Пламя свободных

– Отдыхай, мальчик, – шептал рядом погонщик. – Теперь нам не увидеть фонтанов Калумры.

– Мое имя Коу, – даже не собрату по несчастью, а самому себе, сказал он.

– Мое имя Хальпи.

– Пускай кровь в твоих венах смешается с соками Жизнедрева, Хальпи.

Погонщик кивнул, безмолвно поблагодарив ученика вестника за поддержку. Это все, чем мог ответить на доброту и помощь погонщика Коу. Простыми словами, которые ценились койо в зависимости от того, кто их говорит. Экхул учил юношу вкладывать в слова эхо и пламя. Получилось ли у него это сделать, лежа на камнях в каньоне в окружении разбойников? Никто бы и не удивился неискренности юноши.

– Мой тебе совет, Коу. Не трать силы на жалобы и слезы, как твой друг-купец. Лучше подумай, чего ты хочешь от жизни. Когда поймешь – сожги это в своих мыслях и посыпь пеплом сердце. Каждую ночь думай о похороненной мечте своей. Быть может, это поможет тебе выжить.

– Благодарю, Хальпи, – тихонько сказал Коу, стиснув зубы и стараясь не зареветь.

И снова кто-то совсем близко зарыдал, за что тут же получил тяжелым кулаком по голове. Наутро их станет на одного меньше.

«Надеюсь, больше никто не помешает мне поспать хоть немного», – презирая себя за такие мысли, Коу все же закрыл глаза, замерзая от рассветного ветра.

Раб убеждений

По налитой усталостью мышцам и опухшему от боли сознанию трудно было понять, сколько они проспали. Солнце еще не добралось до зенита, а потому многие разбойники продолжали дрыхнуть. Впрочем, были и те, кто, не найдя сна под солнцем, решил поиздеваться над рабами. Если не спят свободные, то не отдыхают и пленные.

Сгорбившись и прижав голову к плечам, Коу тихо сидел у камня, стараясь не привлекать к себе лишнего внимания. В животе урчало от мерзкого запаха тухлого мяса, которое варили в лагере. Чтобы не думать о еде, юноша принялся осторожно разглядывать работорговцев.

Сначала он попытался найти глазами Хаша, Вакула и Бруну, но разглядел лишь четверку воинов. Эти бранны держались от лагеря поодаль, но их исполинские фигуры легко угадывались среди щуплых и худых разбойников-койо. Помимо них в глаза бросался большой шатер вдалеке, который наверняка принадлежал самому Бел’рику. Среди обычных разбойников юноша выделил несколько примечательных групп. Шу, которые выглядели хуже пещерных людей и постоянно издевались над рабами. Изгнанники, усмиряющие буйных шу, но не отказывали себе в желании пнуть пленника. Они же успели нарядиться в ворованные доспехи «Пурпурных Скорпионов». Была и пятерка особо важных койо, которых Коу обозвал «надсмотрщиками». Они напоминали купцов, только выглядели дико и злобно. Один из таких и оценивал Коу после налета, а теперь сидел неподалеку и разбирал награбленное.

Среди шелка и специй юноша заметил свою флягу. Усатому толстяку-надсмотрщику она тоже приглянулась. Обхватив тонкое горлышко, словно шею перепелки, он потряс пустую флягу и уже собирался выбросить, когда вмешался Коу:

– Прошу, господин!

Под боком зашуршал Хальпи и попытался отдернуть за цепь Коу. Упав на землю, юноша снова подал голос. Скучающий надсмотрщик обратил на них внимание и, скинув с пояса кнут, пошел в их сторону.

– Все-таки не усвоил правила? – устало спросил усач, чувствуя на себе неодобрительные взоры шу.

– Нет, молю, выслушайте!

Коу протянул к нему здоровую руку, которую толстяк тут же пнул, а затем придавил пальцы сапогом. Юноша дернулся червяком, но через боль вновь попытался достучаться до надсмотрщика:

– Прошу вас, не выбрасывайте флягу! На дне осталось несколько капель воды из колодца моего родного оазиса. Умоляю, оставьте их.

– Чтобы раб просил у меня воды?

Юноше прилетел кулак, разбивший нос и угомонивший его. Толстяк схватил раба за волосы и посмотрел на окровавленное лицо:

– Слушай сюда, мясо. Учись быть покорным, или точно не доживешь до базара.

