Пламя свободных

– Вонючие яки… – дрожащими губами промямлил Коу, заглянув в нее одним глазком.

На улице действительно шло сражение. Десяток наемников в фиолетовых плащах и тюрбанах, рядом с ними – троица браннов, что активно размахивала самодельным и грубым оружием. Клином сошелся свет на широком мече Хаша, сделанном из чистого железа. Верзила с размаху оттеснил несколько разбойников, парочке вспоров животы, словно на них не было шкурной брони.

Нападающие в грязных и пыльных плащах почти сливались с сухой землей и грязным кустарником. На измазанных глиной и краской лицах сверкали кривые оскалы и залитые кровью глаза без примеси стихии. Разбойники наступали группой, теснили защитников ближе к центру расставленных полукругом ковчегов. Когда наемникам уже не оставалось места для маневра, они отвечали свистом сабель, и дикари отступали с животными воплями, не задумываясь о раненых. В проходах меж великанских повозок Коу разглядел еще с дюжину злобных рож, готовых вот-вот наброситься на его спутников.

Грузная тень упала на защитников. Она тянулась прямиком с крыши ковчега, в котором прятался Коу.

– Псиный вой! – зарычал обладатель тени, чем осадил разбойников и напряг защитников. – Не думал, что столь благоволят койские духи таким мерзавцам, как я! Но этот меч я узнаю из тысячи обломанных моей же рукой. Какая уродливая у тебя маска, Хаш. Но я верил, что спустя столько сезонов ты вернешь мне должок. Да еще такой!

Кучкуясь и найдя секунду на передышку, наемники бросили косые взгляды на великана в маске. Хаш вытер кровь с меча и крепче сжал рукоять.

– Брат, я скучал по тебе. Знаешь, скольких отправил на ту сторону ради тебя? – продолжала громогласно рычать тень, размахивая мускулистой рукой. – Надеялся, что духи гонцов передадут весть, коли кости твои обглодали гиены. Или же перерезанные этой самой рукой глотки нашепчут мертвым царям, чтобы оберегали тебя до нашего воссоединения!

На крыши двух других ковчегов, которые Коу видел сквозь щель, забрались несколько разбойников с копьями и сетями. Освистывая и осыпая защитников проклятиями, они прятались у края, изредка пытаясь дотянуться до загнанных жертв острием копья.

– Бел’рик! – взревел, возвышаясь над сбившимися в толпу наемниками, Вакул’авар.

Бранн вскинул топоры к небу и зарычал не жалея горла:

– Братоубийца! Ты выплюнешь свои же кишки, драный ты кьюн! Спускайся сюда, трусливый кусок дерьма, я выпотрошу тебя как скользкого угря, коим ты и являешься!

– Вакул… надо же.

Тяжелые сапоги Бел’рика гремели по крыше, а его вытянутая тень гильотиной прошлась по наемникам, остановившись на другом краю.

– Я все гадал, не вышиб ли тебе остатки мозгов тем камнем. Видимо, все-таки вышиб.

Разбойничье племя захохотало и завизжало, затыкало копьями и мечами, застучало кулаками по ковчегам, улюлюкая и швыряясь камнями. Вакул заревел вновь и бросился к ковчегу, в ярости разбросав на землю пару наемников и разбойников. Бруна пыталась дотянуться до него, но гнев добавил Вакулу и силы, и ловкости, чтобы выскользнуть. По пути к Бел’рику Вакул зарубил нескольких особенно отважных разбойников, даже не взглянув на них. Его топоры свистели как ветер, рассекая любые препятствия. Когда же Вакул прорвался через то недоразумение, что прислуживало Бел’рику, глава разбойников приветствовал его громкими хлопками:

– Ты похож на брата и отца, мальчишка. Такой же отчаянный и безмозглый. А стоит мне обронить слово, станешь таким же мертвым.

