Пламя свободных

– Много где? – возмутилась Талани, – Он же прошел мир от края до края! И почему ты сразу не сказал, что Брим и есть Кхиди?

Всю свою жизнь Коу называл старика просто Брим, и поэтому просто пожал плечами. Задумавшись на секунду о грандиозности всех походов Орма Тели, юноша задумался и об историях Брима. Эта парочка, Одноглазый Кхиди и Бесстрашный Тели, обошла не только все три континента, но и побывала на островах Скола, а затем написала большинство известных карт и справочников. Возможно ли такое, что их ковчег сейчас едет по той самой тропе, которую когда-то проложил Брим?

– А как ковчег-то без тебя едет? – встревожился Коу.

Талани безответственно улыбнулась:

– Ящеры самостоятельные – не потеряемся.

Она сделала маленький шаг в сторону лестницы:

– Они вообще очень умные и ни за что не свернут с намеченного пути.

Сапожок коснулся ступеней:

– И не выведут нас на какое-нибудь неизвестное плато…

Уже на полпути вниз Талани развернулась. Ее глаза вновь показались над уровнем перил:

– Погонщики зовут на погонный совет, убегаю! Не болей, креветка!

Несколько спокойных шагов превратились в топот. Перед тяжелым дверным хлопком снизу донеслись свистящие вопросы Баруза. Через полминуты ковчег резко дернулся влево, накренился, едва не свалился набок и почти что сбросил Коу с лестницы. Только когда все успокоилось, юноша наконец-то начал долгий и мучительный подъем на крышу.

Люк замело, поэтому, когда он дернулся и заскрипел, меж креплений вниз посыпался песок. Взбираться одной здоровой рукой оказалось тем еще приключением, даже блуждать с веревкой во время бури было проще. Коу вытянул себя наверх и мешком закатился на пыльную крышу. Холодные пальцы ветра нырнули в волосы и потрепали его по голове. Если здесь и прятались духи стихий, то сегодня они благосклонны к юноше.

Ковчег ступил в широкую черную тень, растянувшуюся на многие километры. Темной дорогой она лежала поперек долины, разрубив ее на засушливый пролесок и холмы желтой травы. Запрокинув голову и зажмурившись, Коу взглянул на то, что поначалу принял за горный пик. Затем сердце его остановилось от понимания того, что же отбрасывало гигантскую тень.

Горизонт разрубил вертикальной линией меч. Даже с такого расстояния он был больше всего на свете, что только видел Коу. Черенок обхватили белоснежные пальцы-облака, обтекая монструозное орудие. Гигантское навершие смотровой башней возвышалось над всем миром. На ровном прямоугольнике гарды хватило бы места для нескольких домов. Клинок сужался до горизонта, пронзая горы, как тело врага.

– Ух… – Коу замер и выдохнул восхищение неописуемым во всех деталях пейзажем.

Ковчег растворился крошечным муравьем в тени великанского меча. Рядом, вдоль дороги, шла Бруна, закинув копье на плечо. Она громко рассмеялась, заметив окаменевшего от восторга юношу.

– «Разрубающий твердь», – с гордостью заявила браннша, – Меч великого мудреца Химельсварда.

– Это настоящий меч?

Коу прильнул к бортику на крыше и свесился настолько, насколько позволило обуявшее его любопытство. Ковчег подскочил на кочке, и юноша вцепился в поручень еще крепче, но продолжил внимать Бруне.

– Конечно, настоящий, ушастик, – хмыкнула женщина, поглаживая металлический шарик на переносице. – Ты выглядишь смышленым, но задаешь такие глупые вопросы! Позор, раз не слышал этих историй!

Коу много знал о стихиях и духах, о моровом поветрии и историях своего народа. Но браннов он увидел если не в первый, то в третий раз за всю свою жизнь. Немного стыдливо юноша помотал головой.