– Если я доживу, дайте мне напоследок глотнуть воды из родного… оазиса…

Толстяк тряхнул его так, что дух чуть было не вылетел из больного тела наглеца. Корчась от боли на земле, Коу впервые в жизни почувствовал себя настолько глупым и упрямым. И все же пустая фляга скрывала ключ к спасению.

Сквозь боль Коу схватил надсмотрщика за левый сапог, за что правый упал на лопатки, придавив юношу к земле. Хальпи уже собирался вмешаться, вскочив с места, но грохот хлыста, разорвавшего пока не плоть, а воздух, на уровне инстинктов заставил мужчину не вмешиваться.

Перед помутневшим взором на сапоге с облупившейся на голенище кожей жужжал крупный скарабей. Жучок беззаботно прошел по носку и принялся карабкаться вверх, рогами цепляя волосы на ноге. То ли от одури, то ли от боли, Коу протянул к скарабею руку:

– Прошу вас, оставьте флягу. Если я дойду до базара, отдайте ее мне… Духи воды вознаградят вас…

Отчаявшись, Коу отпустил сапог и сжался, отдавшись на волю судьбе. Следующий удар, вероятно, сломает ему спину или разобьет голову.

«Так будет лучше, – подумал Коу, когда боль полностью завладела его телом. – Не видать мне фонтанов Калурмы. Жизнедрево спасет кто-нибудь другой…»

Мясистая рука схватила его за загривок, заставляя выгнуться. В голове гудело, поэтому лицо надсмотрщика расплылось бугристой кашей. Не в силах молить о пощаде, Коу глупо опустил нижнюю челюсть, и изо рта потекла слюна вперемешку с кровью.

– За таких упрямых баранов нужно просить втридорога, – на ухо проворчал толстяк. – Будет тебе фляга, мученик. Только не доставляй мне больше проблем. И пускай духи запомнят мое милосердие к тебе.

Усач повесил бесполезный трофей на пояс, после чего с досады выбил зуб одному буйному шу. Побитого раба больше никто не трогал. Только гончие поглядывали на переломанный обед, облизываясь и жалобно поскуливая. Хищники ждали, пока мерзкое для них солнце приготовит будущую прикормку. Таким не насытишься, но хотя бы кости можно будет погрызть.

***

Странное ощущение расплылось по сознанию Коу подобно выброшенной на песок медузе. Он радовался, что упрямством заработал лазейку на будущее. Он кричал, потому как тело его уподобилось разбитой вазе. Он рыдал, поскольку совершенно не хотел быть рабом. Он свыкся с ролью мяса, а потому позволил течениям судьбы беспрепятственно нести его вперед.

Кто свою судьбу не принял, так это погонщик Хальпи. «Новые» рабы разводили споры и ругань с духами, жаловались на свою жизнь и участь, молили о пощаде. Хальпи экономил силы. Между тем, он заставлял Коу двигаться вперед. После побоев юноша едва мог передвигать ноги, поэтому погонщик тащил его на руках. Когда юноша сумел стоять самостоятельно, он продолжил подставлять ему плечо. Когда Коу пришел в себя настолько, насколько мог прийти в себя подобный ему, он хотел было броситься в ноги к погонщику и расцеловать из благодарности. Но увидев суровый взгляд, юноша оторопел и понял все без слов. Коу продолжил свой тяжелый путь. Он спотыкался и тихо сопел, без эмоций, с холодным расчетом и экономией сил. Обессиленному Коу помогло и то, что рабов вымотала долгая дорога, а надсмотрщики не хотели портить или терять будущий товар.

Взбираясь на проросшие вьюном утесы или скатываясь с пыльных холмов, Коу тащил избитое и умирающее тело вперед, не замечая уже редких слез на щеках и не обращая внимания на пересохшее горло и пустой желудок. Он перестал поглядывать на других рабов, и даже вечное нытье Садима перестало его волновать. По крайней мере Коу сумел себя в этом убедить.

«Я жив, – волчком завертелась одна и та же мысль, – Сурья, чье пламя растекается по нашим телам. Хиум, чей ветер приносит перемены. Янгал, чья ярость не позволила нам отступить. Самудра, подаривший нам знание. Варса, напомнивший нам путь. Жизнедрево, поведавшее нам о цене жизни. Слышите? Я все еще жив».