Раздался пронзительный свист, после которого за холмами громко запели. Звонкий и сам по себе успокаивающий голос посреди кровопролитного сражения нагнал жути. Неуместное завывание, холодящее кровь в жилах, напоминало погребальную песнь.

Тень Бел’рика распахнула руки, и те из двух обернулись четырьмя. На тонких и длинных нижних парах распахнулись кривые пальцы. Вслед за ужасной метаморфозой под чавканье и хлюпанье рвущейся плоти, над стоянкой сгустились тучи, исчезло солнце.

Ковчег качнулся набок – на крыше появился кто-то еще. Деревянный потолок пронзила пара длинных когтей. Коу не знал, следить ли за обладателем этих когтей или за яростным Вакулом, которого замедлили более смекалистые разбойники. Тем временем на крыше другого ковчега появилось еще одно существо. Черная шерсть свалялась вдоль вытянутого псиного тела и шевелилась, будто какие-то опарыши. Длинная сплющенная морда словно не закончила фантасмагорическое преображение, из-за чего из вечно приоткрытой пасти капала гниль, слюна и желчь.

–Ша… шаад, – заикнулся Коу.

Не веря своим глазам, он отпрянул от окна и бросился наутек. Грохот сердца и замотанный клубок мыслей не заглушили начавшуюся на улице шумиху. Душераздирающие крики заставили Коу обернуться, после чего юноша не досчитал пола под ногами и кубарем покатился по лестнице до первого этажа. На инерции, цепляясь руками за полки, он вскочил на босую ногу.

На первом этаже уже хозяйничали разбойники. Нет, это были уже не разбойники. От одного только взгляда в их безумные лица и затянутые темной пеленой глаза по спине пробежал холодок. Приходящие в Красную Рощу наемники частенько пугали местных рассказами о безумцах, бесцельно бродящих по пустошам. Экхул упоминал, что угасание не всегда приводит к смерти, но другой исход еще хуже. После этого Хону похвастался, что столкнулся с таким существом в пустошах и победил его. Коу столкнулся с теми самыми шу – проклятыми безумцами, чье эхо похитил мрак. Жестокие, не живые и не мертвые, кому навсегда закрыты врата к Стихийной Спирали.

Один из них, голый по пояс со сколотым мечом в руке, навис над Талани. Облизнув обломанные зубы, он отстегнул с пояса ошейник и склонился над девушкой. Талани лежала на полу с разбитой головой, но плечи ее подергивались, как от сильного холода. Весь страх Коу сжался до одной точки – до маленького колечка в носу девушки. Все резко потеряло смысл, и сердце перестало биться лишь на секунду, как земля словно ушла из-под ног.

– Даже за калеку могут заплатить, – второй разбойник-шу вытер сопливый нос рукой и уставился на юношу.

Панику пожрали инстинкты, и Коу вынуждено взглянул на разбойника, который был готов либо пленить его, либо прирезать. Уродливое, забинтованное тряпками лицо, перекошенные в шрамах руки. Разбойник сжал кулаки и хруст костяшек отразился в ушах юноши барабанами. Легкие Коу сдавило до тошноты, словно разбойник уже схватил его за шею. С очередным вдохом все внутри залило жидкое пламя. Сорвав горло в выкрике, юноша набросился на разбойника, со всей силой и ненавистью ударив того в перекошенную челюсть.

Как же пылал сбитый кулак Коу. Никогда раньше он не бил никого так ожесточенно. Здоровая рука пульсировала сильнее сломанной, а глаза сами наполнились слезами. То были кипящие воды моря страданий, из которого Коу и зачерпнул сил.

– Сученыш, – просипел разбойник, потирая ссадину. – Ну мы-то тебе расскажем, как Сихтон паству водил…

Разбойник свистнул сквозь кривые зубы и просто, без приукрас, резко ударил юношу в нос, сразу выбив всю силу, воздух, воду, ненависть и рвение. Падая на лестницу, тот видел как гаснут звезды. Когда затылок стукнулся о сглаженную сапогами ступеньку, дух, приносящий сны, вновь укрыл Коу, пряча от всех переживаний и проблем.