– Ай, бестолочь! – осуждающе прорычала Бруна, а затем широко улыбнулась и засмеялась не менее громогласно. – Невежество – это тоже происки мрака! Слезай оттуда-ва и дай ногам силу, раз уж на одну руку ты слаб.

Обидно было спускаться с крыши после такого трудного подъема. Немного помешкав, Коу все же решился на спуск, взглянув на «Разрубающего Твердь». Дорога стала извилистой, и колеса принялись танцевать на валунах и ямах, что лишний раз подталкивало Коу быстрее разобраться с лестницами. Наконец-то он вывалился наружу, спрыгнув с подножки.

– И как Химель держал такой огромный меч?

Бруна отвесила юнцу подзатыльник и, грозно сверкнув глазами, поправила его:

– Химельсвард! Уважение – это лекарство против невежества. Если ты имеешь дело со стихиями, значит, должен владеть и медициной. Иногда травы не помогают, но слово!

– Ладно-ладно, – почесал затылок Коу, в уме проговаривая полное имя, – уважение невежеству, я понял. Так что там насчет меча?

– Химельсвард считается одним из наших великих мудрецов. Вы поклоняетесь духам и стихиям, мы же – нашим предкам.

Бруна закрыла глаза и сделала глубокий вдох, щупальцы на ее лице зашевелились, уползая ближе к шее, высвобождая из скользких объятий глаза.

– Так мы противимся поветрию, следуя мудростям. Нет вреда от чужой культуры, ушастый.

– Меня зовут Коу, – со стеснением, но поправил Бруну юноша. – Уважение, да?

Бруна хмуро посмотрела на него и коснулась клыка кончиком языка. И вновь суровое лицо воительницы исказилось добродушной улыбкой. Она снисходительно кивнула головой и перевела взгляд на гигантский меч.

– Химельсвард сражался с титанами морудов, которые вскарабкались из черных недр мира на поверхность. Но и Химельсвард, старший сын Всеотца, не был крохой, пускай и уступал титанам на тройку голов и две бороды. Все же сил мудрецу хватало, да и отступать было некуда. То были поединки за жизнь и личные убеждения, Коу, а не за чужие амбиции. Поэтому Химельсвард и сокрушил всех пятидесяти двух титанов, а в последнего, самого сильного, вонзил свой меч. Разрубающий Твердь стал не только указателем, но и символом. Мудрец сложил оружие, но остался ориентиром для тех, кто не собирается сдаваться. Так мудрец спас мир от затаптывания, и почти в каждой долине покоится тело титана. Символ браннского упрямства.

– Ты хочешь сказать, что каждая гора – это… – Коу выгнул бровь и посмотрел на горизонт.

Лезвие меча покоилось прямиком в остром горном хребте, напоминающем искривленный позвоночник, раскинувшийся от края до края. Представив, каким исполином был последний морудовый титан, Коу нервно и громко сглотнул, чем вызвал еще один смешок Бруны. Воительница хлопнула юношу по плечу:

– Не страшись, Коу. Не только Стихийная Спираль заботится о нас, переживших Истребление!

– Получается, что и Рема, и ее дочери – это бранновы мудрецы?

Где-то на краю уже синеющего вдали неба виднелся золотистый полумесяц. Браннша прищурилась, чтобы разглядеть раннюю ночную спутницу.

– Не-а, небо не принадлежит ни стихиям, ни предкам.

– Как, видимо, и подземные недра, – добавил Коу, раздумывая о том, как лучше нарисовать в дневнике последнего морудового титана.

Удивительно легко было общаться с той, кого жители оазисов посчитали бы дикаркой. Бруна напоминала учителя Экхула. В них двоих скрывалась глубокая мудрость и житейский опыт, которым они делились с Коу. Шагая рядом с бранншей, он ненадолго вспомнил свое обучение. Тогда дни казались отнюдь не беззаботными, но теперь Коу смотрел на них с тоской. Он так и не завершил свое обучение…

– Козявка? – просипел третий бранн, с толстыми, кривыми, слегка закрученными клыками.

