Ключ от времени. Хроники Русской Земли у Балтийского моря

– Тевтонский орден, – прошипел Александр, и сердце его сжалось от ледяной глыбы бессильной ярости. – 1230 – й… Начало. Это не война. Это бойня. Карательная экспедиция.

Его взгляд упал на крупного мужчину с заплетённой в косу бородой – того самого воина, что пару «визитов» назад учил его, горожанина, рубить брёвна. Тот отчаянно отбивался от двух кнехтов, но длинная секира была плоха для ближнего боя. Один из немцев увернулся, и короткий меч – мессер вспорол воину живот. Александр увидел, как гаснет знакомый взгляд, как тело оседает в грязь.

А потом он увидел другое. Рыцарь в полных латах, его лицо скрыто под глухим горшковым шлемом, занёс меч над тщедушным мальчишкой – пастухом, прижавшим к груди самодельную свирель. Раздался короткий, сухой свист – и арбалетный болт с глухим стуком вонзился в спину бегущей к лесу девушке.

В голове у Александра что – то щёлкнуто. Разум, учёный, всегда и всё анализирующий, отключился. Остался только чистый, неконтролируемый импульс.

– Нет! – Его крик, сорванный, хриплый, прорвался сквозь гул пожара и вопли. Он не думал о последствиях, о временных парадоксах, о своей миссии наблюдателя. Он рванулся вперёд.

Ярость, адреналиновая волна дали ему силы, которых он не знал за собой. Его пальцы наткнулись на рукоять валявшегося в грязи топора. Он был тяжёлым, липким от крови, но Александр, с рёвом, которого сам от себя не ожидал, бросился на ближайший кнехт – вспомогательного пехотинца Ордена, который, повернув спину, добивал раненого старика.

Удар был неискусным, топор зацепил противника по касательной, больше плащом и кольчугой, чем телом. Но ярость и внезапность сделали своё дело. Немец, ошеломлённый появлением этого исступлённого, странно одетого дикаря, грохнулся в грязь. Александр, не давая ему опомниться, нанёс ещё один удар, уже попав по шлему. Звон стоял в ушах.

– К оружию! К реке! – закричал он на своём ломаном, корявом прусском, который подбирал по крупицам в предыдущие визиты.

Его крик, его безумная атака на секунду привлекли внимание. Несколько уцелевших воинов, уже почти сломленных, увидели его – «странника», человека из легенд, призрака из леса. И инстинктивно, как последнюю соломинку, ринулись за ним.

Он не вёл их в атаку. Он вёл их в бегство. К знакомой излучине реки, где за густыми зарослями ивы была скрытая тропа, ведущая в глубь лесов.

– Бежим! За мной! Не отставать! – орал он, путая русский и прусский, щедро сдабривая всё это отборным русским матом.

«Твою…., двадцатый первый век, ……., зачем я вообще полез в этот дом!» – неслось у него в голове, пока ноги сами несли его по знакомой тропке.

Рыцари, отягощённые латами, не могли быстро преследовать в гуще леса. Послышались хриплые команды на немецком. Арбалетчики дали несколько залпов, но болты с неприятным шелестом уходили в листву, щёлкали по стволам деревьев. Александр, как мог, прикрывал отход, швыряя в преследователей камни и продолжая материться. Русская брань, полная шипящих и гортанных звуков, ошеломила тевтонцев, кажется, не меньше, чем само внезапное нападение.

В чаще, у скрытого входом пещеры над ручьём – месте, которое он знал по предыдущим «командировкам», – собралось горстка уцелевших. Два десятка человек, не больше. Всё, что осталось от большого живого поселения. Воздух был наполнен тяжёлым дыханием, сдавленными стонами и тихим, безутешным плачем женщин.

Они смотрели на Александра. В их глазах читался немой вопрос, боль, отчаяние и – что было хуже всего – надежда. На него. Он, задыхаясь, опустился на колени рядом с раненым воином – того зацепил арбалетный болт, прошив мышцу плеча. Дымилась кровь. Александр, вспомнив скудные знания из курса начальной медподготовки, сорвал с себя пояс, пытаясь соорудить жгут. Руки тряслись.

– Держись, дружище, держись, – бормотал он по – русский, не замечая, что тот не понимает ни слова. К нему подполз старейшина, седой как лунь старик по имени Каунас, которого Александр, когда – то спас от гнева местного жреца, доказав, что его болезнь – не порча, а лихорадка. Старик схватил Александра за запястье костлявой, но цепкой рукой.

