Ключ от времени. Хроники Русской Земли у Балтийского моря

Александр с группой пруссов, вооружившихся дубинами, кинулся к заводи, где, по словам избитого юноши, Фолькмар складировал награбленное. Они застали его за попыткой погрузить добро на плотик. Увидев их, сержант с диким воплем бросился в болото, словно надеясь уйти по знакомым ему тропам.

Он бежал, а за ним по пятам, словно отвечая на зов, поднялся с болота густой, белый туман. Он окутал Фолькмара, скрыв его из виду. Раздался короткий, обрывающийся крик, чавкающий звук и наступила тишина.

Когда туман рассеялся, на месте, где был сержант, расходились медленные круги на воде. Болото действительно забрало своего – но не того, о ком говорило предание.

На следующее утро брат Хартвиг, с трудом веря в историю о мародёрстве сержанта, тем не менее, вернул пруссам часть награбленного. Он был бледен. Проклятие Волокаса, даже оказавшись делом рук человеческих, сделало своё дело – немцы смотрели на топи с суеверным ужасом.

Перед уходом Александр подошёл к старому Линасу. Тот молча протянул ему маленькую, грубо вырезанную из тёмного дерева фигурку волка.

«Дух болотный видел. Знает, ты свой долг сделал. Это тебе. Чтобы дорогу домой находил».

Александр взял фигурку. Она была тёплой и на удивление живой на ощупь. Он кивнул старику и побрёл к своей двери, которая теперь манила его, как единственное место спокойствия в этом безумном мире.

Он шагнул в проём, держа в руке деревянного волка. Он уносил с собой не только его. Он уносил вкус страха, который правит людьми крепче меча, и горькое знание, что самое страшное чудовище часто скрывается не в болотном тумане, а в человеческой душе. А Лабиау, этот жалкий форпост на краю света, продолжал стоять, обречённый на долгую и кровавую историю, начало которой положили жадность, жестокость и болото, что не делает различий между своими и чужими.

Отголосок эпохи 9: «Кранц. Торф, тюлени и колокол погибших»

1252 год.

Дверь на этот раз возникла не со звуком, а с ощущением зыбкости под ногами. Александр сделал шаг вперёд, и его сапог с хлюпающим звуком утонул не в песке, а в упругом, влажном ковре мха и торфа. Воздух был насыщен странным коктейлем запахов: солёный бриз с моря, дымок тлеющего торфа, сладковатый аромат прибрежного разнотравья и звериный, рыбный дух.

Перед ним расстилалась не бухта, а длинная, песчаная коса, отделявшая от моря мелководный заливчик – Haff. На косе, вперемешку с низкорослыми соснами, ютились приземистые, вросшие в землю по самую крышу хижины, крытые дёрном. Это было меньше, чем Раушен, и примитивнее. Не форпост, а скорее, временная стоянка, только начавшая обрастать признаками постоянства. Название этому месту – Кранц, что на старом наречии означало «коса» – было дано совсем недавно, в 1252 году, и звучало оно ещё непривычно даже для тех, кто здесь обитал.

Его появление заметили не сразу. Первыми его «встретили» десятки тюленей, развалившихся на отмели, которые лениво и с нескрываемым любопытством повернули к нему свои усатые морды. Лишь потом из дверей самой большой хижины, из которой валил густой дым, вышел человек. Он был одет не в доспехи и не в рясу, а в просмоленную кожу рыбака. Его лицо обветрило дочерна, а в руках он держал не оружие, а длинный нож для разделки рыбы.

«He! Du!» – его голос был хриплым, будто протёртым морской солью. – «Откуда? С «большой земли»?»

Александр, уже автоматически потянувшись к фибуле, выдал ставшую привычной легенду: «Купец. Случайно забрёл. Ищу… новые товары».

Человек, представившийся Эггертом, старшим на тоне, фыркнул и плюнул в сторону тюленей: «Товары? Вот они, жирные и ленивые. Шкура, жир, мясо. Только вот бери. Да орденский чиновник в Кёнигсберге нам закупочную цену установил такую, что проще в море выбросить». В его словах сквозила горькая ирония.

Юмор этого места был суровым и приземлённым. Эггерт, оказавшись не прочь поболтать, повёл Александра «по городу», который представлял собой десяток землянок, садок для живой рыбы и ямы для засолки. Он с гордостью показывал «достопримечательности»: «А вот здесь шкипер с Рюгена прошлой осенью так нализался тюленьего жира, что потом три дня отливал за борт и клялся, что видел русалок с селедками вместо волос».

