Гроза в сердце

Мы садимся. Стол у него старый, массивный. На поверхности царапины от ножа – отец режет хлеб прямо на дереве, не признаёт доски. «Дерево терпит», – говорил он. Дерево терпит. Люди – хуже.

– Слышал? – спрашивает он.

– Что именно? – я беру чашку обеими руками. Керамика горячая, приятно жжёт кожу.

– Она вернулась, – говорит отец.

Слова падают в кухню тяжело. Как гвоздь на пол.

Я не меняюсь в лице. По крайней мере, стараюсь.

– Слышал, – отвечаю.

– Видел?

Я ставлю чашку обратно. Тихо. Не потому что аккуратный, а потому что громкий стук – лишний повод сорваться.

– Видел.

Отец откидывается на спинку стула. На секунду его плечи проседают, словно он устал держать себя ровно. Потом он снова выпрямляется.

– Ты туда не лезь, – говорит он.

– Куда – туда?

– В их дом. В их разговоры. У них свои разборки.

Я смотрю на отца. Он говорит так, будто у него в руке карта и он точно знает, где минное поле. Будто я мальчишка и могу влезть по глупости.

– Я не лезу, – говорю. – Я работаю.

– Ты всегда так говоришь, когда лезешь.

– Это не одно и то же.

Отец усмехается криво.

– Для тебя – нет. Для остальных – да.

Плечи сами напрягаются. Сжать – проще, чем ответить.

– Тебе бы лечь, – говорю я, меняя тему. – Кашель.

– Не командуй, – огрызается он. И снова кашляет, уже сильнее. Кашель сгибает его пополам на секунду, он опирается ладонью о стол. Кожа на пальцах натянута, белая.

Я встаю. Подхожу ближе, но не трогаю. Он не любит, когда его трогают. Особенно когда он слабый.

– Врач был?

– Был, – выдыхает отец, выпрямляясь. – Всё как всегда. Давление. Возраст. Не ной.

«Не ной» у него означает «не бойся». У него на всё один язык.

Я молча открываю шкафчик над раковиной. Аптечка стоит на месте. Я достаю коробку, смотрю на блистер. Таблеток осталось меньше, чем должно. Значит, пьёт. Иногда. Когда не забывает изображать железного.

Отец стоит в дверях кухни и смотрит на меня так, будто я ворую у него право быть главным.

– Всё? – спрашивает он.

– Пока да, – отвечаю.

Он молчит. Потом неожиданно говорит:

– Ты вчера где был?

Я поднимаю взгляд. Вот оно. Он не про «где». Он про «с кем» и «зачем».

– На работе. Потом… прошёлся.

– По набережной?

Я не отвожу глаза.

– Да.

Отец медленно кивает, как будто подтверждает себе какую-то догадку. И в этом кивке есть не обвинение, а усталость.

– Ты клялся, что не полезешь назад, – говорит он тихо.

Слово «клялся» режет. Потому что да. Было.

– Я не лез, – отвечаю. – Я просто… оказался там.

Отец усмехается.

– «Оказался». Случайно. – Он говорит это с таким презрением к случайностям, будто они для слабых. – Максим, случайно в это не попадают.

Я молчу. Потому что он прав. И потому что правоту отца всегда переживать сложнее, чем его злость.

Отец снова кашляет, но уже тише. Потом переводит взгляд на окно.

– Поешь, – говорит он, будто ничего не было. – Суп есть.

– Не хочу, – отвечаю.

– Всегда ты «не хочешь», – бурчит он, но в голосе нет силы. Он просто устал спорить.

Я беру куртку со спинки стула.

– Я заеду завтра, – говорю.

– Смотри, – отвечает отец. – И… – он делает паузу. Слова ему даются как камни. – Не делай по-детски.

Я останавливаюсь в прихожей. Слышу, как в кухне щёлкает крышка чайника. Как отец ставит чашку в раковину.

– Я давно не мальчик, – говорю.