Прыжком он оказался между ними и оттеснил Коу в сторону. Верзила вел себя как бранн по мнению любого койо – «как дикарь и обезьяна в одном теле». Прямой, как у примата, нос изуродовали порезы, которые зашевелились, стоило бранну втянуть воздух. Темные глаза дергались, как у бешеного зверя, но не упускали из виду маленького койо. Дикарь даже не мог ровно идти и сгорбился к земле, склоняясь еще ниже, чтобы на ходу зачерпнуть в волосатую ладонь немного пыли.

– Отстань от него, Вакул, – Бруна толкнула верзилу в плечо, на что тот злобно прорычал.

– Вакул’авар! – он величаво поправил ее и ударил себя в грудь.

– Видимо, Паук выбил из тебя не все нахальство! Будешь себя так называть, если возьмут обратно в клан, вонючий ты боров.

– Возьмут. Не сомневайся, Бруна. Хаш – великий воин, его слово на чаше весов будет тяжелее тысячелетней цепи. Всех ждет искупление. А Паук…

– Что за Паук?

Коу влез в разговор, когда серое лицо Вакула позеленело от злости. Глаза бранна залились ненавистью, и юноша сразу же отступил на пару шагов. Но он видел, что злость бранна направлена совсем не на него – маленького и безобидного койо:

– Белобрюхий Паук – лживый кусок дерьма без чести и совести!

– Дож-работорговец в Меридии и на юге. Важный навозный жук из Дол’Базара, который якшается с купцами из Монеты Золотых Песков, – объяснила Бруна, хотя и на ее лице читались отнюдь не дружеские воспоминания.

– Царь цепей и кандалов, – хриплый, тихий и одновременно очень четкий голос Хаша ударил как гром среди ясного неба. Непонятно, как такой верзила ступал так легко. – Аркан свободных и кнут порабощенных. Вот как он себя величает.

– Работорговец? – переспросил Коу, и в желудке у него неприятно стянуло.

Недвижимая издевательская ухмылка на маске Хаша веселилась, будто бы сказала какую-то шутку. Косматая голова громилы тихо качнулась вперед.

Юноша поморщился, будто наступил в вонючую лужу. Неприязнь, взявшаяся из простого разговора, разгорелась чуть ли не до ненависти. Еще от учителя он знал, что не во всех оазисах живут без рабов. В Красной Роще их не было как раз по заветам Экхула, который и привил юноше уважение к чужой воле. От него Коу узнал, что и на севере, в Летнем царстве, запрещено иметь рабов. Но чтобы в пустошах и других оазисах других разумных существ заковывали в цепи и продавали как товар…

– Когда-нибудь царь Лета наведет здесь порядок… – наслышанный о прошлых подвигах владыки пламенных койо, пробубнил Коу.

На сказанное юношей бранны и ругались, и смеялись, попутно плевались и топтали ногами и спорили, после чего нехотя согласились и пожали плечами:

– Старый царь – мертвый царь. Козявка, – обычно сипящий Вакул, надрываясь, рычал. – Молодой же царь жует финики. Важные дела! Не видит, что творится в стране песков! В душе не чает горестей юга!

– Слушай ветер, Коу, – с грустью посоветовала Брана, – а не разжиревших купцов. Мир куда сложнее, чем тебе кажется. Финики и шелка не появятся просто так…

– В северные врата стучится война! – не унимался Вакул, который теперь зарычал невпопад какую-то песню и принялся скакать по кругу. – Живой брат набивает карманы. Кровью напьется песочек сполна, покуда гноятся старые раны!

– Угомонись, Вакул, – рявкнул на него Хаш, – и перестань молоть чепуху.

– Вакул’авар!

