Ключ от времени. Хроники Русской Земли у Балтийского моря

Приключение Александра превратилось в гонку на время. Он понимал, что, если ребёнка не найдут живым, или найдут мёртвым при любых обстоятельствах, виноватыми назначат пруссов, и на этом месте разразится резня.

Его расследование было подобно хождению по лезвию ножа. С помощью Вайдевута, который тоже был заинтересован в раскрытии правды, он начал опрашивать людей, избегая прямых обвинений. Он искал не виноватых, а свидетелей. И он нашёл странность. Старая прусска, жившая на отшибе, рассказала, что видела, как мальчик не пошёл вглубь леса, а побежал вдоль берега, за чем – то ярким, блестящим на солнце.

А потом Александр нашёл и «улику». Возле одной из смолокурен, на песке, валялась деревянная игрушка – грубо вырезанная лошадка. Та самая, что была у пропавшего мальчика.

Это меняло всё. Смолокурни были царством колонистов, а не пруссов.

Трагедия оказалась страшной в своей бытовой случайности. Александр и Вайдевут обыскали ближайшую пещеру, использовавшуюся для хранения смолы. И там, в темноте, они нашли его. Мальчик был жив, но находился без сознания от паров смолы и страха. Рядом валялся большой кусковой кусок янтаря, который он, видимо, и увидел, блестящим на солнце. Забравшись в пещеру, он поскользнулся на вытекшей смоле, упал и ударился головой, а испарения сделали своё дело.

Ребёнка вынесли на воздух. Он пришёл в себя и рассказал ту же историю. Языческого заговора не было. Была детская любознательность и чья – то халатность – бочка со смолой оказалась плохо закупоренной.

Развязка принесла не радость, но горькое облегчение. Колонисты и пруссы, ещё минуту назад готовые схватиться за ножи, теперь стояли рядом, испытывая неловкость и стыд. Общая беда если и не подружила их, то заставила увидеть в друг друге не демонов, а таких же людей.

Перед уходом Александр видел, как брат Конрад и Вайдевут вместе инструктируют людей, как безопаснее хранить смолу. Хрупкий мост понимания был построен. Он знал, что этому месту предстоит пережить ещё много бурь, но эта маленькая победа разума над предрассудком была важнее любой военной.

Воздух снова задрожал. Дверь возникла прямо из ствола древней сосны, и её древесина пахла смолой и временем.

Александр шагнул в проём, унося с собой запах хвои и моря. Он понял, что история – это не только столкновение цивилизаций, но и миллионы таких вот маленьких историй, где правда оказывается сложнее и прозаичнее любого мифа.

И что самый прочный частокол – это не бревна, а взаимное понимание, которое всегда на шаг от трагедии. А Рузе – Мотер, этот форпост на краю света, остался стоять, его будущее теперь навсегда отмечено не кровью, а спасённой жизнью и уроком, выученным в смоляной пещере.

Отголосок эпохи 13: Нестланд. Песок, призраки

и тайна летучего голландца.

1258 год

Дверь на этот раз возникла с шепотом – шелестом миллионов песчинок, гонимых невидимым ветром. Александр шагнул вперёд, и его сразу ослепило низкое полуденное солнце, отражавшееся от бескрайнего поля белого песка. Воздух был сухим и зыбким, пах полынью, нагретой хвоей и… тишиной. Глухой, давящей тишиной, нарушаемой лишь шелестом перемещающихся дюн.

Он стоял на узкой, как кинжал, полоске земли, с одной стороны которой бушевало пронзительно – синее Балтийское море, а с другой – тихие, свинцовые воды залива. Это был не город, не посёлок и не рыбацкий стан. Это была авантюра. Самая авантюрная из всех, что он видел.

Нестланд – «Земля гнёзд» – горстка домиков, отчаянно цеплявшихся за узкую полоску суши между двух водных стихий. Поселение, только – только основанное рыцарями Ордена в 1258 году как стратегический пункт на пути в Мемель, было похоже на корабль, брошенный на произвол судьбы посреди океана.

Его появление заметили не сразу. Первым, кто его увидел, был худой, обветренный человек в одеждах из грубой ткани, с безумным блеском в глазах. Он не окликнул Александра, а просто указал на него костлявым пальцем и прошипел: – «Der Sand kommt… Песок идёт… Он всё съест…». Потом развернулся и побрёл прочь, к безмятежно плескавшимся волнам.