– Я тоже, – отвечает он из кухни. И в этой фразе слышится то, что он не скажет прямо: «но мне страшно».

Я выхожу.

В машине воздух холодный, стекло запотело. Я завожу мотор, включаю печку. Тёплый воздух идёт не сразу – сначала пахнет пылью из старых фильтров. Этот запах напоминает палатки и мокрую форму. Я резко открываю окно, чтобы выветрить. Ветер сразу режет лицо, но лучше так.

Я еду к заливу. Не на набережную, где фонари и люди. На берег, где песок, камни и вода. Там проще дышать. Там меньше свидетелей.

Дорога узкая, асфальт местами разбит. Машина подпрыгивает на ямах. Внутри всё подпрыгивает вместе с ней – как будто тело ещё не решило, где оно находится.

Я оставляю машину у обочины и иду вниз по тропинке. Под ногами песок хрустит, мелкие камни щёлкают о подошву. Соль висит в воздухе так плотно, что язык сам делает движение – будто можно попробовать море без воды.

Берег пустой. Только чайки, да где-то далеко, у пирса, силуэт рыбака. Я выбираю место подальше, где камни плоские, как ступени. Сажусь. Камень сырой, холод быстро проходит через джинсы к коже. Хорошо. Холод помогает собрать себя в одну точку.

Волны идут лениво. Накатывают, отступают. Накатывают. Отступают. В этом ритме есть что-то успокаивающее и злое одновременно: море ничего не объясняет, оно просто делает своё.

Я смотрю на воду и ловлю себя на том, что ищу там отражение вчерашнего фонаря, той полосы света на её лице. Глупо. Вода другая. Свет другой. Но тело всё равно пытается повторить маршрут, будто от этого можно вернуться назад.

У меня в кармане снова вибрирует телефон. На этот раз я достаю сразу – не хочу, чтобы вибрация расползлась по коже, как мурашки.

«Павел».

Я отвечаю.

– Что?

– Я у тебя во дворе, – говорит он. – Ты где?

– На берегу.

– Охренеть ты умный, – Павел выдыхает. – Ладно. Я подъеду.

– Не надо.

– Надо, – отвечает он коротко. И сбрасывает.

Я смотрю на телефон, будто он сейчас объяснит, почему люди так любят лезть туда, где их не просят. Потом убираю.

Через десять минут я слышу шаги по камням. Павел всегда идёт так, будто земля ему должна – уверенно, громко, без извинений. Он садится рядом, не слишком близко, но и не делая вид, что мы чужие.

– Ты как? – спрашивает он, глядя на воду.

– Как обычно, – отвечаю.

– Не гони, – Павел бросает камешек в море. Камешек делает маленький всплеск. – Вчера было «обычно»?

Я молчу. Молчание тянется, как мокрая верёвка. Павел ждёт. Он умеет ждать, когда хочет.

– Видел её, – говорю я наконец. Это не вопрос. Это факт, который я выплёвываю, чтобы он не сидел внутри.

Павел кивает, будто подтверждает то, что и так знал.

– Она… изменилась?

Я коротко усмехаюсь.

– Ты спрашиваешь так, будто она машина после ремонта.

– Я спрашиваю так, чтобы ты ответил, – спокойно говорит Павел.

Я смотрю на воду. В горле снова появляется сухость, как после той доски.

– Похудела, – говорю я. – Идёт ровно. Как будто держит себя за нитку изнутри.

Павел молчит. Потом говорит:

– Развелась, говорят.

Я резко поворачиваю голову. Павел замечает и поднимает бровь.

– Спокойно. Это город. Тут «говорят».

Я отворачиваюсь обратно. Камень под ладонью холодный, мокрый. Я сжимаю пальцы, чтобы не дрожали.

– И что? – спрашиваю.

– Ничего, – Павел пожимает плечом. – Просто… если ты решил делать вид, что тебе всё равно, то тебе придётся делать это аккуратно. Потому что видно.

– Что видно?