– Ты пришёл! – просипел старейшина, и его глаза горели лихорадочным блеском. – Ты предвидел это! Я видел это в твоих глазах ещё в прошлую луну! Почему? Почему твоя магия не остановила железных людей?!

Александру стало невыносимо стыдно. Горький ком подступил к горлу. Он знал. Он сидел в архиве, в тишине, заваленный фолиантами, и читал сухие строчки хроник: «…и поселение было стёрто с лица земли, дабы показать мощь Ордена Христова». Знать – и видеть, как это происходит, чувствовать запах крови и слышать предсмертные хрипы – это были абсолютно разные вещи.

– Я не бог, Каунас, – хрипло ответил он, отводя взгляд. – Я не колдун. Я не могу остановить железо щитом из воздуха. – Он посмотрел на собравшихся, встречая их взгляды. – Но я могу научить вас с ним бороться. Слушайте меня!

Он схватил обломок палки и начал рисовать на влажном песке у ручья. – Смотрите. Они сильны в поле. Их кони, их доспехи. Но они медленные. И они боятся того, чего не видят. Он рисовал ямы, объясняя, как копать «волчьи» ловушки и маскировать их хворостом, как втыкать на дно обожжённые на огне колья.

– Они идут по тропам? Пусть идут. – Его рука вывела схему засады. – Сделайте здесь, на деревьях, площадки для лучников. Отсюда, с высоты, стрела найдёт щель в их железных рубахах.

Он рассказывал им о тактике, которую через сотни лет назовут партизанской войной: бить по обозам с провизией, нападать маленькими группами из засад ночью, никогда не принимать открытый бой с главными силами. Учить их не силе – у них её никогда не будет столько, сколько у Ордена – а хитрости, терпению и жестокости отчаяния.

Перед уходом, чувствуя жгучий стыд за то, что может просто уйти обратно в свой безопасный XX век, он оставил им самое ценное, что мог. Он вытащил из ножен свой прочный армейский нож из хорошей стали – предмет, который для этих людей был технологическим чудом.

– Возьмите, – сказал он, протягивая нож Каунасу. – Это образец. Металл должен быть таким. Говорите кузнецам: больше угля, сильнее мехи, другой способ ковки. Ваше железо слишком мягкое. Их – вот такое.

Он видел, как в их глазах что – то менялось. Угасал просто животный страх, и разгорался новый огонь – холодный, расчётливый, яростный. Огонь сопротивления. Они больше не были жертвами, которых загоняют в угол. Они стали партизанами. Мстителями.

Возвращаясь через дверь, которая возникла там же, где и появилась, Александр чувствовал себя грязным, опустошённым и предателем. Он не праздновал маленькую победу, спасение двух десятков душ. Он знал, чем в итоге, через десятилетия упорной борьбы, закончится эта война для пруссов. Полным истреблением и ассимиляцией.

Но он также знал, что дал им шанс. Шанс драться. Сделать завоевание Пруссии для Тевтонского ордена более дорогим, долгим и кровопролитным. Посеять семена того сопротивления, которое будет тлеть ещё не одно столетие.

В своей тихой, калининградской квартире он долго сидел на краю кровати, не включая свет, и смотрел на тёплый, золотистый янтарный амулет – подарок того самого вождя, который теперь лежал мёртвый в грязи горящей деревни. Амулет казался невероятно тяжёлым. Теперь он знал настоящую цену крови, которой была полита эта земля задолго до прихода сюда русских солдат. Его миссия, начинавшаяся как учёное любопытство, превратилась в нечто иное. В долг. Долг памяти перед теми, кто здесь жил, любил и умирал, так и не узнав, что их история будет сведена к сухим строчкам в учебниках по истории Ордена.

Отголосок эпохи 6: «Первая крепость на чужой земле»

Дверь открылась не с привычным лёгким хлопком, а с глухим стоном, будто сама материя пространства сопротивлялась тому, что происходило по ту сторону. Александра встретил не свежий лесной воздух, а густой, влажный туман, поднявшийся с широкой, тёмной ленты реки. Воздух был наполнен не привычным птичьим гомоном, а металлическим лязгом, грубыми гортанными командами на немецком и на латыни, и непрерывным, похожим на стон, скрипом и грохотом поваленных деревьев.

