Гроза в сердце

– У меня… одежда мокрая, – говорю я зачем-то, будто оправдываюсь за вид.

– Я понял, – отвечает он и ставит на стол две кружки. – Садись ближе к огню. Только не слишком.

– Почему? – спрашиваю я, и голос звучит тише, чем я хотела.

Он бросает на меня короткий взгляд. Не туда, где открытая кожа. В лицо.

– Потому что потом будет плохо, – отвечает он. – Голова закружится. И ты упадёшь. А тут… – он кивает на деревянный край стола. – Ударишься.

Слова ровные. Практичные. Как инструкция.

Я прохожу к креслу у камина и сажусь. Кожа кресла прохладная, но рядом огонь уже греет голени. На столе – чайник, кружки, тарелка с какими-то сухими печеньями. И бутылка – тёмное стекло, без этикетки.

Максим садится не рядом. На диван чуть дальше. Так, чтобы между нами был стол. И дистанция, которую можно объяснить мебелью.

Он берёт кружку, пододвигает одну ко мне.

– Без сахара? – спрашивает он.

– Да, – отвечаю. – Как раньше.

Он замирает на секунду. Слово «раньше» висит между нами, как мокрая ткань: тяжёлое, липкое, не выжать.

– Я не помню, как раньше, – говорит он. И в этом нет кокетства. Просто констатация: мозг отрезал лишнее, чтобы выжить.

Я делаю глоток. Чай крепкий, горячий. Горло обжигает, и это помогает: физическое ощущение проще, чем всё остальное.

– У тебя… красиво, – говорю я, глядя на камин. Дерево вокруг него старое, но отчищенное. Камень тёмный, гладкий от времени. Никакой дешёвой имитации.

Максим пожимает плечом.

– Тут много работы.

– Я вижу.

Он смотрит на камин, не на меня. Огонь отражается в его глазах короткими вспышками. Шрам на брови становится заметнее в этом свете – как тонкая линия, которой кто-то перечеркнул прошлую версию его лица.

– Ты живёшь здесь давно? – спрашиваю я.

– Год, – отвечает он. – С небольшим.

– А до этого?

Он делает паузу. Чашка в его руках чуть сжимается. Костяшки белеют.

– Не здесь, – говорит он.

Я киваю. Мы ходим кругами. Это не разговор – это разведка, где каждая сторона проверяет, где минное поле.

Снаружи ударяет гром. Дом отвечает коротким дрожанием – где-то в углу скрипит половица. Звук проходит по позвоночнику, как холодная игла. Я чуть вздрагиваю, но держу лицо.

Максим вскидывает голову. На секунду его плечи поднимаются, как будто он готовится закрыться. Потом он медленно выдыхает, ставит чашку на стол и кладёт ладонь на колено. Пальцы разжимаются по одному, как будто он учит себя быть здесь.

Я смотрю на его руку. Широкая ладонь, мозоли, следы от работы. Это рука человека, который держит вес – дрова, доски, жизнь. И иногда – себя.

– Ты боишься грозы? – спрашиваю я, и вопрос выходит почти невинным.

Он переводит взгляд на меня. В огне его лицо кажется резче.

– Я не люблю внезапные звуки, – отвечает он.

Я киваю. Этого достаточно. И слишком много одновременно.

Я тянусь к воротнику рубашки и вдруг понимаю, что пальцы дрожат. Не сильно. Но достаточно, чтобы ткань под пальцами сдвинулась, и от этого по ключице пробегает холодок.

Максим замечает. Его взгляд на секунду опускается, а потом резко возвращается выше. Он будто ставит себе шлагбаум.

– Тебе холодно? – спрашивает он.

– Нет, – отвечаю я быстро. – Мне… нормально.

Слово «нормально» звучит тут как чужой предмет. Я почти слышу, как оно падает на пол.

Максим встаёт. Напрягаюсь мгновенно – не от страха, от неизвестности: что он сделает сейчас? Подойдёт? Уйдёт? Даст плед? Скажет «тебе пора»?