Павел смотрит на меня прямо. Впервые за сегодня на меня смотрят так, будто видят не роль.

– Что тебя вчера выбило, – говорит он. – И сегодня тоже.

Я медленно выдыхаю. Воздух выходит рвано. Я заставляю себя сделать второй выдох, чтобы не застрять на первом.

– Меня не выбивает, – отвечаю я, но голос уже не звучит уверенно.

Павел качает головой.

– У тебя руки… – он кивает на мои пальцы. – Смотри.

Я опускаю взгляд. На коже у большого пальца красная полоса – я сам её натёр, когда сжимал термос. Мелочь. Но Павел заметил.

– Это работа, – говорю я.

– Это ты, – отвечает Павел. – Ладно. Я не психолог и не буду умничать. Скажу проще: если сорвёшься – приеду и настучу по башке. По-дружески.

Я усмехаюсь. На секунду становится легче. Не потому что смешно. Потому что в этой угрозе есть опора.

– Я не сорвусь, – говорю.

Павел кивает, будто принимает. Потом, как бы между прочим, добавляет:

– Она у матери. Сегодня вечером, скорее всего, выйдет в город. Мать её боится, но удержать не сможет.

Я смотрю на него.

– Зачем ты мне это говоришь?

– Потому что ты всё равно узнаешь, – отвечает Павел. И это слово – чужое, но точное. Как нож, который кладут на стол, чтобы не прятать.

Я молчу. Ветер приносит запах дыма – кто-то топит печь. Запах цепляется за ноздри, и на секунду внутри снова шевелится то, что я держу в коробке с надписью «не трогать».

– Максим, – Павел говорит тише. – Ты же не собираешься снова исчезнуть?

Я медленно поворачиваю голову.

– Исчезнуть? – повторяю я.

Павел смотрит на меня внимательно, но без вызова.

– Ты умеешь так делать, – говорит он. – Раз – и тебя нет. Никто не успел даже спросить.

Плечи сами напрягаются. Как будто готовятся к удару.

– Я не исчезаю, – говорю я. – Я просто… ухожу.

– Разницы нет, – отвечает Павел.

Море шумит, как чужой разговор за стеной.

Я беру камешек, кручу между пальцами. Камешек гладкий, мокрый. Я бросаю его в воду. Он тонет сразу, без красивых кругов.

– Десять лет назад я ушёл, – говорю я, и слова выходят тяжело, будто цепляются за зубы. – И это было правильно.

Павел не перебивает. Только ждёт.

– Если бы я остался, – продолжаю я, – всё было бы хуже.

Я не говорю «почему». Нельзя. Рано. Да и не хочу произносить вслух то, что и так режет.

Павел кивает.

– А сейчас?

Я смотрю на воду. Волна накатывает, касается камней, шипит, отступает. На камнях остаётся мокрая линия. Метка.

– А сейчас я не знаю, – отвечаю я. И это правда.

Павел выдыхает и встаёт.

– Ладно. Я сказал, что хотел. – Он хлопает себя по карманам, ищет ключи. – Ты к отцу заезжал?

– Заезжал.

– Он как?

– Держится, – говорю я. И сам слышу, как это слово начинает надоедать. «Держится» – как будто у нас в городе все только этим и занимаются: держатся за воздух.

Павел кивает.

– Я поеду. Если что – звони.

Я смотрю на него. На этого чужого, шумного, который почему-то оказался рядом.

– Если что, ты и так приедешь, – говорю я.

Павел усмехается.

– Вот это уже похоже на тебя.

Он уходит по камням, и шаги его постепенно растворяются в шуме моря.

Я остаюсь сидеть. Холод пробирается выше, к пояснице. Кожа под джинсами будто становится тоньше. Я встаю, растираю ладонями бёдра, чтобы вернуть кровь.

В голове снова всплывает вчерашний свет фонаря и её взгляд – короткий, прямой. В нём не было просьбы. Не было злости. Было что-то другое: как если бы человек держал дверь изнутри и вдруг услышал, что снаружи тоже кто-то держит.