Он стоял на высоком берегу, и у него перехватило дыхание. Внизу, на стратегическом мысу, вгрызаясь в древнюю землю, как раковая опухоль, кипела работа. Десятки, сотни людей – немецких рыцарей в уже знакомых ему по будущим кошмарам плащах с чёрными крестами, их оруженосцев и наемников – кнехтов – рубили вековой лес, вбивали в землю частокол, возводили бревенчатые стены и единственную каменную постройку, чей фундамент уже угадывался, – часовню.

– Бальга, – прошептал Александр, и сердце его сжалось от холодной тяжести. – Самый первый гвоздь в гроб Пруссии. 1231 год. Аккурат по учебнику.

Это был не просто строительный проект. Это был акт беспрецедентной, холодной агрессии. Ритуальное осквернение. Он знал, что замок строили на месте уничтоженного прусского укрепления – святилища Ромове. Каждое бревно, вбитое в эту землю, было символом подавления иной веры, иной жизни.

Прикинувшись глухонемым наемным мастером – плотником из Ливонии (его навыки, полученные в прошлых «командировках» на север Руси, наконец – то пригодились в полной мере), Александр смешался с толпой рабочих. Его «немота» была прекрасной маскировкой – он не мог выдать себя акцентом и был вынужден только внимательно смотреть и слушать.

И он видел. Видел холодную, методичную эффективность машины Тевтонского ордена. Пленные пруссы, со сломанной волей и пустыми глазами, под ударами кнутов надсмотрщиков таскали неподъёмные брёвна. Немецкие инженеры, облачённые в практичные, хоть и дорогие, камзолы, с циркулями и астролябиями в руках, с холодными лицами размечали план будущих башен, валов и подъездных путей. Их уверенность была не просто профессиональной – она была фанатичной. Они не сомневались ни на секунду в своём праве перекраивать этот мир под себя.

Однажды он услышал речь комтура Германа фон Балка, человека с лицом, будто высеченным из гранита усердной молитвой и железной волей. Тот обходил стройплощадку в сопровождении священника.

– …И заложим мы здесь, на костях их дьявольского капища, краеугольный камень нового мира, – голос фон Балка был ровным, без эмоций, как чтение молитвы. – Отсюда, как лучи от солнца, пойдёт новая вера и новый порядок. Каждый срубленный ими дуб – это удар по сатане, которому они поклонялись. Мы не строим, мы освящаем. Мы выжигаем скверну огнём и железом.

Александру стало не по себе «Освящаем, ….. – яростно подумал он, вгоняя клин в бревно. – Скверну выжигаете. Ага. А женщин и детей – это тоже во славу господа?»

Его саботаж был жалким, почти комичным. Он незаметно ослаблял скрепы на лесах, надеясь, но леса лишь проседали, и их тут же чинили. Он «случайно» ронял самый дорогой тесок в реку, но у ордена оказался запас инструмента. Он пытался вставить кривое бревно в стену, но немецкие войны с орлиным взглядом сразу его выявляли. Это были капли в море немецкой дисциплины и системности. Его мелкое вредительство лишь подчеркивало масштаб происходящего и его собственное бессилие.

Однажды ночью, под предлогом поиска «потерянного инструмента», он пробрался к огороженному частоколом лагерю пленных пруссов. Охранники, два кнехта, лениво перебрасывались костями у костра, не обращая на него внимания. Дух пленных был сломлен. Они лежали на голой земле, и в их глазах читался не просто ужас, а пустота, покорность судьбе.

К нему подполз старик с лицом, испещрённым морщинами, как картой былых жизней. Его глаза на секунду оживились, узнав в замаскированном «мастере» черты «странника», который несколько лет назад появлялся в их селении.

– Ты… – прошептал старик, и его голос был похож на шелест сухих листьев. – Ты видишь? Они нелюди. Не люди. Они пришли не за землёй. Они пришли за душами. Они строят не просто стены. Они вбивают в землю железный кол, огромный, чтобы пригнуть её, заставить стонать и покориться их богу. Я слышу… земля стонет под копытами их коней. Наше святилище… они смели его камни в реку…

Александр не нашёл что ответить. Он сунул старику краюху хлеба, что припрятал с ужина, и быстро отошёл, чувствуя жгучий стыд. Он мог знать даты, но не мог остановить ход истории.

Возвращаясь в своё время, он в последний раз обернулся. Над ещё дымящимися, осквернёнными руинами прусского Ромове уже поднимались, как костяные пальцы могильщика, первые ряды частокола и срубов чужой, враждебной цитадели. Бальга. Опорный пункт. Начало конца.