***

Забытие смыла грязная, зацветшая и уже зеленеющая вода. Теплая и вонючая, она скатывалась волной по лицу и волосам, затекала за шиворот рубахи, в рот и ноздри. Кашляя и сплевывая песок, Коу беспомощно закрутился по земле.

Каждую секунду к нему возвращалось немного контроля. Сначала загудела голова, а перед глазами зарябило от палящего светила. Затем сломанная рука начала пульсировать под тяжестью цепей и кандалов. Металл неотвратимо клонился к земле, а сил его удерживать у Коу не осталось. Из-за этого перевязанное предплечье натянулось и норовило вот-вот треснуть сухой веткой. Чтобы облегчить боль, юноше пришлось взвалить ношу на здоровую руку, которой и без того хватало проблем.

Поборов боль в теле, пришлось стянуть зубы и от боли в сердце. Загнанные в угол наемники, ватага разбойников, сеча и косые взгляды в сторону Хаша, лежащая на полу Талани…

«Брим?» – брякнуло в такт имени звено цепи. Следопыта нигде не было.

Металлический змей встревожился, пополз по песку и опутал кулак высокого толстого разбойника. Пузо его тряслось и бурчало, измазанное краской, выпирая из-под внушительного кушака с медным диском посередине. Маленькое лицо надсмотрщика облепили жидкие грязные волосы, левое ухо было сломано, а правое – перевязано грязной лентой.

Какой контроль Коу было уже не вернуть, так это над ситуацией.

– Сюда, мясо, – забулькали висящие щеки разбойника.

Коу поднялся на ноги и замешкался, боясь приблизиться к пугающей судьбе. Тогда толстяк дернул цепью, и та, извиваясь, больно ударила юношу в подбородок, снова опрокинув на песок.

– Лучше бы тебе оказаться смышленым, если хочешь дожить до Дол’Базара, – без особой радости пробормотал толстяк, ковыряясь в носу. – Запомнишь все на ходу – больше шансов, что жуки не обглодают твою морду. Например, первое и самое простое правило! Тебе говорят – ты делаешь.

Швырнув в беспомощного койо сопли с кулака, толстяк снова намотал цепь и открытой ладонью пригласил подойти:

– Сюда, мясо.

Коу промок до нитки, но трясся не от холодного ветра, а от страха неизвестного. Челюсть горела, а на губах чувствовался отвратительный ему вкус крови. Шагая медленно, но не настолько, чтобы разозлить надсмотрщика, Коу заставил себя осмотреть пустырь, на котором оказался.

Разбойники согнали ковчеги к холму и активно отдирали от них все, что плохо прибито. Рядом валялись обезглавленные туши ящеров и с дюжину раздетых тел. В десяти шагах от побоища несколько койо копались в куче одежды, вытряхивали добро из сундуков и трясли шкатулки. Ближе к величественному памятнику-мечу в яму сводили его бывших товарищей. Среди них он заметил и незнакомцев. Наверняка те бедолаги, которые встали лагерем на другой стороне.

Один из них принялся что-то кричать про священное место и ужасные несчастья, которые заслужили работорговцы, на что тут же получил по спине скимитаром и свалился с пыльного холма в яму.

За долгие разглядывания Коу получил тяжелую пощечину, в один удар поставившую его на колени.

– Теперь урок посложнее, – тюремщик склонился над ним и схватил за волосы.

От толстяка пахло кислым вином, которое навсегда пропитало его тоненькие усики. Разбойник разглядывал будущего раба без единой лишней эмоции. Никакого злорадства или радости, только капелька отвращения и подход оценщика. В глазах помимо тоски у него была и капля стихии, что повергло Коу в ужас. Не лишенный эхо койо пытался отнять у него свободу, рубил себе подобных и, кажется, не испытывал никаких угрызений совести.

