Пламя свободных

Взбираясь на проросшие вьюном утесы или скатываясь с пыльных холмов, Коу тащил избитое и умирающее тело вперед, не замечая уже редких слез на щеках, не обращал внимания на пересохшее горло и пустой желудок. Он перестал поглядывать на других рабов, и даже вечное нытье Садима перестало его волновать. По крайней мере Коу сумел себя в этом убедить.

«Я жив, – волчком завертелась одна и та же мысль, – Сурья, чье пламя растекается по нашим телам. Хиум, чей ветер приносит перемены. Янгал, чья ярость не позволила нам отступить. Самудра, подаривший нам знание. Варса, напомнивший нам путь. Жизнедрево, поведавшее нам о цене жизни. Слышите? Я все еще жив».

Как фанатик, он шел и шел вперед, не уже думая ни о Калурме, ни о темном пророчестве. Все это стало далеким и мелким, незначительным, почти забытым сном.

Рабы брели через бедные высохшие долины днем, чтобы ночью пробираться через пустынные дюны. До рассвета они спали, мучимые голодом и кошмаром.

***

Вечером высохшая земля сменилась высокой желтой травой. Холмы украсили деревья, а долины заросли кустарниками. Столько растительности Коу видел в последний раз недели назад, когда покинул свой родной оазис. Как же давно это было.

– Видимо, гонят нас вдоль восточной границы прямиком в Меридию, – угрюмо предположил Хальпи, когда разбойники перестали подгонять пленников.

– Почему именно туда? – спросил Коу, глазами рыская по округе.

Вдалеке затряслось дерево, и с ветки сорвался крупный сокол. Несколько разбойников заулюлюкали и схватились за луки. Птица оказалась проворнее, избежав стрел и подняв насмешливый крик над округой.

– На западной стороне еще можно было наткнуться на патрули Летнего царства, – влез в перешептывание Садим.

Их вели вдоль саванны и все чаще появляющихся рощиц. Коу заметил, что разбойники вовсе потеряли к ним интерес. Работорговцы переговаривались, косились по сторонам, взбирались на возвышенности и вглядывались в горизонт.

Когда один из них завозился в сумке, Коу зажмурился от слепящей вспышки. Разбойник собирал наблюдательные кольца и рассматривал соседние холмы. Точно таким же инструментом пользовалась Талани: стекла наверняка оказались ворованными. Через мгновение в соседней роще показалась ответная вспышка, и та пробудила в Коу неприятное осознание. Очень похожий блеск он видел у низины, где бранны нашли загубленных путников. Так же сверкал от лунного света глаз якобы хищной птицы, напугавшей в ночной тишине Коу. От собственных догадок юноше стало не по себе, но ему оставалось только молча брести за цепью вперед.

Не прошло и часа, как конвой вышел на широкое поле, окруженное холмами и невысокими скалами. На вершинах и камнях повылезали разбойники, такие же дикие и озлобленные. К центру низины сгонялись вереницы рабов.

– Я думал, что это вся разбойничья ватага, – перепугался Садим, когда их усадили на землю.

В течение часа низина наполнилась полусотней рабов. Еще больше оказалось вооруженных работорговцев. Дюжины уродливых браннов в костяных и шкурных доспехах. Несколько закованных в медь воинов с грубыми дугами мечей. Всадники на ящерах и крупные ковчеги, запряженные рогатыми яками. В небо встали знамена: серые куски выцветшей парусины, плохо выделанные шкуры, рваные и пыльные ткани. На каждом из них невпопад белой краской был нарисован большой паук с глазом на круглом брюхе.

– Царь цепей! – загремели барабаны.

– Вождь кандалов! – шипели искры разгоравшихся костров.

– Аркан свободных! – застучали щиты.

– Кнут порабощенных! – завопила ватага разбойников.