Но трагедия, вечная спутница этих мест, витала в воздухе. Она пришла с вечерним туманом. Из моря вернулась не вся артель. Две лодки с шестью рыбаками пропали без вести. Шторма не было. Просто… не вернулись.

На лицах женщин и стариков застыла не паника, а знакомая, горькая покорность. Эггерт мрачно смотрел в сторону моря:

«Seegeist… Морской дух. Или der Klabautermann. Он злится. Требует свою дань. Или…» Он многозначительно посмотрел на восток, где за лесом жили не покорённые ещё пруссы. «Или кто – то помог ему».

Началось расследование, пропитанное суеверным ужасом. Александр, уже наученный горьким опытом, отбросил мистику и начал с фактов. Он расспрашивал о маршрутах, о погоде, о состоянии лодок. И он нашел несоответствие. Один из старых рыбаков, опустошённо крутя в руках чarkę, обмолвился: «Они же на Bank пошли. На отмель за камбалой. Там мелей много, подводных камней… но они знали их как свои пять пальцев».

Приключение приняло опасный оборот. Александр уговорил Эггерта и ещё двух самых отчаянных рыбаков на следующее утро выйти на поиски. Юмор ситуации был в том, что «купец из Кёнигсберга» вдруг стал главным инициатором рискованной морской экспедиции.

Они шли вдоль косы, вглядываясь в воду. И Александр, с его «городским» зрением, первым заметил неестественно тёмное пятно под водой у самой отмели. Это была не скала. Это была перевёрнутая лодка, наполовину занесённая песком.

Нырять пришлось ему. Ледяная вода обожгла кожу. Под водой, в зеленоватой мути, он увидел жуткую картину: лодки не просто перевернулись. Их борта были проломлены. Не о камни – удары были нанесены снаружи, словно каким – то тараном. И на одном из обломков он увидел вмятины, похожие на гигантские зубья.

Трагедия обрела чудовищные, но вполне реальные очертания. Это было не нападение людей и не причуда стихии. Вернувшись, Александр описал находки. Лица рыбаков вытянулись.

«Meereschwein… Морские свиньи, – прошептал старый рыбак. – Стая. Они бесятся иногда. Ненавидят лодки. Могли ударить, перевернуть…»

История получила страшное, но естественное объяснение. Рыбаки, занятые ловом, не заметили агрессивно настроенную стаю дельфинов – косаток (которых здесь и звали «морскими свиньями»). Те атаковали хрупкие судёнышки.

Развязка была пронзительной и печальной. Тела найти так и не удалось. Вечером Эггерт собрал всех у костра и повесил на шест у воды старый, проржавевший корабельный колокол.

«Это das Glocke der Verlorenen, – сказал он глухо. – Колокол погибших. Пусть его звон рассказывает морю о тех, кто не вернулся. Чтобы не забывало».

Перед уходом Александр стоял и слушал, как ветер раскачивает язык колокола, издавая тихий, скорбный звон. Он смотрел на эту хрупкую деревушку, зажатую между бескрайним морем и непроходимыми болотами, и понимал, что её становление – это не парадная история, а ежедневная борьба за выживание с стихией, которая могла быть и кормилицей, и могилой.

Воздух снова задрожал. Дверь возникла прямо из клубов вечернего тумана, поднимавшегося от болот, и была похожа на мираж.

Александр шагнул в проём, унося с собой вкус соли на губах и печальный звон колокола в ушах. Он понял, что история – это не только великие даты и битвы. Это ещё и тихий звон в тумане, память о тех, кого забрало море, и упрямая воля людей, которые, несмотря ни на что, продолжали ставить свои хлипкие хижины на краю света. А Кранц, эта тоня на косе, продолжала жить, её будущее навсегда отмечено этим первым общим горем и колоколом, который будет звать ещё не одно столетие.

Отголосок эпохи 10: Нойкурен. Дым, дёготь и тайна пропавшей селёдки 1254 год.

Дверь на этот раз возникла не со звуком, а с запахом – едким, смолистым, перехватывающим дыхание. Александр шагнул вперёд, и его лёгкие тут же наполнились густым ароматом горящей хвои, дёгтя и вяленой рыбы. Он стоял на песчаном дюне, поросшей колючим шиповником. Внизу, в небольшой защищённой бухте, кипела жизнь, совсем не похожая на упорядоченную стройку Пальмникена.