В своей квартире он опустился на стул и лишь потом разжал руки. В левой у него была заноза – огромная, колючая, от тевтонского бревна. В правой – гладкий, холодный камень с берега той самой реки, который он подобрал, уходя. Два символа. Две реальности. Заноза – как память о боли, о начале долгой оккупации, о колючей, неудобной правде истории. И камень – как память о вечной земле, которую пытались, но так и не смогли до конца поработить. Он положил камень на полку, рядом с янтарным амулетом. Коллекция пополнялась. А занозу он вытащил с болью, и небольшая капля крови выступила на пальце. Самое честное возмездие, на которое он пока был способен.

Отголосок эпохи 7: «Песня дюн и призраков»

Дверь на этот раз не открылась – её вырвало с петель ураганным порывом. Александра швырнуло в кромешную тьму, где бесновались стихии. Вой ветра рвал барабанные перепонки, слепящие вихри колючего песка хлестали по лицу, забивались в рот и уши. Он едва устоял на ногах, спотыкаясь о какие – то корявые, скрюченные корни, похожие на кости доисторических чудовищ.

«Так, курорт «Светлогорск» явно в другую сторону», – промелькнула у него первая, идиотская в такой ситуации мысль. Воздух был густым, солёным и на удивление тяжёлым – дышать было как через мокрое одеяло. Он был на Куршской косе. Но не на ухоженной туристической тропе с деревянными настилами, а в самом сердце древнего, дикого и безжалостного места, каким оно было столетия назад.

Когда ветер ненадолго устал и разорвал пелену, выглянула луна. Её холодный, обманчиво – спокойный свет озарил сюрреалистический пейзаж апокалипсиса: бескрайние песчаные гряды, движущиеся и перетекающие подобно живым, дышащим существам. С одной стороны, зияла чёрная, маслянистая гладь залива, с другой – доносился невидимый во тьме, но ощущаемый телом грохот Балтики, ломавшей что – то в своей ярости. Это была земля, где стихии вели вечную войну, а человек был тут лишь мимолётным, назойливым гостем.

Александр, согнувшись в три погибели, побрёл вдоль невидимой кромки воды, пытаясь найти хоть какое – то укрытие. Его нога наткнулась на что – то деревянное. Это была лодка – долблёнка, выброшенная на песок, как брошенная игрушка разгневанного ребёнка. Рядом валялись обрывки сетей и неестественно большой скелет какой – то рыбы, напоминавший инопланетный корабль.

И тогда он увидел его – одинокий огонёк, мерцающий на вершине высокой дюны, как звезда, зацепившаяся за землю. Добираться туда было пыткой. Песок осыпался, ноги увязали по колено, ветер пытался сбросить его вниз.

Наверху он нашёл не деревню, а нечто иное. Несколько приземистых, вросших в самую подошву дюны хижин, крытых дёрном и плавником. Они не бросали вызов стихии – они прятались от неё, стараясь быть незаметными. Это было поселение куршей – последних людей песка и моря.

Его приняли с молчаливой, усталой настороженностью. Язык был знаком по прошлым встречам с балтами, но их диалект был иным – певучим, шипящим, полным звуков «ш» и «ч», как шум прибоя на гальке. Эти люди не просто жили здесь – они были частью косы, как мидии, приросшие к камню.

Старейшину звали Квайтис, как и их бога – моря. Его лицо было изборождено морщинами, точно песчаная рябь после отлива.

– Песок – это не земля, – прошелестел он, угощая Александра копчёным угрём и странным на вкус хлебом из молотых кореньев. – Это дыхание Великого Старика. Иногда он спит, и мы ловим рыбу. Иногда он встаёт с постели, и мы бежим, чтобы не быть погребёнными заживо, как неразумные мухи. Мы не хозяева здесь. Мы лишь шепчем ему песни, чтобы он пощадил нас.

Александр стал свидетелем их невероятной жизни. Он видел, как они хоронили сородича – не в землю, которую здесь просто не было, а в саркофаг из выдолбленного дуба, и поднимали его на мощные ветви древних, корявых сосен.

– Чтобы дух его летал между небом и водой, а не ушёл в песок, в сырую могилу, – объяснил сын покойного.

Он видел, как они выходили в бурное море на своих хрупких, как скорлупки, лодках, доверяя только интуиции и вековому опыту. Он научился у них читать песок, как книгу: по цвету и влажности предсказывать бурю за несколько часов, по направлению и крутизне барханов – угадывать движение ветров за последние дни.