Как фанатик, он шел и шел вперед, уже не думая ни о Калурме, ни о темном пророчестве. Все это стало далеким и мелким, незначительным, почти забытым сном.

Рабы брели через бедные высохшие долины днем, чтобы ночью пробираться через пустынные дюны. До рассвета они спали, мучимые голодом и кошмаром.

***

Вечером высохшая земля сменилась высокой желтой травой. Холмы украсили деревья, а долины заросли кустарниками. Столько растительности Коу видел в последний раз недели назад, когда покинул свой родной оазис. Как же давно это было.

– Видимо, гонят нас вдоль восточной границы прямиком в Меридию, – угрюмо предположил Хальпи, когда разбойники перестали подгонять пленников.

– Почему именно туда? – спросил Коу, глазами рыская по округе.

Вдалеке затряслось дерево, и с ветки сорвался крупный сокол. Несколько разбойников заулюлюкали и схватились за луки. Птица оказалась проворнее, избежав стрел и подняв насмешливый крик над округой.

– На западной стороне еще можно было наткнуться на патрули Летнего царства, – влез в перешептывание Садим.

Их вели вдоль саванны и все чаще появляющихся рощиц. Коу заметил, что разбойники вовсе потеряли к ним интерес. Работорговцы переговаривались, косились по сторонам, взбирались на возвышенности и вглядывались в горизонт.

Когда один из них завозился в сумке, Коу зажмурился от слепящей вспышки. Разбойник собирал наблюдательные кольца и рассматривал соседние холмы. Точно таким же инструментом пользовалась Талани: стекла наверняка оказались ворованными. Через мгновение в соседней роще показалась ответная вспышка, и та пробудила в Коу неприятное осознание. Очень похожий блеск он видел у низины, где бранны нашли загубленных путников. Так же сверкал от лунного света глаз якобы хищной птицы, напугавшей в ночной тишине Коу. От собственных догадок юноше стало не по себе, но ему оставалось только молча брести за цепью вперед.

Не прошло и часа, как конвой вышел на широкое поле, окруженное холмами и невысокими скалами. На вершинах и камнях повылезали разбойники, такие же дикие и озлобленные. К центру низины сгонялись вереницы рабов.

– Я думал, что это вся разбойничья ватага, – перепугался Садим, когда их усадили на землю.

В течение часа низина наполнилась полусотней рабов. Еще больше оказалось вооруженных работорговцев. Дюжины уродливых браннов в костяных и шкурных доспехах. Несколько закованных в медь воинов с грубыми дугами мечей. Всадники на ящерах и крупные ковчеги, запряженные рогатыми яками. В небо встали знамена: серые куски выцветшей парусины, плохо выделанные шкуры, рваные и пыльные ткани. На каждом из них невпопад белой краской был нарисован большой паук с глазом на круглом брюхе.

– Царь цепей! – загремели барабаны.

– Вождь кандалов! – шипели искры разгоравшихся костров.

– Аркан свободных! – застучали щиты.

– Кнут порабощенных! – завопила ватага разбойников.

Все это привело пленников в ужас. Их сгоняли в одну кучу, и они машинально жались друг к другу, будто уставшее и исхудавшее тело могло стать доспехом от всех бед. Безумные шу скакали вокруг, размахивая факелами и кривыми кинжалами, гримасничая и скалясь, вопя и оскорбляя Хранителей. От еретической пляски Коу ползал то вперед, то назад, следуя за остальными рабами. Его толкали и дергали, щипали, били по ногам, хватали за уши и волосы, порвали рубашку. Перед лицом мелькали размалеванные и разрисованные бледные, безумные, болезные рожи, звериные маски, шлемы из костей. Безумные койо, кого из-за собственных грехов или злого умысла лишили защиты Хранителей, эха души и рассудка.

Кулак пришелся на разбитую скулу, и Коу упал назад, как звереныш прижался к остальным бедолагам. Врезавшись в кого-то, он машинально обернулся.

– Талани! – то ли радостно, то ли с величайшим горем закричал в общем вое юноша.