Грязным ногтем толстяк проверил его зубы, дернул за ухо. Когда пятерня сжалась на правом плече, чтобы прощупать мышцы, Коу вскрикнул и дернулся назад. За непокорство юноша сразу же получил предупредительный удар в живот.

– Если тебе ничего не говорят, – сухо продолжил толстяк, продолжая осматривать будущий товар, – то ты пялишься в землю. За отсебятину будешь получать отнюдь не сочные персики, а смачные тумаки. Это понятно?

Коу хотел сжаться в комок и исчезнуть. Закованный в цепи страшнее металлических, он все же догадался кивнуть головой.

– Хорошо. Пока поверю, что ты все-таки смышленый. Встать.

Коу поднялся и опустил глаза на босые ноги. Из одежды у него остались только штаны и рубаха. Спасло то, что у него никогда не было дорого обшитой одежды. Кому-то повезло меньше. Краем глаза юноша увидел и полностью голых койо, на чьих спинах в лучах солнца блестели свежие кровоподтеки.

Цепь ослабла и мелодично рухнула на землю. Коу не решился упасть рядом с ней, хотя едва держался на ногах. Вместо этого он со страхом слушал, как тюремщик царапал результаты на тонкой дощечке.

– Полукровка, – тяжелый вздох.

– Переломанный, – недоброе покачивание головой.

– Жилистый, как девчонка, – цоканье языком.

– В ладонях меча не держал, – здесь тюремщик помедлил, а затем неоднозначно добавил: – Подытожим: тяжелая же ноша тебе выпала.

Вот так и закончились счастливые деньки, которые так ненавидел Коу. Теперь насмешки, придирки и легкие тумаки казались проявлением семейной заботы и великой дружбы. Живот до сих пор болел от тяжелого удара, а левая рука дрожала и горела от напряжения. Коу хотел зарыдать, но внутри осталась одна лишь пустота. Неизвестность вдруг забрала у него все эмоции. Он просто стоял и слушал слова, которые медленно выстраивались в единую картину. Неутешительную, нужно было сказать.

– С девками в одну цепь ставить тебя не собираюсь, – толстяк почесал лысеющую макушку, – не поймут. Да и не хочется у тебя последнюю гордость отнимать. Дойдем до базара, ее и без меня заберут, пусть полежит.

Гордость. А была ли у него она когда-нибудь?

Тюремщик хрюкнул и сплюнул сопли на землю.

– А с остальными поставлю тебя, так ты до базара и не доживешь…

– Доживу, – просипел Коу сквозь зубы, клыками хватаясь за последнюю соломинку гордости. Никак он не мог усвоить, когда нужно молчать и не хвататься за эту эфемерную «гордость».

– Хм?

Коу поднял голову и посмотрел в глаза своему надсмотрщику, уже напрашиваясь на очередной тумак.

– Доживу.

– Как скажешь, мясо.

Ожидаемо толстяк наградил упрямство кулаком в щеку, швырнув Коу в лужу мутной воды. Пожав плечами, разбойник отметил пожелание раба в дощечке:

– Поставлю тебя с остальными.

Вскоре две цепи рабов двинулись через горный хребет, подгоняемые несколькими десятками разбойников, что стадо буйволов гиенами. Меч мудреца, сражающегося за свои убеждения, остался позади и в прошлом. На закате его тень коснулась спины Коу в последний раз.

***

Разбойники под предводительством Бел’рика оказались тем еще уродливым сборищем. Между обычными изгнанниками и дельцами пустоши сновали шу. Безумцы то замолкали так, что слышно было прерывистое дыхание и тихий стук сердца, то выли, орали и смеялись. Чтобы как-то развлечь себя, проклятые шу тыкали в пленников копьями, толкали и от скуки кидались камнями. С колоритом проклятых могла соперничать четверка браннов. Раздутые и украшенные шрамами плечи пестрели темными венами, а на медных доспехах играли последние закатные лучи. Именно они удерживали на цепях странных существ, от которых у Коу кружилась голова.