Я иду к машине. Дорога вверх тяжёлая, ноги вязнут в песке. Воздух солёный, влажный, будто язык касается моря каждый раз, когда дышишь.

Я сажусь за руль, но не завожу сразу. Сижу, слушаю, как остывает двигатель. Как где-то вдалеке лает собака. Как город живёт своей пятницей.

Я клялся себе, что не вернусь в её жизнь. Что не буду стоять рядом. Что не дам себе права снова смотреть так, будто это имеет значение.

Вчера я нарушил.

И теперь расплачиваться придётся не словами и не обещаниями – дыханием и нервами. Потому что в этот раз исчезнуть «по-умному» не получится: город слишком маленький, а она – слишком близко.

Глава 3

Елена

– Ты где? – Марина говорит так, будто я не в родном городе, а в осаждённой крепости.

– У матери. Дышу морским воздухом, – отвечаю я и зажимаю телефон между плечом и ухом, чтобы застегнуть браслет часов.

– Ага. И как твой «морской воздух»? С привкусом прошлого?

– Марин, – я стучу пальцем по циферблату. – Дай мне хотя бы до завтра не быть героиней твоего внутреннего сериала.

– Поздно. Уже пишут.

– Кто?

– Все. – Она фыркает. – Мне вчера скинули сторис: «ветрова вернулась». Ты звезда районного масштаба.

– Я всегда подозревала, что у меня талант. Просто он был скрытый.

– Лен… – Марина не смеётся. – Ты его видела?

Я застёгиваю браслет до конца. Металл впивается в кожу, оставляя тонкую вмятину.

– Я жива, – говорю я вместо ответа.

– Это не ответ.

– Это лучший из тех, что у меня есть.

Марина молчит секунду, и я слышу, как у неё в трубке хлопает дверь лифта.

– Я могу приехать, – говорит она наконец. – Прямо сегодня.

– Не надо, – отвечаю быстро. – Я разберусь.

– Ты так говоришь, когда собираешься разбираться одна об стену.

– Неправда. Иногда я выбираю стену помягче.

– Лен, – Марина тяжело выдыхает. – Я серьёзно.

– Я тоже. Не приезжай пока. Мне нужно… – слово зависает, и я срезаю его, как лишнюю нитку. – Мне нужно устроиться. Работу настроить. И перестать дергаться от каждого звука в подъезде.

– Ну вот, началось, – Марина цокает. – Значит, дергаешься.

– Я просто не люблю сюрпризы.

– Ага. Особенно если у сюрприза серые глаза.

– Марина.

– Ладно. – Она слышно глотает. – Скажи другое. Твоя мать в курсе?

– В курсе чего именно? Что я приехала? Да. Она даже яблоки привезла, как будто я не человек, а авитаминоз.

– Не про яблоки.

Я смотрю на свою руку с браслетом. Вмятина уже белеет, как нитка под кожей.

– В курсе, – говорю. – И очень старается быть… полезной.

– Это опасно, – Марина усмехается без смеха. – Когда взрослые женщины стараются быть полезными, где-то рядом обычно лежит мина.

– Я поговорю с ней.

– Поговори. И не молчи, слышишь? Не делай вид, что у тебя всё в порядке, потому что ты умеешь это лучше всех.

Я закрываю глаза на секунду. Пальцы сами находят на запястье пульс – стучит чаще, чем надо.

– Я напишу, – говорю я. – Как только что-то будет.

– Не «что-то», а ты, – поправляет Марина. – Ты. Поняла?

– Приняла к сведению, – отвечаю я и сбрасываю звонок прежде, чем она успевает добавить ещё одну скобку из заботы.

На кухне у мамы пахнет поджаренным хлебом. Она не умеет жить без запахов – ей нужно, чтобы дом «работал». Чайник свистит, крышка кастрюли дребезжит. Я прохожу мимо и беру кружку, не спрашивая. Мы с мамой умеем изображать нормальность бытовыми движениями.

