Гроза в сердце

– Нет, – отвечаю я, не глядя в зеркало. Вода в раковине ещё тёплая, пальцы скользят по мылу. – Я поеду одна.

– Лена. Открой.

– Максим, не дави.

Тишина снаружи короткая. Потом его голос становится ниже, суше:

– Тогда скажи куда. И во сколько вернёшься.

– Я не буду отчитываться.

– Это не отчёт. Это безопасность.

Я открываю дверь. Он стоит в коридоре босиком, в футболке, с полотенцем на плече. Волосы ещё влажные, в руке – кружка. От него пахнет кофе и дымом, будто ночь не закончилась, просто стала светлее.

– Ты сейчас поедешь к матери, – говорит он, не спрашивая. – И будешь говорить с отцом по телефону. Я рядом.

– Ты останешься здесь, – отвечаю я. – И не будешь «рядом».

Он прищуривается. Взгляд у него цепкий – не на лицо, глубже, будто ищет дырку в стене.

– Я могу хотя бы довезти.

– Не надо.

– Ты упрямая.

– Это называется «взрослая».

Максим делает шаг ближе и останавливается. Ближе – и уже нельзя будет делать вид, что мы просто разговариваем.

– Это твоя битва, – говорит он, повторяя мои слова почти точно. – Понял. Но если что-то пойдёт не так…

– Я позвоню, – перебиваю я.

Он молчит секунду, потом кивает – медленно, словно соглашается не со мной, а с тем, что иначе не будет.

– Оставь ключи, – говорит он. – Я закрою дверь.

Я бросаю ключи на тумбочку. Металл звякает. Слишком громко для утра.

Улица после ночной грозы выглядит отмытой и уставшей. Лужи стоят в выбоинах, как чёрные зеркала. Мокрые ветки липнут к асфальту. Воздух пахнет морем и мокрым железом – не свежестью, а следом.

Я иду быстро. На мне ещё вчерашняя одежда – Максим дал мне высохший джемпер и мои джинсы, а пальто уже почти сухое, только подкладка холодит спину. Шарф я затянула туго, как ошейник: пусть держит горло.

Город просыпается неохотно. Где-то хлопает подъездная дверь, где-то стучит ведро о бетон, кто-то ругается на собаку. В окнах – лица, которые не обязательно смотрят, но я всё равно чувствую их так, будто взгляд на затылке.

Мамин дом – тот же. Панельная коробка с облупившейся краской на перилах. Подъезд пахнет кошками и хлоркой, как всегда. Лампочка мигает на втором пролёте – тоже как всегда.

Я поднимаюсь на свой этаж и останавливаюсь перед дверью. Рука тянется к звонку и зависает на миллиметр. Пальцы не дрожат. Они просто тяжёлые, как свинец.

Я нажимаю.

Шаги внутри – быстрые. Мама открывает почти сразу. На ней халат, волосы собраны в пучок, на лице – тот самый «домашний порядок», который она умеет натягивать, как скатерть на стол.

– Ты рано, – говорит она и смотрит за моё плечо, в коридор.

– Я одна, – отвечаю я.

Её глаза на секунду сужаются, потом она отступает назад, пропуская.

– Проходи. Я как раз… – она кивает на кухню. – Чайник поставила.

Я снимаю обувь, аккуратно ставлю её рядом с тумбой. Бытовая точность раздражает – будто я пришла не разбирать жизнь, а просто за солью.

На кухне тепло. На плите действительно кипит чайник. На столе – тарелка с сырниками, сметана, баночка варенья. Мама уже всё разложила, как перед экзаменом: вот доказательство, что у нас обычное утро.

– Садись, – говорит она.

Я сажусь. Стул скрипит. Скрип почему-то цепляет нерв, будто кто-то ногтем по стеклу.

Мама разливает чай. Руки у неё точные, но слишком аккуратные. Как у человека, который боится пролить не чай – себя.

– Ты… – она начинает и сразу меняет. – Ты где ночевала?

– Не важно, – отвечаю я.

– Важно, – мама ставит чашку передо мной. – Лен, ты…

– Мама, – я кладу ладонь на стол. Дерево под пальцами тёплое, знакомое. – Давай без разминки.

Она замирает. Пальцы на чайнике белеют, будто она сжимает не ручку, а горло.

– Хорошо, – говорит она тихо. – Говори.

Я смотрю на сырники. Они идеальные. Золотистые, круглые. И в этом идеальном круге мне хочется увидеть трещину – любую, лишь бы правда была не такой ровной.

– Ты знала, – говорю я. Не вопрос. Фраза, которая уже стоит на ногах.

Мама не отводит взгляд, но моргает чаще.

– О чём? – пытается она.

– О письмах, – отвечаю я. – О том, что они не доходили. О том, что он… – я не называю имя. У него и так слишком много власти. – Отец перехватывал.

Мама двигается, будто хочет встать, и тут же садится обратно. Стул скрипит снова, на этот раз громче. Её пальцы находят край скатерти и начинают его мять.

– Откуда ты… – она замолкает.

– От Максима, – говорю я.

На имени она вздрагивает, будто её укололи.

– Ты у него была, – выдыхает мама.