Три гиеноподобных монстра с острыми выпирающими костями плеч, чьи туловища соединялись тонкими позвоночниками с задними лапами. Тройной хвост метелкой бил по земле, а мясистые языки облизывали длинные сплющенные пасти, щелкающие от голода. По морде абсолютно хаотично открывались лишние пары глаз, жадно разглядывающие потенциальный ужин.

«Бел’рик контролирует шаад», – абсурдная и глупая мысль гудела в ушах каждый раз, когда в босые стопы впивался очередной камень.

– Не глазей и не зли их, мальчик, – шептал ему в спину знакомый голос.

Позади хромал погонщик, не так давно защитивший его от сбрендившего наемника в ковчеге. Мужик подставил плечо, когда силы покинули Коу, помог встать и не чурался, стоило полукровке опереться.

– Просто иди и дыши, – наставлял его погонщик, – и молись, мальчик. Не дай угаснуть пламени Сурьи в твоем сердце.

Шеренга преодолела горы за полночь, и каждый из пленников боязливо озирался по сторонам. За это они тут же получали кулаком или камнем – разбойники покрывали их руганью и заставляли ускориться.

– Бел’рик не давал тебе права тормозить, мясо!

Хлыст рассек воздух, и один из рабов упал на землю. С грохотом цепь потащила за собой остальных, и шеренга развалилась за секунду, что очень развеселило разбойников.

– Встать, скот! Встать, я сказал!

Мужчина не вставал и не шевелился. Неподалеку залаяли демонические гончие. Прежде чем хлыст ударил в очередной раз, Садим, стоявший за упавшим мужчиной, упал на землю и принялся трясти мертвеца.

– Он мертв, господин, – грустно сказал погонщик. Купец в этот момент бросил попытки привести мертвеца в чувство, отполз назад и зарыдал.

Разбойник нахмурился и цокнул языком:

– За него не заплатили бы и мешок песка, не такая уж и потеря.

Выбывшее звено бросили на корм гончим, и рабы старались не смотреть на жестокий пир, содрогаясь каждый раз, когда хрустела кость или рвались сухожилия.

Следующую часть пути Садим без остановки бубнил под нос, шмыгал, скулил и вдобавок заплетался, тормозя всю цепь. Так продолжалось всю ночь. Когда кто-то падал, остальные пытались привести его в чувство до того, как кончалось терпение у разбойников. До рассвета они потеряли еще двоих. И только восход солнца позволил им отдохнуть.

К тому моменту разбойники согнали их в глубокий каньон, куда почти не проникал дневной свет. Некоторых рабов освободили из общей цепи и заставили ставить палатки. Разбойники встали лагерем ненадолго, вот только пленники, измотанные ночным переходом, постоянными тумаками и издевательствами, не решились даже обсудить побег. Цепь стала их ближайшим будущим. Цепь и окровавленные стопы.

Коу не мог уснуть. Он не верил в происходящее. Кто-то стонал и сопел совсем рядом, и из-за этого и юноше становилось скверно на душе. Кое-как он подтянул пульсирующие от усталости ноги к себе и уместил на груди больную руку.

Положив голову на камень, Коу заметил в соседней цепи Талани. От самоуверенной и ехидной жизнерадостной девчонки осталась одна лишь тень. В слабом утреннем свечении она была бледнее поганки. На пыльном лице четко выделялись полосы от слез. Она выглядела больной и изнуренной, будто бы ей было куда тяжелее, чем Коу. От этих мыслей и голода в животе у юноши забурлило. Прикрыв рот кулаком, он откашлялся, и во рту стало неприятно кисло.

– Отдыхай, мальчик, – шептал рядом погонщик. – Теперь нам не увидеть фонтанов Калумры.