Здесь не строили капитальных домов. По берегу были раскиданы десятки низких, длинных хижин, сколоченных из плавника и дранки, больше похожих на гигантские перевёрнутые лодки. Над каждой вились струйки едкого дыма – это коптили улов. Воздух гудел от зычных криков на странном наречии – смеси нижненемецкого, прусского и датского. Это был не город, не замок и не посёлок. Это был фишланд – рыбацкий стан. Будущий Нойкурен.

«Куршская коса, – сообразил Александр, глядя на узкую полоску песка, уходившую вдаль. – Они только начинают осваивать это место».

Его появление заметили мгновенно. К нему не пошли ни клирик, ни чиновник. К нему подошли двое рыбаков – коренастые, бородатые, в пропитанных рыбьим жиром кожаных куртках. Их лица были обветрены до цвета старой меди, а глаза узкие, прищуренные, будто постоянно всматривались в горизонт.

«Was de du?» – хрипло бросил один из них, сжимая в руке не оружие, а тяжёлый деревянный крюк для подъёма сетей.

Александр, уже на автомате, потянулся к фибуле: «Купец… торговец солью и сетями».

Рыбаки переглянулись. Второй, помоложе, усмехнулся, обнажив редкие зубы:

«Сети нам нужны. А соль – тем более. Но торговцы обычно ждут нас в Мемеле или в Штеттине. Не идут в самую глушь. Ты от кого? От Ганзы?»

«От Ганзы», – поспешно кивнул Александр, ухватившись за подсказку.

Юмор ситуации заключался в том, что его тут же повели не в ратушу, а в самую большую и дымную хижину, служившую и таверной, и складом, и поселковым советом. Его усадили на чурбак, вручили кружку мутного пива, пахнущего дымом, и сразу же начали торговаться, ещё даже не видя товара. Здесь всё решалось быстро: шторм мог всё уничтожить за час, потому и медлить не любили.

Но трагедия, вечная спутница этих мест, уже витала в воздухе. Её принёс запыхавшийся мальчишка – подсобник.

– «Vater! Лодка Йенса пришла! Но Йенса нет! Лодка пустая!»

Шум в хижине стих. Все высыпали на берег. Действительно, к берегу медленно, по воле волн, прибивало утлую рыбацкую лодку – куренас. Вёсла были аккуратно сложены, на дне валялось несколько оставшихся селёдок, но самого рыбака, старого опытного Йенса, не было.

«Шторма не было, – мрачно заметил один из старших рыбаков. – Йенс знал воду как свои пять пальцев. Не утонул бы».

Поползли шёпоты. Снова заговорили о духах. О курке – злом демоне штормов, что утаскивает рыбаков на дно. О том, что Йенс в прошлом месяце глумился над старым прусским идолом на дюне. Мистика и суеверия цвели буйным цветом там, где жизнь зависела от милости моря.

Приключение Александра приняло форму морского расследования. Он, конечно, не верил в демонов. Но факт был налицо: опытный рыбак бесследно исчез в спокойном море.

Его «расследование» началось с осмотра лодки. Пока остальные ломали голову, он, как детектив на месте преступления, скрупулёзно изучал «улики». И он нашёл кое – что. На внутреннем борту лодки, у самого сиденья, он заметил несколько тёмных, бурых пятен, похожих на засохшую кровь. А под сиденьем – обломок кремниевого наконечника стрелы.

Это было уже не мистикой. Это было преступлением.

История обрела детективный оборот. Александр навёл справки. Оказалось, Йенс был не только рыбаком, но и скупщиком. Он скупал у местных пруссов янтарь, который те собирали на берегу после штормов, и за бесценок перепродавал его ганзейским купцам. У него должны были быть недоброжелатели.

С юмором, достойным заправского сыщика, Александр начал задавать вопросы не о призраках, а о том, кто в последнее время был недоволен ценами Йенса. Он вёл себя как настоящий агент Ганзы, присланный разобраться с «непорядком» в поставках янтаря. Эта легенда сработала лучше любой мистики.

Его вывела на след маленькая деталь. Один из пруссов, обычно активный продавец, в последние дни выглядел встревоженным и всё время пытался продать не янтарь, а прекрасно выделанные лисьи шкурки. Александр «проявил интерес» к шкуркам и при осмотре одной из них обнаружил на изнанке едва заметное бурое пятно.