Он подходит к шкафу, достаёт плед, бросает его на спинку кресла рядом со мной, не касаясь меня.

– Накинь, – говорит он. – Сырая кожа остывает быстро.

Я беру плед. Он пахнет дымом и стиральным порошком. И домом.

Я накидываю его на плечи. Тепло приходит не сразу, но приходит.

– Спасибо, – говорю я.

Максим садится обратно. Всё снова на своих местах. Он сделал то, что нужно. Не больше.

Снаружи ливень усиливается. Дождь бьёт по окнам так, будто их кто-то кидает мелкими камнями. Ветер свистит. Где-то во дворе хлопает металлическая крышка. Дом держится.

Я смотрю на огонь. Он двигается, лижет поленья. В камине слышно треск – короткие щелчки, как крошечные выстрелы. Каждый такой щелчок заставляет меня моргать чаще.

– Павел уехал, – говорю я, потому что тишина начинает давить. – Его вызвали.

– Я видел, – отвечает Максим.

– Он… – я запинаюсь. – Он меня привёл.

Максим поднимает бровь.

– И?

– И ничего, – говорю я резко. – Просто факт.

– Факты тут редко «просто», – отвечает он.

Я усмехаюсь. Сухо.

– Ты всегда так разговариваешь? – спрашиваю я.

– Когда не знаю, что сказать – да, – говорит он.

Я смотрю на него внимательно. Он сидит с прямой спиной, но плечи не расслаблены. Ноги стоят устойчиво, как у человека, который в любой момент может встать. И уйти. Или закрыть дверь. Или сделать что-то ещё – но не позволить себе лишнего.

– Ты меня сюда привёл, – говорю я тихо.

– Я тебя сюда привёл, потому что ты была одна под ливнем, – отвечает он. – И потому что в городе слишком много глаз.

– Ты боишься глаз? – спрашиваю я.

– Я не боюсь, – он делает паузу. – Я не хочу, чтобы они решали за тебя.

Фраза звучит спокойно. Но в ней есть что-то жёсткое, как гвоздь, который забили до конца.

Я ставлю кружку на стол. Пальцы вцепляются в край пледа, и ткань чуть натягивается.

– А ты? – спрашиваю я. – Ты решаешь за меня?

Максим смотрит прямо. Долго. Слишком долго для безопасного разговора.

– Нет, – говорит он. – Я стараюсь не.

Я киваю. Это «стараюсь» – честнее, чем «нет». Он не обещает идеальности. Он обещает усилие.

Гром ударяет снова – ближе. Дом дрожит едва заметно. Максим на секунду замирает, потом медленно выдыхает. Его пальцы упираются в колено так, будто он держит себя на месте.

Я не тянусь к нему. Не потому что не хочу. Потому что не уверена, что это будет про меня, а не про его мгновенную необходимость зацепиться.

Мы сидим и слушаем дождь. В этой тишине слышно всё: как огонь шуршит, как чайник остывает, как мои влажные волосы медленно капают на воротник рубашки.

Я поднимаю руку и убираю прядь за ухо. Движение простое. Но плечо при этом открывается чуть больше. Плед сползает. Я ловлю его и возвращаю на место. Пальцы цепляются за ткань. Дышать становится чуть труднее.

Максим смотрит на мои руки. Потом снова на огонь. Он делает вид, что не смотрит. Но его молчание тяжёлое.

Я понимаю: сейчас, если я скажу что-то не то, мы оба встанем и разойдёмся по разным углам этого дома, как по разным жизням.

– Почему ты уехал тогда? – спрашиваю я.

Слова выходят ровно. Я сама удивляюсь, как ровно. Наверное, потому что я давно репетировала этот вопрос – не вслух, внутри, пока ехала в поезде, пока шла по набережной, пока стояла у витрины и видела своё отражение.

Максим не отвечает сразу. Он смотрит на огонь так, будто там написан правильный ответ, только надо дождаться, пока он проявится.

Его пальцы на колене медленно разжимаются. Потом снова сжимаются.