– Мое имя Коу, – даже не собрату по несчастью, а самому себе, сказал он.

– Мое имя Хальпи.

– Пускай кровь в твоих венах смешается с соками Жизнедрева, Хальпи.

Погонщик кивнул, безмолвно поблагодарив ученика вестника за наставление. Это все, чем мог ответить на доброту и помощь погонщика Коу. Простыми словами, которые ценились койо в зависимости от того, кто их говорит. Экхул учил юношу вкладывать в слова эхо и пламя. Получилось ли у него это сделать, лежа на камнях в каньоне в окружении разбойников? Никто бы и не удивился неискренности юноши.

– Мой тебе совет, Коу. Не трать силы на жалобы и слезы, как твой друг-купец. Лучше подумай, чего ты хочешь от жизни. Когда поймешь – сожги это в своих мыслях и посыпь пеплом сердце. Каждую ночь думай о похороненной мечте своей. Быть может, это поможет тебе выжить.

– Благодарю, Хальпи, – тихонько сказал Коу, стиснув зубы и стараясь не зареветь.

И снова кто-то совсем близко зарыдал, за что тут же получил тяжелым кулаком по голове. Наутро их станет на одного меньше.

«Надеюсь, больше никто не помешает мне поспать хоть немного», – презирая себя за такие мысли, Коу все же закрыл глаза, замерзая от рассветного ветра.

Раб убеждений

По налитой усталостью мышцам и опухшему от боли сознанию трудно было понять, сколько они проспали. Солнце еще не добралось до зенита, а потому многие разбойники продолжали дрыхнуть. Впрочем, были и те, кто, не найдя сна под солнцем, решил поиздеваться над рабами. Если не спят свободные, то не отдыхают и пленные.

Сгорбившись и прижав голову к плечам, Коу тихо сидел у камня, стараясь не привлекать к себе лишнего внимания. В животе урчало от мерзкого запаха тухлого мяса, которое варили в лагере. Чтобы не думать о еде, юноша принялся осторожно разглядывать работорговцев.

Сначала он попытался найти глазами Хаша, Вакула и Бруну, но разглядел лишь четверку воинов. Эти бранны держались от лагеря поодаль, но их исполинские фигуры легко угадывались среди щуплых и худых разбойников-койо. Помимо них в глаза бросался большой шатер вдалеке, который наверняка принадлежал самому Бел’рику. Среди обычных разбойников юноша выделил несколько примечательных групп. Шу, которые выглядели хуже пещерных людей и постоянно издевались над рабами. Изгнанники, усмиряющие буйных шу, но не отказывали себе в желании пнуть пленника. Они же успели нарядиться в ворованные доспехи «Пурпурных Скорпионов». Была и пятерка особо важных койо, которых Коу обозвал «надсмотрщиками». Они напоминали купцов, только выглядели дико и злобно. Один из таких и оценивал Коу после налета, а теперь сидел неподалеку и разбирал награбленное.

Среди шелка и специй юноша заметил свою флягу. Усатому толстяку-надсмотрщику она тоже приглянулась. Обхватив тонкое горлышко, словно шею перепелки, он потряс пустую флягу и уже собирался выбросить, когда вмешался Коу:

– Прошу, господин!

Под боком зашуршал Хальпи и попытался отдернуть за цепь Коу. Упав на землю, юноша снова подал голос. Скучающий надсмотрщик обратил на них внимание и, скинув с пояса кнут, пошел в их сторону.

– Все-таки не усвоил правила? – устало спросил усач, чувствуя на себе неодобрительные взоры шу.

– Нет, молю, выслушайте!

Коу протянул к нему здоровую руку, которую толстяк тут же пнул, а затем придавил пальцы сапогом. Юноша дернулся червяком, но через боль вновь попытался достучаться до надсмотрщика:

– Прошу вас, не выбрасывайте флягу! На дне осталось несколько капель воды из колодца моего родного оазиса. Умоляю, оставьте их.

