение на силу воздействия в зависимости от веса, но шаг довольно большой. Так что, думаю, ей прилетело вторым уровнем, который от пятидесяти килограмм начинается. Ну и накрыло, конечно, прилично, потому что…

– Да не тараторь ты, сам вижу. – Людвиг пробежался кончиками пальцев по символам. – Диана делала?

– Ага. То есть идея была моя, но она помогла расчертить, а Фёдор… Ты Фёдора не застал уже, да?

– Единственный раз, когда ты успел про него рассказать, он был ещё Теодор.

– Да ну, это же совсем недолго было. Ты бы видел эту гориллу бородатую! Какой из него Теодор? Фёдор – он Фёдор и есть. Так вот, он как раз татуировкой увлёкся, и надо было на чём-то тренироваться. Вот и получилось, что ему – практика, а мне – бесплатные татуировки.

– И что, так и будешь теперь всю жизнь этот магический арсенал на себе таскать? – Людвиг бесцеремонно развернул Тимура к свету, чтобы разглядывать было удобнее. – Заготовки – это не всегда плохо, но не на коже же! Нарисовал бы на листочках, или на дощечках каких-нибудь…

– А дощечки, думаешь, с собой таскать удобнее? – буркнул Тимур.

Хотя в чём-то друг был, конечно, прав.

Почти во всём на самом деле. У заклинаний, вплетённых в татуировки, минусов было куда больше, чем плюсов: на пляже и в спортзале пялились и приставали с тупыми вопросами, в школе требовали ходить в закрытой одежде даже в самые жаркие дни, любая случайная царапина или прыщик могли нарушить тщательно выверенный узор, а во время использования вся эта красота нагревалась и начинала зверски чесаться. И это только самые простые, бытовые проблемы.