Юмор этого места был сухим и отчаянным, как сам здешний воздух. Когда Александр дошёл до «посёлка» – трёх домиков, окружённых частоколом, вбитым в зыбкую почву, – его встретил не воин, а брат – священник с лопатой в руках. Он отгребал песок от порога своей часовни – землянки.

– «Gott zum Gruße, (бог с тобой) путник, – сказал он, не переставая копать. – Если ты пришёл покупать, то нам продать нечего. Если продавать – у нас купить не на что. А если от Ордена с проверкой – скажи, что мы живы. Пока».

Брат Людвиг, как он представился, оказался единственной опорой порядка в этом сумасшедшем месте. Рыцари – основатели уплыли в Мемель за провиантом и подкреплением, оставив ему десяток колонистов, чей вид говорил о том, что они уже пожалели о своей решимости.

Но трагедия, истинная хозяйка этих мест, уже витала в воздухе. Она пришла не с моря, а из песков. На следующее утро пропал ребёнок. Девочка, дочь одного из колонистов, побежала за ящерицей в сторону дюн и исчезла. Её следы вели вглубь песчаных барханов и там обрывались, словно её поглотила сама земля.

Среди поселенцев началась паника. Заговорили о Kopstimm – злом духе песков, что заманивает путников в ловушку и душит их. Вспомнили и того полусумасшедшего человека – «Der Sandläufer», Беглеца Песков, который якобы был проклят и теперь служит духу.

Приключение Александра превратилось в поиски в аду из песка. Вместе с братом Людвигом и двумя самыми трезвыми колонистами они отправились в дюны. Солнце жгло немилосердно, песок осыпался под ногами, сводя на нет все усилия. Это было безумие.

Расследование, казалось, зашло в тупик. Но Александр, уже привыкший искать логику там, где другие видели мистику, заметил то, что не увидели местные. Среди бесчисленных барханов он разглядел едва заметную тропинку – цепочку из примятой полыни и камней, аккуратно выложенных кем – то. Она вела не к морю и не к заливу, а в самую глубь косы, к старой, полузасыпанной дюне.

Они шли по ней, и тропа привела их к почти незаметному входу в пещеру, искусно скрытому нависающим пластом дёрна и песка. Внутри было прохладно и темно.

История обрела неожиданную развязку. В пещере они нашли девочку. Она была жива и здорова, сидела на шкуре и доедала кусок вяленой рыбы. А рядом с ней сидел тот самый «Беглец Песков». Но в его глазах не было безумия. Был покой и глубокая, неизбывная печаль.

Оказалось, что это был не сумасшедший, а отшельник, бывший моряк с потопленного корабля. Он был последним выжившим с «Летучего Голландца» – торгового судна, разбившегося у косы год назад. Он видел, как его товарищей убили прибрежные пираты – скальвы, и сбежал вглубь косы, чтобы спастись. Он боялся людей, но, увидев девочку, которая заблудилась и плакала, не смог оставить её умирать в песках. Он спас её, увёл в своё убежище и накормил.

Трагедия оказалась трагедией одиночества и страха, а не злого умысла. Девочка была возвращена родителям. А рассказ отшельника заставил брата Людвига срочно отправить гонца в Мемель – не только за припасами, но и с предупреждением о пиратах.

Перед уходом Александр смотрел, как «Беглец Песков», уже не скрываясь, помогает колонистам укреплять частокол, делясь своим знанием здешних ветров и песков. Его сумасшествие оказалось маской, под которой скрывался израненный, но не сломленный человек. Хрупкое сообщество Нестланда обрело не врага, а странного, но ценного союзника.

Воздух снова задрожал. Дверь возникла прямо из марева, поднимавшегося от раскалённого песка, и колыхалась, как мираж.

Александр шагнул в проём, унося с собой ощущение мелкого песка в сапогах и горьковато – сладкое послевкусие этой истории. Он понял, что история – это не только великие стройки, но и борьба за жизнь в самых негостеприимных уголках земли. Это умение найти друга в лице того, кого все считают врагом или сумасшедшим. И что самый прочный фундамент для города – это не камень, а человеческое милосердие, способное прорости даже сквозь толщу песка. А Нестланд, эта песчаная крепость, продолжал держаться, его будущее теперь было связано не только с угрозой песка и моря, но и с тайной, спрятанной в глубине дюн.