Хаш схватил Вакула за грудки, рывком оторвал от земли и подтянул к себе. Клыкастый безумно уставился в деревянную маску, после чего вцепился в гриву обидчика. В одно мгновение Хаш швырнул буйного в землю и придавил коленом:

– Угомонись, брат, – тише и настойчивее повторил громила, – или я сам отправлю тебя грести на костяной драккар.

Коу перепалка браннов поставила в тупик, и остаток пути он шел молча, невольно отдаляясь от дикарей с их обычаями и культурой. Наблюдая за исполинским мечом на горизонте, юноша думал об этом Белобрюхом Пауке. Учитель всегда старался сделать мир лучше, и Коу слепо верил – достаточно стараться, и все получится. Теперь же он увидел и другую сторону пустоши, ту, где тебя хватают за шкирку, заковывают в кандалы и продают по цене дешевле ящера. Желай лучшего, старайся изо всех сил, но, кажется, наткнешься на работорговцев, и это тебе уже не поможет.

С каждым часом небо окрашивалось в темные тона. На внешних стенках ковчегов загорелись лампы, вокруг которых теперь жужжали редкие насекомые. Ориентир в виде меча приближался, напоминая ровную каменную дорогу в звездный океан. Караван решил переночевать у подножия, а потому внимательные наемники осматривали окрестности, скрипя доспехами в такт колесам.

В почерневшей долине у великанского меча ярко горели сигнальными огнями костры. Еще через пару часов их встретила троица койо в пыльных походных одеждах. Укрываясь от начинающейся песчаной бури, они остановили ездовых ящеров. Крупные рептилии Талани, увидав мелких сородичей, разозлились, зашипели и едва не сорвались с цепей.

– Хранители наблюдают, путники! – поднял руку один из встречающих. – Могу я узнать цель вашего пути?

– Духи оберегают, друг! Мы идем торговым караваном в Калурму, – со стороны ковчегов вышел Садим.

В пестрых и чистых одеждах купец выглядел павлином, что общается с пыльными ящерками.

– Мы собирались переночевать в тени Разрубающего Твердь, а на рассвете отправиться дальше. Можем ли мы рассчитывать на гостеприимство?

– Это место священно для всех. В тени пристроятся и ящерка, и гриф. Если у вас нет к нам ненависти, то и мы не поднимем оружия.

– Благодарю, друг, – Садим отвесил глубокий поклон, рукавом собрав побольше пыли и коснувшись краем тюрбана земли. – Пускай на вашей земле всегда распускаются цветы.

– Да не иссушит солнце всю вашу воду, друзья.

Наездники удалились к кострам и палаткам, а ковчеги же свернули направо. У Ничейных земель были свои законы, неписанные и проверенные временем. Теперь это место напоминало Коу духов, таких же загадочных, со своими мотивами и желаниями. Как и духи, Ничейные земли не терпели чьи-либо законы, кроме своих.

До ужина Коу пытался развести костер, да вот только духи огня помогать не собирались. Клацая огнивом, юноша сшиб себе пальцы:

– И кто додумался доверить мне работу, для которой нужно две здоровые руки? – ворчал Коу, когда вновь не получилось высечь искру.

– А для любого дела обязательно нужно быть мастером?

Бестолку растолкав пыль, Брим уселся на землю и со злорадной улыбкой наблюдал за страданиями юноши.

– Не в опыте дело-то! Это же бессмыслица какая-то! А потом что? Дадут стрелять из лука?

– Этому я тебе предлагал обучиться еще тем сезоном, да только ты струхнул. Как, впрочем, и всегда.

– Давай-давай, старик, обвиняй меня во всех бедах.

Коу продолжил мучиться с огнивом, пытаясь уместить его в разбитой ладони. Мышцы напрягались с неимоверным трудом, и дрожь охватывала кости изнутри. Брим собирался было подскочить с места, но Коу лишь отмахнулся от него:

– Оставь, не надо ничего мне…

Они оба сидели неподвижно, пока Коу сверлил глазами огниво и стружку, которую чудом сумел настругать.