Однажды ночью раздался оглушительный грохот, от которого с хижин посыпалась земля. Небо на юге озарилось зловещим заревом далёкого, но огромного пожара. Наутро море, успокоившееся после бури, выбросило на берег щепки. Не просто щепки – обломки большого корабля с чуждыми, геометрическими символами на обломанном штевне.

Курши молча собрали добычу: полу съеденную крысами бочку с солёной говядиной, несколько сломанных мечей с крестообразными гардами и – самое страшное – тело в странном одеянии, с металлическим крестом на груди, примёрзшим к кольчуге.

Лицо Квайтиса стало каменным.

– Крестоносцы, – произнёс он одно – единственное слово, которое было приговором. – Идут с юга. Жгут деревни на материке. Их бог требует крови, а не рыбы. Их бог требует земли, а не песка.

Александр понял, что это предвестие. Железная поступь Ордена уже ступила на эту землю. Он попытался заговорить с ними об обороне, о союзах с другими племенами, о чём – то, что могло бы их спасти.

Но старейшина лишь покачал головой, его глаза были полыми, как ракушки, выброшенные на берег. – Квайтис знает. Когда придёт время, он либо проглотит их песком, либо примет в свои холодные объятия. Наша судьба – петь песни, ловить рыбу и хоронить детей. Пока можем. Твои слова громкие, чужеземец, но ветер их унесёт. Здесь всё решает песок и вода.

Перед уходом Александра почувствовал надвигающуюся новую бурю – по влажному, тяжёлому воздуху и неестественной тишине. Он помог куршам оттащить их лодки выше по склону, под прикрытие чахлых сосен. В благодарность молодая женщина, потерявшая в прошлую бурю мужа, молча сунула ему в руку амулет – неуклюже вырезанную из дерева фигурку чайки, с инкрустацией из рыбьих костей и цветных камушков.

– Для путника между дюнами, – прошептала она. – Чтобы не сбился с пути и не стал призраком, что бродит по пескам с воем ветра.

Возвращаясь через дверь, домой, Александр долго стряхивал с себя песок. Он сыпался из складок одежды, из ботинок, и ему казалось, что несколько зёрен останутся с ним навсегда. Он положил грубый деревянный амулет рядом с янтарным Перкунасом и бронзовой фибулой. Теперь он знал, что у косы, ставшей местом для селфи и кемпингов, было дикое, мистическое и трагическое начало. И что под тонким слоем травы и сосен до сих пор спит гневный бог Квайтис, дышащий солёным песком, и бродят тени тех, кто пел ему свои песни, пытаясь угадать его нрав.

Отголосок эпохи 8: Проклятие болотного волка

1249 год.

(Полесск)

Дверь на этот раз возникла с противным чавкающим звуком, будто её выплюнуло само болото. Александр, сделав шаг вперёд, по колено увяз в жиже, от которой потянуло запахом гниющих водорослей, мха и чего – то мёртвого. Воздух звенел от комариного звона. Он был не в эпицентре стройки, как в Нойхаузене, а на его задворках – на зыбкой, негостеприимной окраине того, что с большой натяжкой можно было назвать поселением.

«Лабиау, – с горькой усмешкой подумал он, отряхивая тину от своих и без того видавших виды джинсов. – Приветствую тебя, колыбель цивилизации».

Вокруг, насколько хватало глаз, простирались болота, перемежающиеся низкими, корявыми соснами. Лишь на одном относительно сухом островке копошились люди. Но это была не энергичная стройка тевтонцев. Здесь царила атмосфера отчаяния и вынужденного труда. Полураздетые, исхудавшие люди – в основном пруссы, под присмотром пары усталых орденских сержантов – вбивали в топь сваи, обмазывали глиной плетёные стены будущего укрепления. Это был не замок, а временный опорный пункт, построенный на костях и насилии.

Его появление, как всегда, не прошло незамеченным. К нему сразу направился один из сержантов, тощий, с лицом, прожжённым ветрами и злобой.

«Ты! Откуда?» – прохрипел он на ломаном, но понятном смешении немецкого и прусского.

Александр, наученный горьким опытом, не стал мудрить. Он показал на свой спасительный плащ с волчьей фибулой. «Купец. Иду с севера. Сбился с пути», – буркнул он на своём примитивном «балтийском койне».