Отголосок эпохи 14: «Камень, крест и обман»

1262 год. (Гурьевск)

Дверь на этот раз возникла в гуще бурелома на берегу тихой, но полноводной реки, и Александр едва не свалился в заросли крапивы, выбрасываясь из временного вихря. Воздух был уже другим – не диким и вольным, как в эмпории, а с примесью дыма не из костров, а из печных труб, и с устойчивым запахом свежеструганной древесины и лошадиного навоза.

Вместо шумного торжища его взгляду предстала картина напряженного созидания. На высоком, поросшем соснами берегу кипела работа. С громким стуком топоров и скрипом пил возводились срубы. Ржали лошади, впряженные в телеги с камнем. А над всем этим царила недостроенная массивная деревянная башня, с которой сурово поглядывал на окрестности человек в кольчуге и шлеме с носовой пластиной.

«Стройка века», – усмехнулся про себя Александр, отряхиваясь. Но это была не просто стройка. Это было рождение крепости. Нойхаузен. «Новый дом». И чувствовалось, что этот новый дом собираются отстаивать с мечом в руке.

Его «прибытие» не осталось незамеченным. К нему уже шагал тот самый воин с башни, сопровождаемый двумя бойцами с алебардами. Плащ с волчьей фибулой, который Александр по привычке накинул, на этот раз сыграл с ним злую шутку.

«Хальт!» – раздался грубый окрик. – «Wer da? Woher kommst du?» («Кто там? Откуда ты родом?»)

Александр замер. Его жалкие познания в немецком ограничивались парой фраз из туристического разговорника. Он понимал только, что у него спрашивают, кто он и откуда.

«Купец… Ich bin… Händler», – выдавил он, показывая на плащ и делая универсальный жест руками: «торговля».

Рыцарь, а это был несомненно он, смерил его подозрительным взглядом. Его глаза задержались на фибуле, и в них мелькнуло что – то узнающее, но недоброе.

«Godelaus’ Mann?» – спросил он, и в его голосе прозвучало презрение. – «Der alte Heuchler schickt Späher? Sag deinem Herrn, sein Wort gilt hier nichts mehr. Dies ist Land des Deutschen Ordens!» («Старый лицемер посылает разведчиков? Скажи своему Господину, что его слово здесь больше не действует. Это земля Тевтонского ордена!»)

Александр понял, что его приняли за шпиона какого – то Годелауса (имя Годислава на немецкий лад?), и что дела его плохи. Рыцарь Тевтонского Ордена явно не ждал гостей от местной прусской знати.

Его грубо обыскали, и лицо рыцаря озарилось злой усмешкой, когда он нашел в кармане куртки Александра зажигалку. Он покрутил диковинный предмет в руках, щелкнул ею, и когда вспыхнуло пламя, отшатнулся, прошептав: «Teuflisches Werk!»

Положение из опасного стало катастрофическим. Теперь его могли записать в колдуны. Мысль о костре пронзила Александра ледяным ужасом.

Но судьба смилостивилась. К группе подошел другой человек – не воин, а в длинной сутане, с умным, аскетичным лицом и пронзительными глазами. Это был брат – священник, орденский клирик.

«Was ist hier los,?» (что здесь происходит) – спросил он спокойно.

Рыцарь, Комтур, с неохотой показал на зажигалку: «Bruder Thomas, sieh an! Zauberei! Ein Späher des Godelaus mit teuflischen Werkzeugen! » («Брат Томас, посмотри на это! Колдовство! Разведчик Годелау с дьявольскими инструментами!»)

Брат Томас взял зажигалку, внимательно изучил, потер пальцем металл, понюхал и… неожиданно улыбнулся.

«Keine Zauberei, комтур. Nur seltsames Feuerzeug. Aus dem fernen Osten, vielleicht. Kein Grund, den armen Tropf zu verbrennen». («Никакого колдовства, Комтур. Просто странный факел. С Дальнего Востока, может быть. Нет причин сжигать бедную капельницу".) Он бросил взгляд на Александра, полный не столько доброты, сколько любопытства ученого. – «Er sieht aus wie ein Narr, nicht wie ein Teufelsdiener. Gebt ihn mir. Die Kapelle braucht starke Hände für den Steinbau». («Он выглядит как дурак, а не как слуга дьявола. Отдайте его мне. Часовне нужны сильные руки для каменного строительства».)

Так Александр из подозреваемого в шпионаже и колдовстве превратился в «сильные руки» при строительстве орденской капеллы. Юмор ситуации был в том, что его, никогда не державшего в руках ничего тяжелее ноутбука, зачислили в каменщики.