Все это привело пленников в ужас. Их сгоняли в одну кучу, и те машинально жались друг к другу, будто уставшее и исхудавшее тело могло стать доспехом от всех бед. Безумные шу скакали вокруг, размахивая факелами и кривыми кинжалами, гримасничая и скалясь, вопя и оскорбляя Хранителей. От еретической пляски Коу ползал то вперед, то назад, следуя за остальными рабами. Его толкали и дергали, щипали, били по ногам, хватали за уши и волосы, порвали рубашку. Перед лицом мелькали размалеванные и разрисованные бледные, безумные, болезные рожи, звериные маски, шлемы из костей. Безумные койо, кого из-за собственных грехов или злого умысла лишили защиты Хранителей, эха души и рассудка.

Кулак пришелся на разбитую скулу, и Коу упал назад, как звереныш прижался к остальным бедолагам. Врезавшись в кого-то, он машинально обернулся.

– Талани! – то ли радостно, то ли с величайшим горем закричал в общем вое юноша.

Девушка смотрела сквозь него. На лице у нее не отражался ни страх, ни отчаяние – только отрешенность. Она исхудала, как наверняка и он сам, а яркие аквамарины глаз еще сильнее выделялись на побледневшем лице. Кольца, украшавшие длинные уши, исчезли, уступив свежим оборванным ранам.

– Талани, это я! – Коу схватил ее одной рукой за плечо, и девушка тут вскрикнула, дернулась и попыталась отползти от него.

Бежать было некуда, и ее неморгающие глаза покрылись мокрой пеленой, обкусанные губы задрожали.

– Можешь не пытаться, друг. Разум ее треснул, подобно твоему недавно. Ты свой, видимо, по песчинкам сумел собрать. Везение или проклятье?

Сзади за пояс его придерживал Садим, который из-за цепи болтался всего в шаге от него.

– Сомневаюсь, что она вообще понимает, что происходит. Девчонка наверняка угасает.

– Чушь! Как она может не узнать меня? С какой стати ей угасать? – теперь и Коу стало страшно. Рассудок его помутнел.

– Посмотри на ее плечо, лжевестник, – горько выпалил купец. – Прошлые раны очень опасно вскрывать.

Рубаха Талани была содрана с одной стороны, и на ключице у нее виднелся грубый шрам. Кривой и не заживший до конца паук, который украшал знамена Бел’рика.

– Беглая рабыня, – усмехнулся Садим. – Кажется, она лучше всех представляет, что будет дальше, поэтому разум и помутился. За такую и цену выше поставить можно. Она сильная и выносливая, раз выжила, так еще и сбежать умудрилась. А если еще и прошлому покупателю ее втюхать…

Коу одернул цепь, не желая больше слушать купца. Он подполз к Талани и снова заглянул в ее глаза:

– Что с тобой? Это же я, креветка-Коу. Мы выберемся. Обязательно! Вместе спасемся!

Гул и вой пляшущих разбойников неожиданно заглушил его собственный голос, эхом растекаясь по мыслям. Его перестали волновать надсмотрщики, которые могли избить за такие разговоры. Он не следил за языком и молол всякую чушь. В жаре и хрусте костров Коу рассказал и про Экхула, и про проклятье, про странного старика, укравшего суп, и про то, что больше всего хотел бы сейчас оказаться у моря.

Во всех вспышках – воспоминаний и предстоящих страданий – Коу начал хохотать и рыдать. Гомон стоял над полем, и теперь смеялась и навигатор. Она схватила его за загривок и притянула к себе. В припадке они соприкоснулись лбами и выпаливали свои самые сокровенные тайны, которые никто не запомнил и не услышал.

В ночном кошмаре посреди бела дня, среди факелов и темных таинств, Коу увидел в слезах Талани небо. Аквамарины ее глаз стали путевыми звездами. Вот Колесница, предрекающая изменения. А здесь Знахарь собирает редкие травы. Между ними горел Наконечник копья, к которому взывал частенько Хону…

«Дыши, Коу, – покидающее их эхо зазвенело звездами, протестуя против ереси. – Будь то ветер Хиума или любой другой. Пускай горит сердце, а не легкие. Сакральные реки пускай несут кровь стихий по телу, не давай им выйти за берега. Коснись иссохшей земли уставшей рукой, дитя Стихий, – она все еще чувствует соки Жизнедрева и лапы Янгала».