– Ты куда? – спрашивает она, не оборачиваясь.

– В библиотеку, – говорю я. – Мне нужно место, где люди не задают вопросов, если ты сидишь с ноутбуком два часа.

Мама ставит тарелку на стол. Хлопок громче, чем должен быть.

– Там будет… – она замедляет, и я вижу в профиль, как у неё напрягается подбородок. – Там будет много людей.

– Я заметила, – отвечаю. – Тут вообще много людей. Для города, который всю жизнь делает вид, что ему никто не нужен.

– Лена, – мама поворачивается, вытирает руки о полотенце. – Может, не сегодня?

– А когда? – я поднимаю бровь. – Когда ты составишь мне график безопасных прогулок?

– Я не это имела в виду.

– Тогда говори прямо, – я ставлю кружку на стол и наклоняюсь к ней чуть ближе. – Ты же любишь, когда всё «по-правильному». Давай. Где в этом городе теперь нельзя ходить?

Мама смотрит на меня так, будто я сейчас залезу в шкаф и вытащу из него все старые скелеты, аккуратно сложенные в коробки.

– Ты всегда так… – начинает она.

– С острыми углами, да. Я помню.

– Я просто не хочу, чтобы ты… столкнулась.

Слово «столкнулась» у неё выходит так, будто я могу разбиться о человека, как о стекло.

– Ты уже сказала, что он здесь, – отвечаю. – Этого было достаточно.

Мама опускает взгляд на полотенце, мнёт ткань, пока белое не становится серым от её пальцев.

– Я не знала, что ты увидишь его так быстро.

– Я тоже не знала, – говорю я. И это единственная честность, которую я ей сейчас даю.

Она поднимает глаза.

– Ты… ты как?

Я усмехаюсь, потому что иначе придётся отвечать.

– Жива. У меня теперь новая ачивка: «выдержала один взгляд и не умерла».

– Лена…

– Мам. – Я впервые за утро говорю это слово мягче. Не потому что мне легко. Потому что у неё уже дрожит нижняя губа, а она пытается сделать вид, что это просто тень. – Я схожу в библиотеку. Потом вернусь. И мы спокойно поговорим.

– О чём? – мама спрашивает тихо.

Я беру рюкзак, проверяю ключи.

– О том, что ты знала, – говорю я. – И о том, почему ты решила, что мне не надо знать.

Мама остаётся стоять у стола, как у границы. Я вижу, как у неё в руке смят уголок полотенца – белый квадрат превращён в комок. Она не отвечает. И это тоже ответ.

На улице прохладно. Ветер тянет с моря солью, цепляется за волосы, лезет под шарф. Я иду быстрее, чтобы не дать себе замедлиться у каждого знакомого угла. Здесь всё знакомое. Даже новые вывески на старых стенах.

У магазина на перекрёстке меня приветствуют взглядом две женщины. Одна притворяется, что смотрит на яблоки в ящике, другая открыто смотрит на меня. Их глаза – как клей: прилипают, пока ты не дёрнешься.

– Здрасьте, Ольга Сергеевна, – говорю я одной из них. Не потому что хочу быть вежливой. Потому что если назвать человека по имени, он чуть меньше похож на толпу.

– Леночка! – она тут же расплывается в улыбке. – Вернулась, значит. Как в городе-то нашем?

– Дышится, – отвечаю я. – А вам как?

– Ой, да всё по-старому, – она взмахивает рукой. – Только события начались! Фестиваль на выходных, представляешь? А у нас кто всё это… – она замедляет, смотрит на меня чуть внимательнее. – Да ладно, сама узнаешь.

Я киваю и ухожу, пока она не успела «уточнить», почему я одна и где мой муж. Люди в маленьких городах обожают втыкать пальцы в чужие пустоты. Им кажется, что так они закрывают свои.

Библиотека стоит на той же улице, где и раньше. Светлое здание, большие окна, ступени, которые в дождь становятся катком. Я поднимаюсь, толкаю дверь.