– Не уходи в сторону, – говорю я.

Мама смотрит на меня, и у неё в глазах появляется то, что редко: не контроль, не забота, а усталость. Старшая усталость человека, который десять лет держал крышку на кастрюле и изображал, что не слышит кипения.

– Да, – говорит она наконец. – Я знала.

Слово короткое. В нём нет оправданий. В нём есть капитуляция.

У меня в груди что-то щёлкает, как замок. И тут же становится холодно – не снаружи, внутри, под рёбрами.

– Когда? – спрашиваю я.

– Тогда, – мама сглатывает. – В тот год. Когда вы… разошлись.

– То есть ты смотрела мне в глаза, – говорю я медленно, – и каждый раз, когда я спрашивала «почему он молчит», ты…

– Я не знала, что он писал так много, – перебивает мама. – Я думала… я думала, что ты уже сама… что ты…

Она не может произнести «перестала ждать». Я и так слышу.

– Ты думала, – повторяю я. – Ты думала. Отличный принцип. На нём можно построить дом. Только жить в нём не получится.

Мама закрывает глаза на секунду, будто ярко.

– Он шантажировал нас, Лена, – говорит она. – Твоего отца… нельзя было…

– «Нельзя было», – повторяю я и чувствую, как губы растягиваются в улыбку. Улыбка странная – будто лицо не моё, а маска треснула. – Слышишь, как красиво? Нельзя было. Он же мужчина. Он же отец. Он же знает лучше.

– Не так, – мама качает головой. – Ты не понимаешь…

– Я понимаю достаточно, – перебиваю я. – Он украл мои письма. Он украл моё решение. И ты ему помогла.

Мама резко поднимает руки, словно хочет защититься от удара.

– Я хотела уберечь тебя!

Слова вылетают громче, чем кухня может выдержать. Чайник на плите свистит, будто подхватив тему.

Я наклоняюсь вперёд и выключаю газ. Ровным движением. Не потому что чайник мешает. Потому что если сейчас оставить свист, он станет оправданием – «мы просто устали, просто шумно».

– Уберечь, – говорю я и снова улыбаюсь. Улыбка остаётся на лице, но внутри ничего мягкого. – От чего? От того, что я сама выбираю?

– От позора, – выдыхает мама. – От того, как люди здесь умеют…

– Люди здесь умеют всё, – говорю я. – Особенно, когда им дают повод. Вы дали.

Мама открывает рот, закрывает. Пальцы на скатерти уже скомкали угол так, что ткань стала серой.

– Он сказал, что расскажет про меня, – говорит она наконец. – Про то, что было раньше. Про… – она спотыкается. – Про то, что мне пришлось…

Она замолкает. И в этом молчании я слышу не тайну, а привычку: у мамы всё, что может испортить фасад, превращается в «не будем».

– И ты решила, что меня надо привязать к «правильному» будущему, – говорю я. – Без права на прошлое.

– Ты была молодая, – мама почти шепчет. – Ты могла уехать, построить жизнь…

– Я уехала, – отвечаю я. – Построила. Только без фундамента.

Мама смотрит на меня так, будто впервые видит. И это, кажется, правда: она десять лет видела «дочку, которая справилась». А сейчас перед ней кто-то другой – человек, который больше не согласен быть удобным.

– Ты могла прийти ко мне, – говорю я. – Сказать: «Лена, он вот это делает». Мы бы… – я резко обрываю фразу. Никаких «мы бы». Мы ничего не сделали. Мы все были разными людьми. Но я всё равно хочу, чтобы она услышала масштаб. – Ты могла хотя бы не лгать.

– Я не лгала, – мама дергается. – Я просто…

– Ты просто молчала, – заканчиваю я. – Это тоже действие. Иногда самое подлое.

Мама встаёт. Чашка дрожит в её руке, чай проливается на блюдце. Капля падает на скатерть и расползается тёмным пятном.

– Не говори так, – говорит она, и голос у неё ломается на стыке. – Я твоя мать.

– А я твоя дочь, – отвечаю я. – Не твоя вещь.

В кухне становится тесно. Воздух будто густеет. Я слышу, как сосед сверху двигает стул, как где-то в подъезде хлопает дверь. Мир живёт как обычно, и от этого хочется ударить кулаком в стену – чтобы он хотя бы на секунду заметил, что у меня внутри перестройка.

Мама тянется ко мне.

– Ты не понимаешь, что твой отец… – начинает она.

– Не надо защищать его, – говорю я. – Не сейчас. Не после того, как ты призналась.

Мама замирает. И в этой паузе я понимаю, что дальше – либо я уйду, либо меня снова втянут в её круг «давай тихо».

Я отодвигаю стул. Он скребёт по полу. Скрежет режет уши, но мне нравится: хоть что-то звучит честно.

– Куда ты? – мама кидается за мной взглядом, как за вещью, которую уносят.

– Собирать вещи, – говорю я.

– Зачем? – в её голосе уже паника, но паника у мамы тоже аккуратная: она старается держать лицо.

– Потому что я не останусь тут, будто ничего не было, – отвечаю я. – Будто вы просто забыли купить хлеб.