Смеясь сквозь слезы, Коу изо всех сил сжал челюсти, клацнул зубами, и боль привела его в чувство. Задержав дыхание, он пытался успокоить сердце и во всем безумном хороводе услышать лишь его стук. Пальцами Коу схватился за сухие травинки, концентрируясь на последних искорках тлеющей жизни в Ничейной земле.

Юноша взял девушку за запястье и попытался нащупать ту линию, которая и его привела в сознание. Испугавшись, Талани перестала смеяться, начала скалиться и кричать.

Мир разделился за линией горизонта на белую скатерть, выжженную палящим солнцем, и черное море тени, на дне которого плясали безумные фанатики, увлекая за собой теряющих волю и разум койо. Хоровод тьмы пытался заглушить их сердца, мысли и желания. Но Коу уже разглядел в этом черно-белом мире яркие звезды, распускающиеся на горизонте, стирающие прямую безумия, разрываясь на ломаные линии, распускаясь узорами выборов.

– Сакральные реки омывают корни жизни, – не отпуская Талани, четко проговаривал Коу. – Коснись ее потоков, Талани.

– Коу…

С каждой секундой смеха вокруг становилось все меньше, а пламя костров горело все слабее. Даже шу скакали не так резво, не понимая, что происходит.

– Мы выживем, – громко – на фоне общей тишины – сказал Коу.

– Выживем, – тише, но с уверенностью согласилась Талани.

Безумцы завизжали, и к рабам по холмам заскользили наемники и надсмотрщики. Они расталкивали пленников, одних поднимали, швыряли других. Из толпы выдернули какого-то старика, освободили от кандалов и потащили из толпы. Так же поступили с совсем юным мальчишкой, лет десяти от роду. Коу смотрел, как выводят уже третьего койо, и увидел на холме мужчину в белой меховой шубе с громоздким капюшоном. Он размахивал широкими рукавами, указывая на следующую жертву.

– Коу, послушай меня, – Талани схватила его за ухо, притянула к себе и почти прошептала, – две вещи, Коу, запомни. Беги только тогда, когда уверен в успехе. Здесь нет права на ошибку, и беглецов никто терпеть не станет. И не доверяй Хашу.

В паре метров от них пленника приложили тяжелой перчаткой, и песок окрасился кровью. К ним приближался наемник, выискивая указанную жертву.

– Хаш тут при чем?

– Ты не слышал, как Белобрюхий Паук с ним разговаривал? Они знают друг друга, Коу. Это он все подстроил…

Наемник выхватил из толпы женщину и зарычал ей в лицо. Коу начал догадываться, что каким-то образом привлек их внимание. Неужели он сумел сплести чары? Цепь Коу натянулась, и сразу после этого Садим резко вскочил на ноги и прокричал:

– Здесь ученик вестника! Он тут!

Коу не знал, придушить ли Садима цепью или дослушать Талани. Правильный выбор мог выручить его, а неправильный – похоронить. С размаху ударив купца по ногам, он обернулся к Талани:

– Паук?

– Бел’рик – Белобрюхий Паук! – прошипела морской гадюкой девушка, едва не сплевывая яд проклятого имени. – Я молила Хранителей, чтобы они уберегли меня от него, а работорговца забрали черные воды. Молитвы мои унесло волной, а на берег выбрался предатель, который проник в наш караван! Хаш… если бы не маска, я бы узнала его раньше! Коу, не доверяй ему, прошу тебя. Это из-за него мы здесь. Это он во всем виноват! Он и этот ублюдок, Паук!