– Потому что мне не оставили выбора, – говорит он наконец, не поднимая глаз. – И я думаю, пришло время тебе узнать правду.

Глава 6

Максим

– Потому что мне не оставили выбора, – говорю я, глядя в огонь. – И я думаю, пришло время тебе узнать правду.

Елена не двигается. Только кружка в её руках чуть опускается, как будто вес стал другим. За окном ливень лупит по стеклу, и в этом шуме слышно, как она делает вдох – короткий, экономный.

– Кто не оставил? – спрашивает она.

– Твой отец, – отвечаю я сразу, без обходных путей.

Слова падают на стол тяжело. Не на дерево – внутрь комнаты. Елена медленно ставит кружку. Керамика стукает о столешницу чуть громче, чем должна.

– Не шути, – говорит она.

– Я не умею шутить на эту тему.

Она смотрит на меня прямо. Плед на её плечах сбился, край рубашки – моей рубашки – лежит на коленях, и я заставляю взгляд держаться выше. Лицо. Глаза. Слова. Всё остальное – потом, если вообще будет.

– Говори, – говорит Елена.

Снаружи гремит раскат. Свет в лампе на секунду дрожит. Вдруг замечаю, что пальцы сами ищут край дивана и сжимают его до хруста.

– Я тогда… – начинаю и упираюсь в горло. Воздух не хочет выходить ровно. – После выпуска я уже был в редакции. Мне предложили стажировку в Москве. Ты помнишь.

– Я помню, – отвечает она.

Её голос ровный, но подбородок чуть напряжён, как будто она держит на зубах тонкую нить и боится порвать.

– Я собирался забрать тебя с собой, – говорю я.

Елена не моргает. Тишина между нами становится плотнее. Я слышу, как в камине щёлкает полено.

– Ты обещал, – говорит она.

Не «говорил». Не «мечтал». «Обещал». Слово как гвоздь.

Я медленно киваю. Разгонять прошлое невозможно – оно всё равно ударит.

– За неделю до отъезда ко мне пришёл он, – говорю я. – Не к тебе. Ко мне. В редакцию. В кабинет к главному… как к себе домой.

У Елены на секунду подрагивает верхняя губа, будто она хотела что-то сказать и передумала.

– Он улыбался, – продолжаю я. – Точно так же, как улыбаются люди, которые уже выиграли. И сразу сказал: «Ты уедешь один. И больше к моей дочери не подойдёшь». Без крика. Без угроз в лоб.

Елена наклоняется вперёд.

– И ты… послушался? – слово выстреливает в воздух. В нём нет истерики. Есть металл.

Я поднимаю взгляд на неё.

– Он положил на стол папку, – говорю. – Там были бумаги. Копии. Фотографии. Я не всё понял сразу. Но понял главное: это про твою мать.

Елена будто не дышит. Плед на её плечах чуть сползает, и она не поправляет.

– Про маму? – голос у неё становится ниже. – Что про маму?

Я сглатываю. Во рту сухо, как будто я ел песок.

– Он сказал: «Твоя семья держится на одном замке. Я его щёлкну – и всё развалится». И добавил… – останавливаюсь, потому что язык не хочет произносить. – Добавил, что Ольгу Сергеевну в городе и так терпят. А если всплывёт то, что он притащил… её раздавят. Тебя – тоже. Университет, работа, любые двери – закроют. Не сразу. Но закроют.

Елена медленно откидывается назад. Глаза у неё становятся узкими, как при ярком свете.

– Какая прелесть, – говорит она тихо. – Он у нас всегда умел «спасать».

Я чувствую, как у меня в груди что-то толкается – не горячее, не мягкое. Рваное. Я не двигаюсь, чтобы не спугнуть эту тонкую линию её выдержки.

– Ты мог прийти ко мне, – говорит Елена. – Рассказать.

– Я хотел, – отвечаю я.

Она резко поднимает ладонь.

– Только не надо… – она отрезает фразу и сжимает пальцы в кулак, опускает руку на колени. – Не надо общих слов.