Работа была каторжной. Таскание камней под присмотром суровых орденских сержантов. Но она дала ему уникальную возможность стать свидетелем истории. Он видел, как на глазах у прусских поселенцев, сгоняемых на работы, их священная роща вырубалась под фундамент новой немецкой церкви. В их глазах читалась тихая, обреченная ярость. Это была трагедия замедленного действия.

Брат Томас, оказавшийся образованнейшим человеком, иногда приглашал его побеседовать, пытаясь выведать о «дальних странах», откуда тот якобы родом. Александр, отточивший навыки вранья в предыдущих путешествиях, рассказывал ему о «великом городе Москве» и «степях татар», что вызывало у монаха жадный интерес.

Однажды вечером брат Томас отвел его в сторону. Его лицо было серьезным.

«Твой хозяин, Godelaus… он мой давний… соперник, – начал он, подбирая слова. – Он клялся в верности Ордену, но его люди продолжают нападать на наши обозы. Я уверен, он двойную игру ведет. Но Комтур не верит мне, он считает того просто старым глупцом».

Он посмотрел на Александра с хитрой искоркой в глазах. «Ты говоришь, ты купец. А купцы везде ходят и все видят. Сходи к нему. Скажи, что бежал от нас. Присмотрись. Если он действительно готовит измену, узнай, когда и где его люди планируют следующую вылазку. Это спасет жизни моих братьев. И… это будет угодно Богу».

Это был выбор без выбора. Согласиться – стать шпионом в смертельно опасной игре. Отказаться – вызвать подозрения и, вероятно, снова оказаться на костре.

Под предлогом того, что он нашел слабое место в частоколе, Александр «сбежал» из Нойхаузена той же ночью. Добравшись до поселения Годислава, он был поражен переменами. Поселение превратилось в хорошо укрепленный форт. Сам старый прусс выглядел постаревшим и изможденным, но его глаза по – прежнему горели огнем.

Увидев Александра и узнав свою же фибулу, он не обрадовался, а нахмурился. «Немцы отпустили тебя? Или ты принес им что – то?» – мрачно спросил он.

Александр, решив играть ва – банк, выложил все карты. Он рассказал о предложении брата Томаса, о подозрениях Ордена, о своей роли невольного двойного агента.

Годислав слушал молча, его лицо было каменным. Когда Александр закончил, старик тяжело вздохнул.

«Они называют меня изменником? – в его голосе звучала горечь. – Это они клятвы преступают! Они рубят наши священные дубы и ставят на их место своего каменного бога! Они обманывают на каждом шагу! Да, мои люди берут их обозы. Берут то, что они же у нас и отняли!»

Трагедия была в том, что правда была на обеих сторонах. Орден видел коварного дикаря. Годислав – вероломных захватчиков. И не было между ними правых.

Внезапно старик хитро улыбнулся. «Хорошо. Скажи своему длинноносому монаху, что через три дня большой обоз с оружием из Кёнигсберга пойдет по старой лесной дороге. Пусть придут. Они найдут там… сюрприз».

С тяжелым сердцем Александр вернулся в Нойхаузен и передал брату Томасу «информацию». Через три дня отряд рыцарей под командованием Комтура вернулся не с победой, а в ярости и в потрепанных плащах. В лесу их ждала не засада Годислава, а… стадо разъяренных зубров, которых кто – то спугнул и направил прямиком на дорогу. Рыцари отбились, но позора и насмешек было больше, чем потерь.

Брат Томас искал взглядом Александра, и в его глазах читалось не гнев, а холодное, беспощадное понимание. Он все понял. Александр был раскрыт.

Больше медлить было нельзя. В ту же ночь, пользуясь суматохой, он прокрался к своей двери, которая едва заметно мерцала у основания новой каменной стены. Он оглянулся на еще пахнущий смолой частокол, на башню, на крест над капеллой. Здесь рождался не просто новый город. Здесь рождалась вековая вражда, обиды и история, которая будет литься кровью еще долгие столетия.

Он шагнул в дверь, держа в руках не артефакт, а тяжелое знание о том, что история никогда не бывает черно – белой. Она вся – в кроваво – красных и грязно – серых тонах. И он только что стал ее крошечной, ничтожной и оттого еще более горькой частью.