Внутри пахнет бумагой и отоплением, которое работает как хочет. Тишина здесь не пустая – она шуршит страницами, шепчет шагами, кашляет где-то в дальнем зале.

– О, Елена Ветрова, – слышу я голос, который не может быть тихим по определению.

Павел.

Он стоит у стойки выдачи, в гражданском, но всё равно выглядит так, будто сейчас достанет удостоверение из кармана и потребует объяснений. В руках у него стопка книг – странный аксессуар для местного полицейского, но Павел умеет притворяться культурным.

– Паша, – говорю я. – Ты теперь и тут?

– Я везде, – он улыбается, и улыбка у него наглая, но не злая. – Как устроилась?

– Как человек, которого поселили в музей собственного детства.

– Сильно, – Павел присвистывает. – Я думал, ты сюда только погулять приехала.

– Я тоже так думала. Но жизнь любит сюрпризы.

Он смотрит на меня чуть внимательнее, будто ловит, не дрогнет ли у меня лицо.

– Ты на фестиваль пойдёшь?

– На какой? – спрашиваю я, хотя уже слышала про «события».

– В субботу. В парке. Музыка, еда, ярмарка. Весь город там будет, – Павел делает жест рукой, охватывая пространство как доказательство. – Тебя там тоже хотят увидеть. Живьём.

– Какая честь, – говорю я. – Я даже не успела подготовить речь.

– Не надо речи, – он склоняет голову. – Просто приходи.

Я поджимаю губы. Пальцы сами находят край ремня рюкзака и сжимают. Ткань грубеет под ногтями.

– Я подумаю, – отвечаю я.

– Ты так говоришь, когда уже решила «нет», – Павел качает головой. – Ладно. Не давлю. Я вообще сегодня по делу.

– Представляешь, я тоже, – говорю я и прохожу мимо него к залу с компьютерами.

Я сажусь за стол, достаю ноутбук. Экран холодный, гладкий. Стабильность в пластике. Я подключаюсь к вайфаю, открываю рабочую почту. Пальцы бегают по клавиатуре быстро – слишком быстро, как будто если ускориться, то мысли не успеют догнать.

Через пятнадцать минут замечаю, что читаю одно и то же письмо третий раз и не понимаю ни слова. Буквы расплываются. Внутри головы скрипит что-то сухое, как старые двери.

– Лен.

Голос рядом – другой. Ни Павел, ни библиотекарь.

Я поднимаю глаза.

Анна Степановна.

Она стоит в коридоре между стеллажами, маленькая, плотная, в тёплой шали, как в коконе. У неё лицо из тех, что не умеют быть нейтральными: морщины складываются в живую карту, и на этой карте всегда видно, где человек улыбается, где сердится, где молчит.

Она не спрашивает, можно ли подойти. Она подходит. В этом тоже её право – не официальное, а человеческое.

– Господи… – выдыхает она и берёт меня за руки. Ладони у неё сухие, тёплые, пахнут травами и чем-то сладким – выпечкой или мёдом. – Ты выросла.

– Мне тридцать, Анна Степановна, – говорю я и неожиданно слышу, как голос становится тоньше. – Тут уже поздно «выросла».

– Для меня ты всё равно девчонка, – она кивает, как приговор. – Идём.

– Куда? – я пытаюсь пошутить. – В плен?

– В обнимку, – она отвечает без улыбки и тянет меня к себе.

Я не успеваю отступить. И не успеваю придумать, почему нельзя.

Её объятие плотное, крепкое. Не нежное, а настоящие объятия человека, который не боится давить. Шаль царапает щёку, пахнет сушёной мятой. У меня в груди что-то дрожит и расправляется одновременно, как бумага, которую долго держали в кулаке.

Я стою, руки сначала висят, потом сами обнимают её за плечи. Пальцы цепляются за шерсть шали. Под горлом становится тесно, будто туда кто-то положил камешек.