Я киваю. Слова действительно сейчас – как дешёвые монеты.

– Я пошёл к твоей матери, – говорю я. – Ночью. Я стоял у вашей двери и слушал, как у вас на кухне тикали часы. У вас всегда тикали громко. Помнишь?

Елена на секунду моргает. Взгляд уходит куда-то мимо меня – туда, где кухня, часы, старая плитка.

– Она открыла не сразу, – продолжаю я. – Смотрела на меня так, будто я принёс пожар. И я… – замолкаю, потому что хочется сказать «я понял», но я не говорю так. – Она сказала: «Максим, уходи. Тебе нельзя сюда. Он всё знает. Он не остановится».

– Мама? – Елена выдыхает. – Она знала?

Я двигаю пальцами по обивке дивана, как будто мне нужен якорь, чтобы продолжать.

– Да. Она знала. И она была… – я ищу слово, которое не будет жалким. – Она была загнана в угол.

Елена медленно поворачивает голову к огню. Свет делает её лицо бледнее. Она сидит очень ровно. Слишком ровно.

– И ты решил, что лучший выход – исчезнуть, – говорит она.

– Я решил, что лучший выход – не давать ему повода сделать это, – отвечаю я. – Он хотел, чтобы я ушёл сам. Чтобы не было войны. Чтобы не было скандала. Чтобы всё выглядело… чисто.

– Как будто я сама отказалась, – шепчет она.

Я молчу. Потому что да.

Снаружи снова гремит. Гром ближе. Дерево в доме отвечает едва заметным стоном. Я автоматически провожу языком по зубам – сухо. Пальцы на диване сжимаются.

Елена наконец смотрит на меня.

– И что было в папке? – спрашивает она. – Что он держал у себя, как поводок?

Я поднимаюсь. Ноги сразу становятся тяжелее, будто к подошвам приклеили мокрый песок. Я иду к столу у стены – он у меня в комнате, старый, ещё дедовский, с ящиками, которые заедают. Я не поворачиваюсь спиной к ней полностью: просто привычка.

– Я не хочу произносить вслух то, что может жить на бумаге, – говорю я, открывая верхний ящик. Дерево скрипит. – Но смысл один: он мог сделать из вашей семьи посмешище. И из твоей матери – мишень.

Я вытаскиваю из ящика тонкую стопку конвертов. Они перевязаны бечёвкой. Бечёвка врезается в пальцы – жёсткая, как старая верёвка.

Елена встаёт. Подходит ближе, но не настолько, чтобы касаться. Между нами остаётся воздух – узкая полоска.

– Это что? – спрашивает она.

– Это то, что я делал вместо того, чтобы жить, – отвечаю я.

Я кладу конверты на стол. Они падают мягко, почти без звука, но Елена вздрагивает так, будто услышала хлопок.

Она берёт верхний. Смотрит на обратный адрес. Потом на штамп. Потом на пометку.

Её пальцы белеют.

– «Адресат отказался принять», – читает она вслух.

Голос у неё ровный, но в конце слова «принять» появляется короткая трещина. Не плач. Не дрожь. Просто надлом в звуке.

– Я писал, – говорю я. – Первый год – часто. Потом реже. Потом… – я сглатываю. – Потом я перестал отправлять. Но не перестал писать.

Елена листает конверты один за другим. На некоторых штампы, на некоторых – ничего. На некоторых даты. Она делает это быстро, как человек, который пытается найти нож в ящике с ложками.

– Ты серьёзно сейчас хочешь сказать, что я… – она поднимает глаза. – Что я отказывалась?

– Нет, – отвечаю я. – Я серьёзно сейчас говорю, что ты ничего не знала.

Елена смотрит на конверты так, будто они могут укусить.

– Тогда кто… – она не заканчивает.

Я не помогаю ей словом. Она сама добирается.

– Он, – говорит Елена. – Он перехватывал.

Я киваю.