Девушка смотрела сквозь него. На лице у нее не отражался ни страх, ни отчаяние – только отрешенность. Она исхудала, как наверняка и он сам, а яркие аквамарины глаз еще сильнее выделялись на побледневшем лице. Кольца, украшавшие длинные уши, исчезли, уступив свежим оборванным ранам.

– Талани, это я! – Коу схватил ее одной рукой за плечо, и девушка тут вскрикнула, дернулась и попыталась отползти от него.

Бежать было некуда, и ее неморгающие глаза покрылись мокрой пеленой, обкусанные губы задрожали.

– Можешь не пытаться, друг. Разум ее треснул, подобно твоему недавно. Ты свой, видимо, по песчинкам сумел собрать. Везение или проклятье?

Сзади за пояс его придерживал Садим, который из-за цепи болтался всего в шаге от него.

– Сомневаюсь, что она вообще понимает, что происходит. Девчонка наверняка угасает.

– Чушь! Как она может не узнать меня? С какой стати ей угасать? – теперь и Коу стало страшно. Рассудок его помутнел.

– Посмотри на ее плечо, лжевестник, – горько выпалил купец. – Прошлые раны очень опасно вскрывать.

Рубаха Талани была содрана с одной стороны, и на ключице у нее виднелся грубый шрам. Кривой и не заживший до конца паук, который украшал знамена Бел’рика.

– Беглая рабыня, – усмехнулся Садим. – Кажется, она лучше всех представляет, что будет дальше, поэтому разум и помутился. За такую и цену выше поставить можно. Она сильная и выносливая, раз выжила, так еще и сбежать умудрилась. А если еще и прошлому покупателю ее втюхать…

Коу одернул цепь, не желая больше слушать купца. Он подполз к Талани и снова заглянул в ее глаза:

– Что с тобой? Это же я, креветка-Коу. Мы выберемся. Обязательно! Вместе спасемся!

Гул и вой пляшущих разбойников неожиданно заглушил его собственный голос, эхом растекаясь по мыслям. Его перестали волновать надсмотрщики, которые могли избить за такие разговоры. Он не следил за языком и молол всякую чушь. В жаре и хрусте костров Коу рассказал и про Экхула, и про проклятье, про странного старика, укравшего суп, и про то, что больше всего хотел бы сейчас оказаться у моря.

Во всех вспышках – воспоминаний и предстоящих страданий – Коу начал хохотать и рыдать. Гомон стоял над полем, и теперь смеялась и навигатор. Она схватила его за загривок и притянула к себе. В припадке они соприкоснулись лбами и выпаливали свои самые сокровенные тайны, которые никто не запомнил и не услышал.

В ночном кошмаре посреди бела дня, среди факелов и темных таинств, Коу увидел в слезах Талани небо. Аквамарины ее глаз стали путевыми звездами. Вот Колесница, предрекающая изменения. А здесь Знахарь собирает редкие травы. Между ними горел Наконечник копья, к которому взывал частенько Хону…

«Дыши, Коу, – покидающее их эхо зазвенело звездами, протестуя против ереси. – Будь то ветер Хиума или любой другой. Пускай горит сердце, а не легкие. Сакральные реки пускай несут кровь стихий по телу, не давай им выйти за берега. Коснись иссохшей земли уставшей рукой, дитя Стихий, – она все еще чувствует соки Жизнедрева и лапы Янгала».

Смеясь сквозь слезы, Коу изо всех сил сжал челюсти, клацнул зубами, и боль привела его в чувство. Задержав дыхание, он пытался успокоить сердце и во всем безумном хороводе услышать лишь его стук. Пальцами Коу схватился за сухие травинки, концентрируясь на последних искорках тлеющей жизни в Ничейной земле.

Юноша взял девушку за запястье и попытался нащупать ту линию, которая и его привела в сознание. Испугавшись, Талани перестала смеяться, начала скалиться и кричать.

Мир разделился за линией горизонта на белую скатерть, выжженную палящим солнцем, и черное море тени, на дне которого плясали безумные фанатики, увлекая за собой теряющих волю и разум койо. Хоровод тьмы пытался заглушить их сердца, мысли и желания. Но Коу уже разглядел в этом черно-белом мире яркие звезды, распускающиеся на горизонте, стирающие прямую безумия, разрываясь на ломаные линии, распускаясь узорами выборов.