Трагедия оказалась банальной и страшной. Александр, заручившись поддержкой нескольких авторитетных рыбаков, устроил допрос. Не угрожая, а давя логикой и «авторитетом Ганзы». Прусский парень не выдержал и сознался. Он встретил Йенса на берегу, чтобы продать найденный крупный самородок. Они поругались из – за цены. Завязалась драка. Прусский парень, защищаясь, ударил скупщика заточным ножом. Испугавшись, он погрузил тело в лодку, отвёл её в море и бросил там, надеясь, что все решат, что Йенс утонул.

Расследование было завершено. Убийцу отвели в Мемель, к властям Ордена. Лагерь затих в мрачном раздумье. Дух курке оказался всего лишь человеческой жадностью и гневом.

Перед уходом Александр смотрел, как рыбаки чинят сети. Они уже не смотрели на море со страхом, а с обычной рабочей суровостью. Они знали врага в лицо, и это был не мифический демон. Трагедия сплотила их, превратив разрозненный стан в нечто большее – в общину, которая будет помнить эту историю и станет фундаментом будущего Нойкурена.

Воздух снова задрожал. Дверь возникла прямо на песке, и её края подрагивали, как мираж в мареве морского зноя.

Александр шагнул в проём, унося с собой вкус дыма и солёный ветер на губах. Он понял, что история – это не только великие битвы и стройки. Это ещё и тихий шепот в дымной хижине, след крови на борту лодки и простая, страшная правда, которую люди готовы прикрыть самой причудливой легендой, лишь бы не смотреть в глаза собственной жестокости. А Нойкурен, этот рыбацкий стан, продолжал жить, его будущее теперь навсегда было отмечено этой маленькой, затерянной в дюнах трагедией.

Отголосок эпохи 11. Крестоносец в «Святой Земле»

1255 год.

Путешествие сквозь туман на этот раз было подготовленным. За пазухой у Александра лежал увесистый нож для выживания, фляга с водой, пачка соли и несколько золотых царских червонцев (его старая коллекция) – на всякий случай. Надел он самую простую и прочную одежду без опознавательных знаков. Дверь открылась на высоком холме над слиянием двух рек. Воздух был наполнен не криками войны, а гулким стуком топоров, скрипом лебёдок и командными криками на немецком.

Александр увидел грандиозное, кипучее зрелище: сотни людей – немецкие колонисты, местные пруссы – пленники, каменщики, плотники – возводили гигантскую деревянно – земляную крепость. Это был не замок в его привычном понимании, а грандиозный строительный проект. В центре суеты, на временном возвышении, стояла группа рыцарей в белых плащах с чёрными крестами. И среди них – важная особа в богатых доспехах, с королевской гордой осанкой. «Оттокар II Пржемысл, король Чехии, – безошибочно определил Александр. – Значит, это и есть тот самый день. Рождение Кёнигсберга». Он чувствовал странное смешение эмоций: исторический трепет и глухую ненависть к тем, кто строил этот оплот на костях и пепелищах.

Александр, прикинувшись безобидным странником – хронистом (он достал из рюкзака блокнот и карандаш), сумел приблизиться к месту строительства. Он слышал обрывки разговоров: «…холм назовём в честь короля… Königsberg…», «…здесь будет самый неприступный замок во всей Пруссии…», «…эти дикари ещё узнают, что такое настоящая вера и порядок…». Его «заметки» привлекли внимание одного из орденских клириков.

«Ты кто? Летописец? От какого епископа?» – поинтересовался он. Александр, не моргнув глазом, ответил, что он вольный пилигрим из Ливонии, документирую великие деяния Ордена для истории. Клирик, польщённый, разрешил ему находиться на площадке. Так Александр получил уникальную возможность видеть всё изнутри. Он видел, как под кнутами надсмотрщиков из последних сил тянули брёвна пленные пруссы. Видел, как рыцари с холодными лицами отмечали на картах новые земли для завоевания.

Тысячи людей – одеты в грубые холщовые одежды, другие – в кольчугах и плащах с нашитыми крестами – рубили деревья, тесали камни, возводили частокол и первые валы будущей гигантской крепости. «Кёнигсберг, – безошибочно определил Александр. – Закладка замка. Середина XIII века».

Сердце забилось чаще. Он видел рождение легенды.

Но долго наблюдать ему не пришлось. Из леса вышла группа вооружённых людей. Не дисциплинированные рыцари, а какие – то оборванцы с топорами и копьями. Их лица были искажены яростью. Они что – то кричали на гортанном языке.