Отголосок эпохи 15: «Фишхаузен. Епископ, лед и каменное сердце»

1268 год. (Приморск)

Дверь на этот раз возникла не со звуком, а с ощущением ледяного ветра, бьющего в лицо. Александр шагнул вперёд, и его сапоги провалились по щиколотку в рыхлый, холодный снег. Воздух был хрустально – чистым, морозным и пах хвоей, дымом и… свежим тесом.

Вместо военного лагеря или рыбацкого посёлка он оказался на опушке леса. Перед ним, в излучине замёрзшей речки, кипела работа, совершенно непохожая на адский труд у Ярфта или милитаристскую суету Пиллау. Здесь царила почти монастырская, упорядоченная деятельность. Братья – самаритяне Ордена – светские помощники, и наёмные каменщики возводили не замок – цитадель, а что – то более утончённое: резиденцию епископа.

Самбия. Языческая земля, которую только – только начали покорять не только мечом, но и крестом. И этот новый оплот – Fischhausen – должен был стать символом этой новой, цивилизованной власти.

«Епископство Замландское, – вспомнил Александр, кутаясь в плащ. – Значит, тут должен быть сам Генрих фон Штриттберг. Строитель. Дипломат. Не солдат».

Его появление заметили быстро, но отреагировали иначе. К нему подошёл не рыцарь и не солдат, а человек в тёплом, скромном плаще с капюшоном, с умным, аскетичным лицом и пронзительными глазами. Это был клирик, но в его осанке чувствовалась не молитвенная смиренность, а административная власть.

«Pax vobiscum, путник, – голос у него был тихим, но чётким, как удар ice о лёд. – Вы заблудились в наших лесах?»

Александр, уже автоматически тыча в фибулу, выдал своё: «Купец. Интересуюсь новыми торговыми путями».

Человек, представившийся братом Хильдебрандом, управляющим стройкой, усмехнулся едва заметно.

– «Торговые пути пока прокладывает меч, купец. Но мы здесь, чтобы заложить основы мира. Его преосвященство епископ Генрих верит, что прочный мир строится на вере и камне, а не на крови и страхе».

Он оказался удивительно словоохотливым. Видимо, интеллектуал, истосковавшийся по беседе с кем – то, кроме солдат и монахов. Он с удовольствием водил Александра по стройке, показывая будущий замок, церковь, планируемые дома для каноников. Всё было продумано, гармонично. Идиллия.

Но трагедия, как водится, подстерегала рядом. На третий день Александра случилось непоправимое. Погиб человек. Не в стычке, не от болезни. Молодой помощник каменщика, сорвался с лесов у восточной стены и разбился насмерть. Его тело нашли на острых камнях фундамента.

Смерть на стройке – дело обычное. Но брат Хильдебранд был мрачнее тучи.

«Это не случайность, – сказал он Александру, отвесив ему кружку кислого вина в своей келье. – Это второе падение за неделю. Первое обошлось переломом. Стена… она словно не хочет, чтобы её строили».

Расследование началось с намёка на мистику. Среди местных работников, наёмных пруссов, пополз шёпот. Мол, место это – старое святилище, и дух реки мстит за нарушенный покой. Что стена будет падать, пока не принесут жертву.

Юмор, горький и циничный, заключался в реакции Александра. Он, привыкший к «горячим» точкам, мысленно готовил заголовки: «Несчастный случай на производстве или ритуальное убийство? Репортёр в центре скандала в епископстве!».

Приключение приняло детективный оборот. Александр, с позволения брата Хильдебранда, начал своё «расследование». Он изучал леса, опрашивал рабочих. Ответы были уклончивыми, полными суеверного страха. Но он заметил одну деталь. Оба падения произошли на одном и том же участке стены, который вёл к будущему алтарю часовни.

И он нашёл «свидетеля». Старый, лив, резчик по камню, молчаливый и угрюмый, однажды вечером остановил Александра.

«Ты ищешь не того, купец, – прохрипел он. – Ты ищешь духа. А искать надо человека с дрожащими руками».

История обрела неожиданную развязку. «Человеком с дрожащими руками» оказался не прусский шаман, а… пожилой немецкий каменщик, мастер Иоганн. Александр выследил его и застал за странным занятием: ночью, при свете луны, старик не возводил стену, а… подкапывал опору лесов, стараясь сделать это незаметно.

Это был не саботаж. Это была трагедия другого рода. Когда Александр вскрикнул, старик обернулся. В его глазах не было злобы. Был ужасающий, животный страх.