Талани схватили за волосы и швырнули назад. Над Коу возвышался крупный мужчина в доспехах из панцирей и чешуи. Шлем скрывал верхнюю половину лица и был сделан из пластины песчаного краба, вытягиваясь в стороны как широкополая шляпа. По бокам выглядывали острые сломанные уши, а подбородок украшала черная козлиная бородка. Воин осклабился беззубой улыбкой и схватил Коу за горло. Сразу же клубочком свернулся Садим, а Хальпи и Талани попробовали повалить воина, за что тут же получили по спинам дубинкой от подбежавшего шу. Защелкали замки на кандалах.

Его тащили сквозь ряды жалких рабов, смиренно трясущихся на земле. Вместе с ним другой воин волок по земле женщину с длинными волосами цвета песка. Она шипела, как дикая кошка, и бессмысленно колотила пленителя в дутый медный нагрудник, вопя:

– Бездушные оболочки! Вам никогда не найти дорогу обратно!

Крики встревожили рабов, совсем близко заревело дитя. Уперевшись лицом в песок, ребенок спрятал голову руками и неконтролируемо выл.

Столпотворение отчаявшихся закончилось, и Коу вывели на пустырь. Рабы и шу уже возвели простенькие укрепления и поставили шатры. В конце лагеря установили постамент, на котором устроили столы, куда прикатили бочки и притащили мешки из рогожи. В центре стояло роскошное, вытесанное из темного дуба кресло с обшитой красным сукном спинкой. В нем, как на троне, восседал Бел’рик.

Предводитель работорговцев, Царь цепей, оказался очень крупным бранном. Серая кожа отслаивалась с мускулистых, опаленных солнцем плеч и бычьей шеи. На квадратную грудь падала кустистая черная борода, торчащая сухим кустарником во все стороны. На толстой шее бренчала тяжелая цепь из широких звеньев, сверкающих чистым золотом. Драгоценность скатилась на живот, на ее конце висел кулон в виде раскрытой кувшинки. Десять драгоценных камней украшали грубо выкованные лепестки. Лицо Бел’рика напоминало фарш, исполосованный мясницким ножом, с прямым хрящом-носом посередине и широкими обезьяньими ноздрями. Неведомый зверь или вражий клинок сорвал часть верхней губы, и между разрезом мощные, чересчур большие клыки выпирали вперед, неестественно закручиваясь на концах, как нестриженные ногти.

Великан вылил в перекошенную пасть вина из широкой тарелки, которую тут же швырнул в пустоши как диск. Искусная работа с хлопком обернулась прахом из черенков. Завидев с десяток гостей, Бел’рик запрокинул на стол обшитый серым мехом сапог.

Свита по бокам от Бел’рика была ему под стать. По левую руку сидел мужчина в белой шубе, который и отбирал гостей к пиру. Из широких пушистых рукавов высунулись тонкие угольно-черные руки. Обглоданными и высохшими пальцами он взял с тарелки пожухлый персик и поднес к густой тени капюшона. Высунув тонкие губы, мужчина сделал брезгливый укус, и сок потек по его рукам и манжетам шубы.

Справа навалился на стол высокий воин-бранн, закованный в медный доспех. У шлема вместо единой прорези было несколько тонких дырочек, из-за чего полумаска напоминала паучью голову. На макушке же колыхался пестрый белоснежный плюмаж, облепленный пылью и песком. Мужчина постукивал содранными костяшками по столу, после чего взялся за кинжал и воткнул меж пальцев второй руки.

Позади царского стола стоял паланкин, накрытый дорогими, но уже обветшалыми тканями. Помимо вооруженных воинов, у него крутилось и несколько дев в белых шубах. В похожую куталась «левая рука» Бел’рика.