– Чтобы раб просил у меня воды?

Юноше прилетел кулак, разбивший нос и угомонивший его. Толстяк схватил раба за волосы и посмотрел на окровавленное лицо:

– Слушай сюда, мясо. Учись быть покорным, или точно не доживешь до базара.

– Если я доживу, дайте мне напоследок глотнуть воды из родного… оазиса…

Толстяк тряхнул его так, что дух чуть было не вылетел из больного тела наглеца. Корчась от боли на земле, Коу впервые в жизни почувствовал себя настолько глупым и упрямым. И все же пустая фляга скрывала ключ к спасению.

Сквозь боль Коу схватил надсмотрщика за левый сапог, за что правый упал на лопатки, придавив юношу к земле. Хальпи уже собирался вмешаться, вскочив с места, но грохот хлыста, разорвавшего пока не плоть, а воздух, на уровне инстинктов заставил мужчину не вмешиваться.

Перед помутневшим взором на сапоге с облупившейся на голенище кожей жужжал крупный скарабей. Жучок беззаботно прошел по носку и принялся карабкаться вверх, рогами цепляя волосы на ноге. То ли от одури, то ли от боли, Коу протянул к скарабею руку:

– Прошу вас, оставьте флягу. Если я дойду до базара, отдайте ее мне… Духи воды вознаградят вас…

Отчаявшись, Коу отпустил сапог и сжался, отдавшись на волю судьбе. Следующий удар, вероятно, сломает ему спину или разобьет голову.

«Так будет лучше, – подумал Коу, когда боль полностью завладела его телом. – Не видать мне фонтанов Калурмы. Жизнедрево спасет кто-нибудь другой…»

Мясистая рука схватила его за загривок, заставляя выгнуться. В голове гудело, поэтому лицо надсмотрщика расплылось бугристой кашей. Не в силах молить о пощаде, Коу глупо опустил нижнюю челюсть, и изо рта потекла слюна вперемешку с кровью.

– За таких упрямых баранов нужно просить втридорога, – на ухо проворчал толстяк. – Будет тебе фляга, мученик. Только не доставляй мне больше проблем. И пускай духи запомнят мое милосердие к тебе.

Усач повесил бесполезный трофей на пояс, после чего с досады выбил зуб одному буйному шу. Побитого раба больше никто не трогал. Только гончие поглядывали на переломанный обед, облизываясь и жалобно поскуливая. Хищники ждали, пока мерзкое для них солнце приготовит будущую прикормку. Таким не насытишься, но хотя бы кости можно будет погрызть.

***

Странное ощущение расплылось по сознанию Коу подобно выброшенной на песок медузе. Он радовался, что упрямством заработал лазейку на будущее. Он кричал, потому как тело его уподобилось разбитой вазе. Он рыдал, поскольку совершенно не хотел быть рабом. Он свыкся с ролью мяса, а потому позволил течениям судьбы беспрепятственно нести его вперед.

Кто свою судьбу не принял, так это погонщик Хальпи. «Новые» рабы разводили споры и ругань с духами, жаловались на свою жизнь и участь, молили о пощаде. Хальпи экономил силы. Между тем, он заставлял Коу двигаться вперед. После побоев юноша едва мог передвигать ноги, поэтому погонщик тащил его на руках. Когда юноша сумел стоять самостоятельно, он продолжил подставлять ему плечо. Когда Коу пришел в себя настолько, насколько мог прийти в себя подобный ему, он хотел было броситься в ноги к погонщику и расцеловать из благодарности. Но увидев суровый взгляд, юноша оторопел и понял все без слов. Коу продолжил свой тяжелый путь. Он спотыкался и тихо сопел, без эмоций, с холодным расчетом и экономией сил. Обессиленному Коу помогло и то, что рабов вымотала долгая дорога, а надсмотрщики не хотели портить или терять будущий товар.