– Прости, я всегда относился к тебе предвзято.

– Как и все, старик. Как еще можно относиться к полукровке? Этот наемник спрашивал, откуда моя семья, почему я такой диковинный! Надутый болван…

Коу вновь попробовал высечь искру, но огниво выскользнуло из рук. Юноша клацнул зубами и ударил по недоделанному костру кулаком.

– Ни отца, ни матери. Только старое Жизнедрево, задира и легендарный герой, кому я вообще нужен в этом мире? Сидел бы в своем саду да выращивал цветы.

Брим подобрал огниво с земли и протянул его юноше:

– В выращивании цветов нет ничего плохого. Тем более если тебе этого хочется. Но почему же ты тогда выбрался из ковчега в моровое облако и потащил веревки?

– Маска не налезала ни на кого другого…

– Значит взял ношу не по силам, но сдюжил? Посмотри вокруг, Коу. Все они живы только благодаря тебе. Ты спас нас, мальчишка. И что с нами стало бы, останься ты выращивать цветы?

Коу сжал огниво, чей вес приятно ощущался в ладони. Без перчатки он чувствовал теплоту множества неудачных попыток.

– Мало кто выходит из оазисов. А если маска не налезает, это еще не значит, что актер не сгодится, – Брим улыбнулся и принялся забивать трубку. – Поддай огоньку, мальчик. Сдюжишь?

Упрямство взяло верх. Дюжины попыток хватило, чтобы не переть той же тропой. Придавив кресало камнем и выложив стружку перед стержнем, Коу удерживал конструкцию коленом. Очередной щелчок кремнем выбил слабенькую искру. Нависая над очередным препятствием с еще большим упорством, Коу ударил еще раз, пока не всколыхнулось слабое пламя.

– Сидят в оазисах и не знают, как прекрасен на самом деле мир, которого они так сильно боятся, – с довольной улыбкой пробормотал Брим. – Ужасы не от долин и лесов, Коу. Ступив на этот путь и впустив его в сердце, не страшись идти заросшими тропами.

… И тогда этот мир раскроется и удивит тебя. Я повидал хорошее и плохое. Делал то, чего не хотел, как и ты. Порой не делал того, что должен был. Таков уж порядок вещей, и так просто их не поменять. Да, твой путь начался не с ковра и кувшина вина, но оттого величественнее и прекраснее он будет, мальчик мой. Следуй ему, и встретишь таких же блуждающих странников, как и ты. Недовольных своим местом, жаждущих поймать за хвост птицу-мечту, голодных до справедливости. Ты не встретишь их копаясь в своем маленьком саду, когда за его пределами тебя ожидают мировые джунгли. Только в странствиях ты отыщешь горящие угли. Но никогда не порочь других, Коу, прошу, – в единственном глазу старика отражался одинокий печальный огонек. – На песке должны остаться твои следы, а не чьи-либо еще. Это и будет уникальный отпечаток в великой Стихийной Спирали. Пускай он состоит из ошибок, главное, чтобы в конце они все натолкнули тебя на правильное решение.

Улыбка юноши сияла в свете костра. Первого, который он разжег самостоятельно. И прижатая к телу рука той ночью не казалась страшным бременем. Кости срастутся, и ему по силам будет дойти до Калурмы.

– Все уяснил? – спросил Брим, катая трубку в зубах.

– Угу. Как разжечь костер одной рукой – уж точно.

– Болван! За что мне такое проклятье, о духи?

Бурчание Брима переросло в добродушный смех, который сохранился в ночной прохладе до самого утра. Так громко и насыщенно хохотал хмурый следопыт, что даже духам была в радость его улыбка.

– Нам еще о многом нужно поговорить, Коу. Видимо, это не только твое путешествие, но и моя попытка многое исправить.

– О чем это ты? – Коу помешивал ложкой кислючее варево в котле, который притащили и повесили на огонь наемники.