Рабов остановили в пяти шагах от стола, прямо у кривых деревянных ступеней. Коу ударили под колено, заставив встать поуважительнее – на колени. Остальные «везунчики» уже зарылись лицами в песок, молились и боялись поднять взгляд. Внимание Коу привлек странный и портящий всю картину жестоких пустошей белый мотылек. Насекомое сидело на крыше паланкина и было таким большим, что при желании могло бы утащить юношу в своих многочисленных лапках. С его сложенных крыльев сыпалась пыльца, но не достигала земли и растворялась. Было что-то неправильное в нем: то ли сильный, дурманящий запах сладости, то ли черная, почти вязкая тень, которую он отбрасывал. Тень эта, впрочем, не укрывала ни дев в белых одеяниях, ни Бел’рика. Она была словно почти осязаемой, но прозрачной шелковой вуалью…

Не успел он оправиться от вида странного мотылька, как на стол, из-за тарелки с забродившими сливами, вышел жирный паук. Тонкие лапы лениво тащили массивное тельце. Паук заполз на самую вершину фруктов и уставился на рабов «глазом», который собрался из причудливого окраса на спинке. Схожий шрам был у Талани.

– Ты чего удумал, ворожей?! – запищал над ухом наемник, после чего стукнул Коу по затылку. – Глаза в землю!

– До чего по-разному ведет себя этот крохотный, но такой назойливый народец! – рассмеялся Бел’рик, чей голос юноша уже слышал во время нападения.

Великан закинул горсть слив в разрезанную кривыми шрамами пасть. Мякоть вывалилась изо рта, и сок растекся по бороде. Не чувствуя неудобств, Бел’рик почесал промежность и стукнул сапогом по столу, перевернув кубки и тарелки:

– Илемарба, и в этих муравьях ты чуешь цепи силы?

Мужчина в шубе поправил рукава обглоданными пальцами и неоднозначно помотал головой. Голос его оказался танцем сухих листьев по скрипучему снегу:

– Семя посажено в их душах, Аркан свободных, – мужчина обвел рукой шеренгу из десяти рабов. – В ком-то оно обернулось сорняком, но в некоторых я слышу эхо, способное откликнуться в садах господина и распуститься великолепной кувшинкой.

– Не тяни! Илемарба! – воин в шлеме тряхнул плюмажем, выдернул кинжал из стола и раскрутил его в руке. – Кто спит в песке сегодня?

Бел’рик хитро улыбнулся и посмотрел на мужчину в шубе, а тот неуверенно пожал плечами:

– Сихтонова паства слепо бредет во тьме на песнь владыки. Аркан свободных, подсказок в выборе пастухов я не имею права дать, а потому мой язык здесь бесполезен.

– Не ожидал ничего другого от тебя! – с раздражением рассмеялся великан. – Не с твоей гнилой руки мне помогать, не так ли?

Он не дождался ответа и, столкнув остатки еды, запрыгнул на стол. Фрукты и обглоданные кости рассыпались перед рабами, вино потекло в трещины в земле. Крупный мужчина с толстыми руками, сидевший на коленях рядом с Коу, дернулся вперед и накрыл ладонями персик.

Не успел мужчина поднести к губам запретный плод с налипшим песком, как в лоб ему вонзился кинжал. Рабы вздрогнули, пряча лица и позабыв о еде, а одна женщина, не выдержав сцены, вскочила на ноги и закричала. Стражники точным ударом копья повалили и ее, но не торопились быстро закончить мучения несчастной. Под звук булькающей крови рабы ждали, когда заговорит Царь цепей.

Как же долго способно умирать живое существо, если судьбой ему суждено столкнуться с мучителем. И какой же страх испытывали живые, что слышали медленную раскачку копья в умирающем теле.

– Что ж, – Бел’рик опрокинул чудом уцелевший кувшин, и тот разбился о камни, осколками задев Коу. – Вам так-то неслыханно повезло, мои остроухие и не очень друзья. У меня в банде есть недостаток в ценных умниках и умницах, которые будут полезнее безмозглых полудурков. А еще, если кто-то из вас вдруг чувствует исток, умеет читать пути и общаться с духами – только скажите! Мои друзья мигом снимут с одного из вас цепь и ошейник, принесут извинения, накормят и дадут нормальное тряпье.