«Пруссы. Восстание против Ордена», – молнией пронеслось в голове у Александра. Они заметили его. Чужой. Один. Странно одетый. С криком два воина бросились на него. Инстинкт взял верх над страхом. Александр резко увернулся от косого удара топором, движением ноги подсек первого нападавшего, а второму, недолго думая, всадил свой нож в плечо. Тот зарычал от боли и отступил.

В этот момент из – за деревьев послышался лошадиный топот. На поляну выехал отряд тяжёлой кавалерии. На плащах – чёрные кресты Тевтонского Ордена.

– Halt! – раздалась команда.

Рыцари без особого труда окружили и скрутили нападавших пруссов. Их предводитель, рыцарь в полных доспехах, медленно подъехал к Александру. Он поднял забрало. Из – под него на русского смотрели усталые, холодные глаза воина.

– Wer bist du? – спросил он.

Александр, коверкая язык и вспоминая университетский немецкий, попытался объяснить:

– Ich… Pilger. Pilgrim. – Я паломник. – Russland. Из Руси. – Der Russo

Мысль была простая: Русь тоже христианская страна, хоть и не католическая. Это могло вызвать если не симпатию, то хотя бы не мгновенную вражду.

Рыцарь окинул его критическим взглядом, посмотрел на нож в его руке и на поверженного дикаря.

– Der Russo. Ein pilgernder Kämpfer? – Руссо. Паломник – воин? – в его голосе послышалась лёгкая усмешка. – Komm. Der Komtur wird dich befragen. – Пойдём. Комтур будет тебя допрашивать.

Александра привели в лагерь строителей. Вокруг пахло дымом, лошадьми и человеческим потом. Его отвели к большому шатру. Внутри за грубым столом сидел суровый мужчина с интеллигентным, но безжалостным лицом – Комтур. Выслушав доклад рыцаря, он уставился на Александра.

– Ты сказал – из Руси? Что делает русский так далеко на западе?

Александр, подбирая слова, снова повторил версию о паломничестве, о том, что сбился с пути и был атакован.

– Ты хорошо дерёшься для паломника, – заметил Комтур. – Наши разведчики видели, как ты положил двух дикарей. Нам нужны такие люди. Сильные. Умеющие владеть оружием. Оставайся. Поможешь нам усмирить эту землю во славу Господа. А там видно будет.

Предложение звучало как приказ. Отказаться – значит вызвать подозрение и, возможно, отправиться в темницу или на виселицу как шпион.

И тут в голове у Александра родился план. Он выпрямился и посмотрел Комтуру прямо в глаза.

– Я останусь. Но не как наёмник. Я буду твоими глазами и ушами. Языков я добывать умею. – Он кивнул в сторону пленных пруссов. – Я смогу узнать их планы. Их слабые места. Комтур задумался. Предложение было разумным. Чужак, не связанный с Орденом, мог быть полезен в разведке. – Хорошо, – кивнул он. – Но помни: одно неверное движение – и твоя голова украсит частокол.

Так русский человек Александр Зорин, гражданин России из XXI века, стал «агентом» тевтонцев в самом сердце Пруссии. Его цель была проста: выжить, узнать как можно больше и, если представится шанс, сделать так, чтобы крестоносцы заплатили высокую цену за каждую пядь этой земли. Он сражался на их стороне, но в его сердце уже зрел план. Он будет саботировать их операции, незаметно предупреждать пруссов о засадах, пуская под откос планы завоевателей. Он был русским в стане врага. Его война только началась.

Вечером, когда работы затихли, Александр брёл по лагерю строителей. Он наткнулся на группу пленных пруссов, которых кормили пустой баландой. Среди них он узнал одного воина из того самого поселения, что было уничтожено. Их взгляды встретились. В глазах прусса не было надежды, лишь пустота и ненависть. Александр, оглянувшись, сунул ему в руку краюху хлеба и кусок сыра из своего НЗ.

Тот удивлённо посмотрел, потом быстро спрятал еду. «Зачем? – прошептал он. – Мы уже мертвы». «Нет, – так же тихо ответил Александр на его языке. – Помни. Запомни этот день. Запомни этот замок. Он стоит на нашей крови. Но однажды… однажды сюда придут другие. С востока. И заберут его назад». Он не был уверен, понял ли его воин. Но он видел, как в его потухших глазах мелькнула искра – не надежды, а предвкушения мести. Александр не мог освободить их. Но он мог посеять семя памяти, семя, которое будет передаваться из уст в уста в лагерях рабов: «Ждите воинов с Востока».