– Обо всем завтра. Устал я, – Одноглазый Брим грузным филином поднялся на ноги и, потирая поясницу, повернулся в сторону ковчегов. – Завтра я расскажу о твоем отце…

От удивления Коу уронил ложку в котел, и та неторопливо погрязла в вареве до жирного пузыря, после чего утонула с концом.

– Ты знал моего отца?

– Завтра. Все завтра, мальчик.

Оставив юношу мучаться в раздумьях и следить за пригоревшей похлебкой из вяленых томатов, Брим неторопливо зашагал по пыльной земле к ковчегу, как всегда, бурча себе под нос.

***

Посреди ночи его разбудил стук в окно. Коу решил было, что это духи ветра швыряют песчинки и камешки, но все же выглянул из-под шерстяного одеяла, протер глаза и прильнул к окну. Мимо костра проковылял коротышка, звеня котлом. Приглядевшись, Коу узнал в котелке собственность ковчега.

Воришка, должно быть, пришел с соседнего лагеря. Поначалу Коу собирался было толкнуть кого-нибудь из проспавших дозор наемников, но решил, что с коротышкой-то сможет разобраться и сам. Юноша вывалился из гамака, нацепил плащ, схватил походный посох и босиком выбежал в ледяную ночь.

– Эй, а ворованный котел отдавай, а то по башке получишь!

Воришка замер и перепуганно завертел головой, прижимая котелок к груди. Худощавый старик с длинными, свисающими ушами и горбатым носом испуганно зарился на приближающегося блюстителя закона Ничейных земель.

– А чего это сразу ворованный? – заскрипел кривыми зубами старик.

– Хочешь сказать, что котелок твой? – запыхавшись, спросил Коу.

Камни грызли ступни, поэтому юноша отряхнул ногу о тоненькие спальные штаны. Опираясь на посох, он вновь протер глаза и посмотрел на крохотного старичка. Землистого цвета кожу покрывали наросты в виде коры и древесных грибов, а на носу возвышалась на тоненькой ножке дождевая поганка.

– Старик, а ты кто вообще такой? Я видел равнинных койо из Зеленого Моря, но ты все равно на них не очень похож…

Носатый помотал головой, и поганка запоздало закачалась за его движениями.

– Невежливо вообще-то обращать внимание на такую ерунду! – немного погодя заявил он, после чего хлебнул из котла, как из чаши.

В холодном и свежем воздухе повеяло жирной и кислой похлебкой, от которой еще перед сном у Коу сдавило в желудке. Откашлявшись в кулак, Коу пригляделся еще получше:

– Так это же не наш котел.

– Я чего и говорю.

– А зачем ты тогда так шустро убегал?

Старичок расхохотался и застучал длинными носками сапог о камни, едва не расплескав похлебку на расшитый цветами сюртук.

– Я-то? Шустро? – хихикал носатый, почти пускаясь в пляс. – Ну насмешил ты меня, сынок.

– Котелок ты, допустим, свой притащил, – нахмурившись, Коу угрожающе закинул посох на плечо, – но дрянь-то ты эту зачем умыкнул? Нашел чего стащить…

– С голоду предлагаешь помирать? – надулся старик, грустно взглянув на котелок. – Знал бы ты, как сложно в пустоши еду добыть.

– Представляю, – усмехнулся Коу, вспоминая сидящего в бутылке духа.

Котелок с плюханьем приземлился на землю между ними. По краю потекла рыжая маслянистая подлива, и Коу невольно сдавил губы, до того она выглядела не аппетитно. Взглянув на исхудавшего одичалого старика в обносках, Коу кивнул в сторону котелка:

– Котелок-то твой, верно? Значит и содержимое его – тоже. Если тебе эта бурда понравилась, то у нас-то ее сильно не убавится.

– Ухо ставишь? – с подозрением покосился старик, хватаясь за мочку.

– Да забирай ты свой котел и иди спать уже! Еще ругаться за похлебку будем!