– Он делал это аккуратно, – говорю. – Так, чтобы ты думала, что тишина – моя. А я думал, что тишина – твоя. И это работало. Десять лет.

Елена опускает конверты на стол. Ладони у неё дрожат – едва заметно. Она прячет их в рукава рубашки, как будто ткань может удержать.

– Почему ты не пришёл лично? – спрашивает она. – В тот же день. В следующий. Через месяц.

Я выдыхаю. Воздух выходит рывком.

– Я пришёл, – говорю я. – Один раз. Через полгода. Я стоял у вашей двери и слышал, как вы смеётесь. Ты и твоя мать. И я… – замолкаю, потому что слово «понял» снова лезет. Я выталкиваю другое. – И я ушёл.

– Почему?

Я смотрю на неё. На мокрые пряди у висков, на линию ключиц, на чужую – мою – рубашку на её плечах. Я заставляю взгляд держаться в пределах лица.

– Потому что если бы ты открыла, – говорю я тихо, – я бы не ушёл второй раз. А он бы сделал то, что обещал.

Елена резко вдыхает и тут же выдыхает. Пальцы у неё в рукавах сжимаются.

– Ты выбрал за меня, – говорит она.

– Да, – отвечаю я сразу.

Её глаза расширяются. Она ожидала оправданий. Я не даю.

– Я выбрал за тебя, – повторяю. – И я не горжусь этим. Но тогда… у меня не было другого инструмента.

– Инструмента, – Елена усмехается. – Ты всё превращаешь в работу.

– Если не превращать – меня начинает трясти, – отвечаю я и тут же жалею: лишнее.

Елена делает шаг ближе. Она смотрит не на конверты, а на меня.

– Трясти от чего, Максим?

Снаружи ударяет такой гром, что стекло в окне звенит. Свет в комнате на секунду белеет, как будто кто-то включил прожектор. В воздухе – резкий запах озона, мокрой земли и дыма из камина.

Я не успеваю сделать вдох.

Тело уже внизу. Колено в пол, ладони на затылок. Плечи сжимаются к ушам. В голове – белый шум. В горле – пустота, где должен быть воздух.

Не дом. Не камин. Не чай.

Сухой воздух, горячий металл, песок на зубах. И этот звук – не гром, а что-то другое, более плоское, ближе. Слишком близко.

Я пытаюсь открыть рот – ничего. Я слышу, как сердце бьётся в висках, как будто оно там, под кожей, и сейчас выскочит.

– Максим! – голос Елены пробивается сквозь шум. – Максим, смотри на меня!

Я не могу поднять голову. Шея деревянная. Руки держат затылок, как крышку.

Её колени стукаются о пол рядом – звук глухой. Её ладони накрывают мои руки. Тёплые. Сухие. Она не дёргает, не вырывает. Просто кладёт сверху и давит так, будто ставит на место.

– Здесь, – говорит она резко. – Слышишь? Пол. Дерево. Камин. Дождь. Слышишь дождь?

Дождь есть. Он стучит по крыше. Это другой звук, другой ритм. Я цепляюсь за него, как за верёвку.

Елена поднимает мои руки – не силой, а настойчивостью. Её пальцы проскальзывают между моими, и я вдруг чувствую, какие у меня горячие ладони и как они дрожат.

– Смотри, – говорит она.

Я поднимаю голову. Свет в комнате тёплый, желтоватый. Огонь в камине живой, не взрыв. Елена рядом, слишком близко. Волосы влажные, щёки розовые после горячей воды. Глаза – тёмные от расширенных зрачков.

Она держит мои запястья. Не нежно. Уверенно. Как будто удерживает меня в настоящем.

Я делаю вдох. Воздух входит резко, царапает горло. Потом ещё один – короче. Потом третий – уже ровнее.

Елена не отпускает. Она смотрит мне прямо в лицо.

– Я здесь, – говорит она. – Мы дома.

Слово «дома» ударяет точнее, чем любые объяснения. Я снова вдыхаю. На этот раз воздух пахнет чаем и дымом, а не металлом и пылью.