На прощание Александр подошёл к тому месту, где был заложен первый камень в основание замка. Никто не видел, как он достал из кармана тот самый янтарный амулет с ликом Перкунаса – самый древний артефакт этой земли. Он сунул его в щель между только что положенными камнями фундамента. «Пусть дух этой земли останется здесь, – мысленно произнёс он. – Под всеми вашими камнями и крестами.

Он будет ждать своего часа». Возвращаясь домой, он чувствовал себя не просто свидетелем, а соучастником. Он заложил в основание Кёнигсберга не только амулет, но и предсказание. Предсказание о том, что придёт время, и русские солдаты вернут эту землю в лоно своей истории. Он смотрел на ночной Калининград из своего окна и видел уже не чужой город, а место, в фундаменте которого, пусть и символически, лежала его личная, тайная реликвия.

Отголосок эпохи 12: Раушан. Дюны, смола и шепот «Рузе – Мотер»

1258 год

Дверь на этот раз возникла с шелестом, словно мириады песчинок осыпались с невидимой дюны. Александр шагнул вперёд, и его сразу же обдало порывом свежего, солёного ветра, пахнущего сосной, морской свежестью и… сладковатым дымом горящей смолы. Он стоял на вершине песчаной гряды, поросшей приземистыми, изогнутыми ветрами соснами. Внизу, у самой кромки бирюзовой воды, пряталась бухта, уютная и глубокая.

А на её берегу теснились десятки бревенчатых срубов, более основательных, чем в Нойкурене. Над ними возвышался не замок, а частокол и деревянная же сторожевая башня с орденским флагом. Это было не просто рыбацкое поселение. Это был опорный пункт. Рузе – Мотер.

«Раушен, – мысленно идентифицировал место Александр. – Но пока ещё даже не деревня, а форпост с амбициями».

Его появление не осталось незамеченным. К нему двинулись двое – не спеша, с привычной осторожностью людей, живущих на границе миров. Первый – орденский брат в потёртой кольчуге поверх серой рясы, с умным, усталым лицом и внимательными глазами. Второй – коренастый, молчаливый прусс в кожаных доспехах, с секирой на поясе. Союзник Ордена, «туземный» старшина.

– «Мир тебе, путник, – голос брата был спокоен, но в руке он небрежно придерживал рукоять меча. – Заблудился на песчаных тропах?»

Александр, уже наработав навык, выдал заученное: «Купец. Ищу новые пути для торговли мехом и воском».

Брат усмехнулся сухо:

– «Тропы здесь ведут либо в море, либо в чащу, где сидят те, кто не жаждет ни торговли, ни креста. Я брат Конрад, комендант этого места. А это – Вайдевут, наш проводник и голос местных». Прусс лишь кивнул, испытующе глядя на Александра.

Юмор, как часто, бывало, родился из контраста. Брат Конрад, человек образованный, скучал по интеллектуальной беседе и с радостью повёл «купца» показывать владения, сыпля цитатами из Писания и рассуждениями о стратегии. Вайдевут же, шедший рядом, периодически вставлял мрачные и предельно практичные комментарии:

– «Брат Конрад говорит, частокол защитит от дьявольских козней. А я говорю – от копий соседей – скальвов он защитит. Это полезнее».

История этого места, как выяснилось, была написана не только мечом, но и смолой. Рузе – Мотер был нужен Ордену не только как гавань, но и как центр сбора «слёз моря» – янтаря, и «слёз леса» – сосновой смолы, которую вытапливали в дёготь для просмаливания кораблей.

Но трагедия, как тень, следовала за прогрессом. На третий день Александра случилось непоправимое. Пропал ребёнок. Сын одного из немецких колонистов, мальчик лет восьми, отправился в лес за шишками и не вернулся. Обыск ничего не дал. Среди колонистов поползли панические слухи: мол, язычники украли ребёнка для жертвоприношения старой богине Рузе, в честь которой и названо это место.

Напряжение нарастало с каждым часом. Немцы смотрели на пруссов со страхом и ненавистью. Пруссы замыкались, чувствуя несправедливые подозрения. Брат Конрад был на грани – он должен был сохранить хрупкий мир, но исчезновение ребёнка грозило взорвать всё.