– Я думала, ты не приедешь, – говорит Анна Степановна мне в воротник. – Я думала, так и уедешь по чужим городам, будто тут тебя не было.

– Я… – у меня голос цепляется за этот камешек. Я выравниваю. – У меня было много работы.

– Работа, – она отстраняется и смотрит на меня прямо. – Всё у вас работа. А жить когда?

Я глотаю воздух. Он в библиотеке сухой, бумажный. Губы почему-то становятся холодными.

– Вы как? – спрашиваю я, потому что мне нужно сменить тему, иначе я начну выглядеть так, как не хочу.

– Я-то? – она фыркает. – Я, слава богу, ещё могу тебя обнимать. Значит, нормально.

Я улыбаюсь. Получается криво.

– Максим знает, что вы здесь? – спрашивает она, и это «Максим» у неё в голосе не как имя, а как часть погоды. Как «ветер» или «море».

Я на секунду задерживаю дыхание, но быстро притворяюсь, что просто моргнула.

– Вчера на набережной… мы… – я не заканчиваю.

Анна Степановна кивает. Ей не нужны детали. Она всегда знала больше, чем говорили вслух.

– Он тебя видел, – говорит она спокойно. – И ты его.

– Город маленький, – отвечаю я. – Тут все всех видят.

– Это да, – она берёт меня под локоть, как будто я сейчас уплыву между стеллажами. – Слушай, я тут пришла за книгами, а сама думаю: вдруг ты появишься. И появилась. Идём. Чаю тебе налью у себя на террасе. Печенье есть.

– Спасибо, – говорю я. – Но мне надо поработать.

– Поработаешь, – отрезает она так, что спорить не хочется. – Ты в библиотеке. Куда твоя работа денется?

Я открываю рот, чтобы сказать «у меня дедлайны», но понимаю, что дедлайны в маленьком городе звучат как ругательство.

– Я на полчаса, – сдаюсь я.

– Вот и умница, – она кивает и отпускает мой локоть, будто мы подписали контракт.

Пока мы идём к выходу, Павел догоняет нас у дверей.

– Анна Степановна, – он улыбается, как школьник перед строгой учительницей. – Добрый день.

– Добрый, – она смотрит на него оценивающе. – Ты опять тут болтаешь? Работай, Павлик. В городе порядок сам себя не наведёт.

Павел смеётся.

– Я и работаю. Вот, культурой занимаюсь.

– Культурой он занимается, – Анна Степановна фыркает и, уже на улице, наклоняется ко мне. – Хороший парень. Я бы даже сказала – удобный.

– Это комплимент? – шепчу я.

– Это предупреждение, – она отвечает тем же шёпотом и идёт дальше, как будто ничего не сказала.

Мы расходимся на перекрёстке: Анна Степановна к себе, а я – обратно к дому матери, потому что полчаса – это полчаса, и я уже дала слово. Слово – штука опасная. Особенно в городе, где всё держится на словах.

У продуктового магазина я замедляюсь. Люди выходят и заходят, здороваются, переговариваются. Витрина отражает меня: волосы собраны, лицо собранное. Если смотреть только на отражение, можно поверить, что я всё контролирую.

– Елена.

Голос сзади – низкий, без нажима. Не Павел. И не из прошлого с хриплым смехом на кухне.

Я поворачиваюсь.

Максим стоит у стены магазина, рядом с коробками. На нём простая куртка, руки в карманах. Плечи шире, чем я помню, или это я стала меньше. На брови – та же полоска шрама, будто кто-то провёл по коже тонким лезвием и оставил отметку навсегда.

Он не подходит ближе. И это делает всё хуже, чем если бы он подошёл. Расстояние оставляет место для воздуха – а воздух сейчас режет.

– Максим, – говорю я. Слово выходит сухим.

– Ты в порядке? – спрашивает он.

Вопрос простой. Слишком. Я чувствую, как язык становится тяжёлым, будто я его на соль положила.

– Я стою на ногах, – отвечаю я. – В нашем городе это уже считается успехом.