Я пытаюсь выпрямиться. Колено ноет. Плечи ломит. Во рту металлический привкус.

– Не вставай резко, – говорит Елена.

– Я нормально, – хриплю я.

Она сжимает пальцы на моих запястьях.

– Не ври, – говорит она. И в этом «не ври» нет упрёка. Есть порядок.

Я сглатываю и киваю. Это всё, что сейчас получается.

Мы остаёмся на полу. Елена садится на пятки. Плед сползает с её плеч и падает на ковёр. Моя рубашка на ней выглядит слишком… правильно. Слишком интимно для того, что происходит.

Я отвожу взгляд, чтобы не застрять.

– Это часто? – спрашивает она.

Я провожу рукой по лицу. Кожа влажная – то ли пот, то ли остатки того, что меня накрыло.

– Когда громко, – отвечаю. – Когда внезапно.

– После войны? – она произносит это слово спокойно, как диагноз, без театра.

Я киваю.

Елена молчит секунду. Потом осторожно кладёт ладонь мне на затылок – туда, где я только что закрывался. Ладонь тёплая, и от этого в горле снова становится тесно.

– Ты не обязан рассказывать сейчас всё, – говорит она тихо. – Но ты обязан… – она останавливается, подбирая слова, – не закрывать дверь на меня.

Я смотрю на неё. Внутри у меня всё напряжено, как пружина, но её ладонь на затылке держит эту пружину в пределах.

– Не закрываю, – говорю я.

– Тогда не исчезай, – отвечает она. И это звучит не как просьба, а как условие.

Я киваю. Медленно. Так, чтобы это было не случайным движением, а выбором.

Мы встаём. Я опираюсь ладонью о стол, чувствуя под пальцами шероховатость дерева. Елена поднимает плед и накидывает обратно на плечи – на секунду её пальцы касаются моей руки. Касание короткое, почти бытовое, но тело отмечает его, как ожог.

Я снова сажусь на диван. Елена – в кресло, ближе к огню. Она берёт один из конвертов, не тот, что со штампом, а чистый, без отметок. Пальцы у неё на краю бумаги осторожные, как у человека, который держит чужую кожу.

– Ты их не отправлял, – говорит она.

– Не отправлял, – подтверждаю я. – Они лежали. Как доказательство самому себе, что я ещё умею складывать слова. Что я… – я запинаюсь и меняю. – Что я не совсем камень.

Елена вытаскивает из конверта лист. Бумага белая, но уже слегка пожелтевшая. Чернила – мои, узнаю по нажиму, по резким углам букв.

Она не читает вслух. Глаза бегут по строкам. По её лицу я ничего не понимаю – она умеет держать.

– Ты писал про меня, – говорит она наконец.

– Писал.

– И про маму.

– Писал.

Она кладёт лист обратно. Смотрит на меня долго.

– Скажи честно, – говорит Елена. – Когда ты понял, что письма не доходят?

– После третьего возврата, – отвечаю. – Первый год было три. Потом ещё два. Каждый раз – эта печать. И каждый раз у меня внутри… – я сжимаю пальцы в кулак. – Внутри всё скрипело. Как мокрая дверь.

Елена кивает. Её челюсть напряжена.

– А потом? – спрашивает она. – Потом ты решил, что я просто… – она не может сказать слово. – Что я выбрала без тебя.

Я смотрю на огонь. Он колышется, как живое существо.

– Мне сообщили, что у тебя свадьба, – говорю я. – Я видел фото. Ты в белом. Твоя улыбка – не моя. И я решил, что лезть туда – значит снова сделать выбор за тебя. В третий раз.

Елена дышит через нос. Медленно. Как будто считает вдохи, чтобы не сорваться на лишнее движение.

– Ты всё равно сделал, – говорит она. – Ты просто сделал иначе: ушёл и оставил меня на чужом выборе.

Я резко поднимаю взгляд.

– Я не оставлял, – выговариваю.

– Ты исчез, Максим, – она говорит тихо. – Для меня это и есть «оставил».