Сержант, представившийся Фолькмаром, усмехнулся, оскалив жёлтые зубы. «Купец? Здесь торговать нечем, кроме грязи да лихорадки. Раз ты такой важный, поможешь нам её добывать. Будешь считать брёвна, чтоб эти лентяи, – он мотнул головой в сторону пруссов, – меньше воровали».

Так Александр стал невольным надсмотрщиком на строительстве Лабиау. Работа была отвратительной. Он должен был вести учёт согнанным на работы местным жителям, отмечая палочками на восковой табличке привезённые ими брёвна, мешки с глиной, связки хвороста. Он видел их ненавидящие взгляды, обращённые и на него, и на немцев. Он слышал, как по ночам они тихо пели какие – то грубые, полные тоски песни.

Именно от них, от одного старого резчика по дереву по имени Линас, он услышал первую трагическую историю. Тот, принеся особенно красивую, резную балку, прошептал, глядя на Александра с немым вопросом: «Это дерево с священной рощи Волокаса. Дух болотного волка. Он проклял это место. Кто строит здесь, тот будет спать вечным сном в трясине».

Александр, чтобы разрядить обстановку, пошутил: «Надеюсь, он различает, кто строит, а кто просто считает». Линас не засмеялся. Он лишь мрачно покачал головой.

Проклятие начало сбываться с пугающей скоростью. На следующее утро не пришёл на работу один из немецких сержантов. Его нашли позже – утонувшим в болоте в сотне шагов от лагеря. Лицо его было обезображено ужасом. Шепот среди пруссов стал громче: «Волокас взял своего».

Комендант стройки, брат – рыцарь Хартвиг, человек грубый и суеверный, был в ярости. Он счёл это не несчастным случаем, а диверсией. Он приказал Александру – как человеку, знающему язык и «имеющему глаза» – найти виновных.

Это было худшее из возможных поручений. Расследование без улик, в атмосфере всеобщего страха и ненависти. Александр чувствовал себя героем дешёвого детектива, заброшенного в самое пекло средневекового триллера.

Его «расследование» началось с абсурда. Он допрашивал испуганных женщин, которые клялись, что видели в тумане огромного волка с горящими глазами. Он осматривал место происшествия – лишь комья грязи и глубокая яма, будто кто – то провалился. Ни следов борьбы, ни отпечатков копыт, ничего.

Юмор ситуации, чёрный и беспощадный, заключался в том, что Александр, русский из XXI века, пытался вести дознание о «проклятии болотного волка» с помощью методов, подсмотренных в сериале «Настоящий детектив».

Всё изменилось, когда пропал второй человек. Не немец, а молодой прусс, один из самых крепких и молчаливых работников. Его исчезновение списали на побег. Но старик Линас ночью прокрался к Александру. Его глаза были полы ужасом.

«Он не сбежал. Волокас не берёт своих. Это не он. Это… люди. Я видел… сапоги».

«Какие сапоги?» – насторожился Александр.

«Кожаные. С железными подковами на каблуках. Как у них», – Линас кивнул в сторону палатки Хартвига.

Ледяная догадка пронзила Александра. Он вспомнил, как Фолькмар, тот самый тощий сержант, с неприкрытой жадностью смотрел на резную балку, принесённую Линасом. Он вспомнил его жёлтые, жадные глаза. Он вспомнил, что на сапогах Фолькмара были характерные подковки – «чтобы не скользить в грязи», как хвастался тот.

Ночью, рискуя быть принятым за шпиона или жертву Волокаса, Александр прокрался к яме, где утонул сержант. Он разгрёб палкой грязь на краю. И нашёл. Не отпечаток копыта, а чёткий, глубокий след железной подковки, уходящий в трясину. Будто кто – то сильно оттолкнулся, сталкивая жертву.

Он побежал к палатке Фолькмара. Его не было. Зато из – под грубой постели торчал уголок резного деревянного ларя – того самого, что принёс Линас.

В этот момент с криком в лагерь ворвались несколько пруссов. Они несли на плечах тело своего пропавшего соплеменника. Он был жив, но жестоко избит. Сквозь побои он смог прошептать: «Фолькмар… заставил тащить брёвна ночью… на свою постройку… ударил… когда отказался…»

Вся картина стала ясной. Фолькмар, пользуясь суматохой и суеверным страхом, устраивал «несчастные случаи» с теми, кто мешал ему или, кто владел чем – то ценным. Он грабил своих же и сваливал всё на мифическое проклятие.