«Она упадёт! Она должна упасть! – зашептал он, и его руки действительно тряслись. – Я неправильно положил первый камень в основание! Я поторопился, раствор был плохой! Вся стена пойдёт трещиной, когда вырастет! Она рухнет и убьёт десятки! Лучше пусть упадёт сейчас, когда она низкая! Лучше я буду виновен в одном падении, чем в гибели всей паствы в день освящения!»

Его профессиональная гордость и страх перед божьей карой за плохую работу довели его до самоубийственного вандализма.

Александр стоял в холодной ночи и смотрел на этого седого мастера, который пытался предотвратить большую трагедию, совершая маленькую. Правда не была ни в языческих богах, ни в злом умысле. Она была в человеческой ошибке и в совести.

Он не выдал мастера. Вместо этого он пришёл к брату Хильдебранду.

«Ваша милость, я консультировался со знающими людьми… – он намеренно использовал мутные формулировки. – Восточная стена… там неустойчивый грунт. Весенние воды подмывают. Нужно разобрать кладку до основания и сделать новый, более мощный фундамент. Иначе всё может рухнуть».

Брат Хильдебранд, человек (рациональный), поверил не в мистику, а в геологию. Приказ был отдан. Стену разобрали. Мастер Иоганн, получив шанс всё исправить, работал как одержимый, возводя новый фундамент уже с безупречной точностью. Падения прекратились.

Перед уходом Александр видел, как епископ Генрих фон Штриттберг приехал проверить стройку. Он благословлял рабочих говорил о мире и божьей благодати. Он не знал, что его идеальный замок едва не стал братской могилой из – за одной ошибки и что его спас проходимец – «купец» из будущего.

Воздух снова задрожал. Дверь возникла с тихим, благоговейным звуком, словно приоткрылась дверь в алтаре.

Он шагнул в проём, унося с собой не вкус горечи или пороха, а чувство странного умиротворения. Он понял, что история – это не только войны и предательства. Это ещё и тихий подвиг мастерства, муки совести и тяжесть ответственности за каждое положенное камня. И что самый прочный фундамент – не под стенами замка, а в человеческой душе.

А Фишхаузен, этот епископский замок, продолжал расти, его стены вбирая в себя не только морозный воздух Самбии, но и надежду на то, что камень и вера могут быть прочнее железа и крови.

Отголосок эпохи 16: «Тильзитский кнайп и танцующий медведь»

1288 год. (Советск)

Дверь на этот раз возникла с глухим стуком, будто её вбили в стену изнутри. Александр, сделав шаг вперёд, едва не угодил под колёса телеги, гружённой бочками с дурно пахнущей рыбой. Воздух вибрировал от гула голосов, мычания скота и звона монет. Он стоял посреди не улицы, а скорее наспех утоптанной дороги, обрамлённой срубами, палатками и дымящимися жаровнями.

«Ну, – кашлянул он, отряхиваясь от дорожной пыли, уже успевшей покрыть его с головы до ног. – Похоже, попал в час пик. Приветствую, что бы это ни было».

Это было не стройплощадка и не военный лагерь. Это был гигантский, шумный, грязный и невероятно живой рынок. Над всем этим витал бодрящий, хоть и не самый приятный, аромат – дым костров, кожи, дегтя, копчёной рыбы и немытых тел. На возвышении, вдали, виднелись контуры частокола и дозорных башен нового замка, но сердцем этого места была именно эта стихийная торговая вольница.

«Тильзит, – донёсся до него обрывок разговора двух купцов. – Лучшего места от Мемеля до Рагниты не найти!»

«1288 – й, – сообразил Александр, сверяясь с внутренним хронометром своих прыжков. – Значит, ему лет двенадцать. Бурный подростковый возраст».

Его появление на этот раз прошло почти незамеченным. В этой пестрой толпе – ливонцы, немцы, пруссы, курши, даже какие – то загадочные люди в мехах с востока – его одежда выглядела просто бедной и странной, но не шокирующей.

Приключение началось с еды. Стоило ему лишь проголодаться, как его взгляд упал на лоток, где продавались какие – то румяные, дымящиеся лепёшки. Пытаясь быть вежливым, он указал на одну из них и протянул мелкую монетку, оставшуюся от прошлых «командировок». Торговец, усатый детина, флегматично взял монету, покрутил её, плюнул, потёр о рукав, посмотрел на свет и, наконец, сунул в рот. Александр замер в ужасе.