Слова заходят под кожу. Я сжимаю челюсть. По привычке хочется встать, начать ходить, заняться делом. Но в этот раз я остаюсь на месте.

– Да, – говорю я после паузы. – Я исчез.

Елена опускает глаза на конверты. Пальцы у неё гладят бумагу по краю – нервное движение, но очень контролируемое.

– Он украл у меня десять лет, – говорит она.

Я молчу. Потому что любые слова сейчас будут либо оправданием, либо унижением.

Снаружи ливень чуть стихает, потом снова усиливается. Капли барабанят по стеклу, как пальцы по столу. В доме тепло от камина, но воздух всё равно влажный.

Елена поднимает голову.

– Ты сказал «шантаж», – говорит она. – Он прямо сказал, что сделает?

– Прямо, – отвечаю я. – Он сказал: «Я опубликую. Я расскажу. Я подниму старое. Я сделаю так, что Ольге Сергеевне не дадут ни работы, ни воздуха. А ты поедешь в свой большой город и будешь там писать про правду. И помнить, что это ты разрушил их». Он умеет ставить слова так, чтобы они работали.

Елена тихо усмехается.

– Это он умеет.

Я смотрю на её лицо и вижу, как у неё дрожит ноздря – маленький признак того, что внутри идёт огонь.

– Ты с ним общаешься? – спрашиваю я.

– Нет, – отвечает она. – Я с ним не общаюсь. Я существую рядом. Это другое.

Я киваю. Понимаю.

Елена встаёт. Подходит к столу. Собирает конверты в одну стопку. Делает это аккуратно, как бухгалтер. Потом поворачивается ко мне.

– Ты их хранил, – говорит она.

– Да.

– И ты сейчас показываешь мне, – она чуть приподнимает подбородок. – Значит, ты готов.

– Я готов говорить, – отвечаю я. – Но я не готов, чтобы ты… – останавливаюсь. – Чтобы ты смотрела на меня вот так и думала, что я прошу снисхождения.

Елена на секунду замирает.

– Снисхождения? – повторяет она.

Я качаю головой.

– Не хочу, чтобы ты была рядом потому, что у меня трясутся руки после грома, – говорю я. – Или потому, что тебе стало меня жалко. Это… не то.

Елена подходит ближе. Останавливается так, что между нами остаётся один шаг. Пахнет от неё шампунем и камином. Влажные волосы у висков начинают высыхать, завиваются.

– Максим, – говорит она тихо. – Я здесь не из-за твоих рук.

Я смотрю на её губы. На секунду. И тут же заставляю себя поднять взгляд. Нельзя падать в эту яму прямо сейчас – мы оба ещё стоим на краю.

Елена будто читает это движение. Уголки её рта дрогнули – не улыбка, а слабый след.

– Я здесь, потому что это моё, – говорит она. – Моя жизнь. Мои десять лет. И если кто-то их украл, я хочу видеть его лицо.

Слова звучат спокойно. Но за ними – движение, которое уже не остановить.

Я медленно выдыхаю.

– Тогда тебе придётся говорить с ним, – говорю я. – Он не признаётся легко.

– Я знаю, – отвечает Елена.

Она берёт стопку писем и прижимает к груди. Бумага мнётся под её пальцами. Моя рубашка натягивается на плечах.

Елена смотрит на меня так, как смотрят на дверь перед выходом: без просьб, без сомнений.

– Я должна поговорить с отцом, – говорит она.

И в её голосе нет дрожи. Только холодная ровность, от которой у меня внутри всё собирается в одну точку.

– Он украл мои письма, – добавляет она. – Он украл у нас десять лет.

Она разворачивается к двери – не убегает, не драматизирует. Просто делает шаг, как взрослый человек, который принял решение.

А гром за окном бьёт снова, уже где-то далеко, будто мир тоже ставит подпись под её словами.

Глава 7

Елена

– Ты поедешь не одна, – говорит Максим за дверью, и ручка ванной чуть дёргается, будто он проверяет, заперто ли. – Открой.