– Ты смотри, сынок, за еду в пустоши и убить могут, – покривил ртом старик и недоверчиво взялся за ручку котелка.

– Тем более забирай. Не буду же я старших палкой лупить, – впрочем, Коу меньше всего хотел драться, даже со стариком, из-за чего голосок его все же дрогнул.

Было что-то в этом носатом странного, помимо сухих листьев в волосах и поганки на носу. Стараясь выглядеть дружелюбным, юноша сделал шаг назад, чтобы успеть позвать на помощь. Повернувшись к ковчегу, он не поверил своим глазам. Казалось, старик убежал всего-то на пару шагов, но на деле Коу гнался за ним через несколько холмов. Если старик захочет приправить похлебку мясом недальновидного юноши, бежать до ковчега придется очень быстро.

– До чего же ты все-таки шустрый, старик, – не делая резких движений, Коу сделал вид, что разглядывает ночное небо.

Помимо странного вора кислой похлебки в Ничейных землях могли скрываться и ночные хищники. Или еще хуже – работорговцы! По загривку пробежали мурашки, когда тень кустарника задрожала от сильного ветра.

– Ты похлебку, что ли, припрятать до утра хотел? Чего бежал-то так далеко от лагеря?

Обхватив покрепче посох, Коу резко развернулся, готовый ударить безумного похлебочного вора-каннибала.

Юноша нашел себя в полном одиночестве посреди маленького холмика. Никакого старика, котелка и жирных капель кислого варева. Никаких шагов, хищников и иных угроз из темноты. Разве что в горах на горизонте сверкнула одинокая звездочка.

«Всего лишь ветер», – успокоил себя юноша, а затем вцепился в посох и, не щадя пяток, стрелой полетел обратно к ковчегам.

Железо

Тяжелая ноша

До рассвета Коу пребывал в необъяснимой тревоге. Ворочаясь в гамаке, он то и дело просыпался, косился в окно на еще темное небо, щурился от редких ярких звезд и, кутаясь в одеяло, переворачивался на другой бок.

Ему снова снилось Жизнедрево, но на этот раз истлевшее. Белые прожилки отслаивались от угольно-черной кожи Хранителя, наполняя горячий воздух вокруг парящим пеплом.

Коу вскакивал, пряча в ледяных руках мокрое от пота лицо, делал несколько глотков воды из жестяной кружки и из-за необъяснимой тяжести в кишках проверял, не заперта ли дверь. Когда в комнате становилось тихо, а грохот сердца утихал, он с все той же тревогой пытался заснуть вновь.

Тяжелые цепи тянули за кандалы на его руках. Звено за звеном ложилось на грязный от крови песок. Он – великий титан, что тащит за цепи мир через космический океан. Голову ему опаляет драконий глаз, что держится на его же бычьих рогах. Непосильная ноша для потерявшегося паренька из далекого оазиса. Непомерная даже для великого титана. И вот в спину его кусает змея, подгоняя и торопя.

Дребезжание колокола освободило его. Скинув цепи, Коу нырнул в космический океан и выскользнул из объятий сна. Какой бы дух ни истязал его той ночью, кошмарам пришел конец. Юноша свалился на правое плечо, и мышцы вспыхнули изнутри, будто их сдавило тисками. Сквозь зубы вырвалась ругань вперемешку со стоном. Перевернувшись на спину, Коу пытался понять, не спит ли он. Ведь снаружи гремела битва.

– К оружию! К оружию! – расходилось воинственное эхо по латунным трубам, протянутым через весь ковчег.

В одном сапоге Коу вывалился в коридор, все еще считая происходящее очередным кошмаром. Мимо него пронесся один из стражей в дутом нагруднике и с саблей наголо. От страха сдавило горло. Коу словно во сне проплыл по коридору, поднялся по лестнице и осторожно подтянулся к тонкой оконной прорези, защищенной с другой стороны решеткой.