Ключ от времени. Хроники Русской Земли у Балтийского моря

С трудом выхватив ее, он с молитвой щелкнул едва заметную кнопку. Раздалось легкое шипение. И на глазах у изумленной публики гибкая металлическая пластина начала менять цвет и наливаться жаром. Александр, краснея от натуги, сделал самое театральное лицо, на которое был способен, и протянул дымящийся предмет к жрецу.

Эффект превзошел все ожидания. Жрец, только что призывавший громы и молнии, с таким воплем отпрянул, что чуть не угодил в ритуальный костер. По залу прошел гул. Вождь резко поднял руку, и стража в нерешительности ослабила хватку. Дрожащими от адреналина руками Александр протянул грелку вождю.

Тот, не сводя с него глаз, осторожно, через край своего плаща, прикоснулся к пластине… и тут же отдернул пальцы, словно обжегшись. На его суровом лице впервые появилось неподдельное изумление. «Жар без огня!» – прошептал кто – то из толпы.

Гнев сменился суеверным страхом и жгучим любопытством. Приговор был отменен. Его отвели в небольшую полуземлянку на отшибе, принесли еды – великолепно прокопченной рыбы и грубого, но душистого хлеба с какой – то странной, вкусной добавкой.

Гнев сменился суеверным страхом и жгучим любопытством. Приговор был отменён. Его отвели в небольшую полуземлянку на отшибе, принесли еды – великолепно прокопченной рыбы и грубого, но душистого хлеба с какой – то странной, вкусной добавкой. Дверь отворилась, и в помещение, согнувшись под косяк, вошёл сам вождь. Его глаза, ещё недавно пылавшие яростью, теперь изучали Александра с пристальным, почти алхимическим интересом. Он ткнул пальцем в его грудь, затем указал на небо, за которым таились невидимые звёзды, и произнёс гортанное слово, полное вопроса.

– Меня зовут Александр, – медленно, внятно выговорил он, понимая, что звуки его языка должны казаться здесь диковинной птичьей трелью. – Я из России.

Вождь замер, его брови поползли вверх. Он перевёл взгляд на своих воинов, стоявших на пороге, и те переглянулись. Губы вождя сложились, пытаясь повторить чуждое сочетание звуков.

– Русь… – наконец выдохнул он, и это слово прозвучало не как название земли, а как древнее заклинание, имя духа из лесных сказаний. – Рус?

Александр кивнул. «Der Russe», – вдруг вспомнил он старое, пыльное знание из школьного курса, и холодок пробежал по спине. Так здесь, на этой земле, будут звать его народ столетия спустя.

В ту же секунду он перестал быть просто пленником. Он стал загадкой, таинственным странником, явившимся из ниоткуда в доспехах, невиданных здесь ни в одной битве. И загадки, как знал Александр, либо боятся, либо их пытаются разгадать. Пока вождь смотрел на него, в его взгляде читалось и то, и другое.

Дни потянулись, сливаясь в череду новых открытий и забавных ситуаций. Александр с профессорским упорством начал учить язык. Его первые попытки построить фразу вызывали у суровых воинов хриплый смех, а у женщин – сдержанные улыбки. Он стал для них чем – то вроде диковинного говорящего попугая.

Он показывал им «чудеса». Зажигалку назвали «укрощенной молнией» и боялись к ней прикасаться. Полиэтиленовый пакет и вовсе вызвал бурю эмоций – его окрестили «кожей водяного духа» и передавали из рук в руки с благоговейным трепетом.

Однажды он помогал чинить сети. Женщины, плевшие их с матерчатым терпением, скептически наблюдали за городским чудаком. Но когда Александр, вспомнив навыки яхтсмена, показал им несколько более прочных и изящных морских узлов, скепсис сменился уважением. После этого к нему стали чаще подходить за советом.

А сам он учился у них главному – искусству читать море и небо. Старый мореход по имени Криве, с кожей, похожей на потрескавшийся от солнца дракон, показывал ему, как ориентироваться по звездам, как по ветру и облакам предсказывать погоду.

Именно в эти дни он впервые заметил ее. Девушку с волосами цвета спелой пшеницы и глазами, яркими, как кусочки янтаря. Она была дочерью вождя, звали ее Эйрена. В отличие от других, она смотрела на него не со страхом или суеверным ужасом, а с пытливым, живым интересом. Когда он однажды, споткнувшись о камень, едва не уронил в костер миску с едой, именно она рассмеялась – не злобно, а по – доброму, по – человечески. И этот смех прозвучал для Александра музыкой, знаком того, что он здесь не просто экспонат.

Он видел, как они хоронили павшего в стычке воина, складывая в курган его оружие и личные вещи, чтобы он мог ими пользоваться в загробном мире. Он участвовал в празднике в честь Солнца, где все стойбище пело древние, простые и мощные гимны светилу. Он понимал, что становится свидетелем рождения традиций, которые переживут тысячелетия.

Перед уходом, чувствуя грусть и невероятную благодарность, он решил подарить вождю самое ценное, что у него было с точки зрения современного мира – прочный, не тупеющий стальной нож в крепких ножнах.

Старик взял его, и по тому, как загорелись его глаза, Александр понял, что подарок оценили. Вождь молча снял с шеи амулет – кусок прозрачного солнечного янтаря, в котором был искусно вырезан грозный лик Перкунаса с искрами из крошечных кусочков пирита. – Чтобы духи моря и леса узнавали тебя и были к тебе благосклонны, Странник с Туманного Берега, – перевел Криве слова вождя.

Александр кивнул. Его взгляд на секунду встретился с взглядом Эйрены. В ее глазах он увидел не суеверный страх, а неподдельную грусть. Она что – то тихо сказала отцу. Тот хмыкнул, но кивнул. Девушка быстрым движением сняла с запястья тонкий кожаный браслет с маленьким янтарным бусинами и протянула Александру. – Чтобы… не заблудился, – смущенно сказала она на ломаном, но понятном языке, которому он их учил. Сердце Александра дрогнуло. Он принял дар, и их пальцы ненадолго соприкоснулись.

Возвращаясь через дверь, он сжимал в одной руке амулет Перкунаса, а в другой – простой девичий браслет. Они лежали теперь на его столе в калининградской квартире, два самых древних и самых ценных артефакта.

Он понимал, что его миссия – не просто путешествовать и наблюдать. Его миссия – помнить. Помнить тех, кто был здесь до крестоносцев, до городов и замков. Помнить эту дикую, первозданную, жестокую и прекрасную землю и ее первых людей. И помнить янтарные глаза, полные любопытства и доброты. И в глубине души он надеялся, что дверь может однажды привести его назад, в стойбище куршей, где его, возможно, еще помнят.

Отголосок эпохи 2: «Эмпорий на зыбкой почве»

Середина VIII века

Дверь на этот раз открылась не в свежий морской бриз, а в плотную, влажную пелену. Туман стелился по воде, цеплялся за борта лодок, смешивался с дымом костров и делал воздух густым и осязаемым. Александр кашлянул, сделав первый шаг не на песок, а на скрипучий деревянный настил, уходящий в топкие, поросшие осокой берега широкой, ленивой реки.

«Пахнет историей, – съехидничал он про себя, – причем историей, которая сильно прокоптилась и немного подгнила». Запах был ошеломительным коктейлем: смола, деготь, влажная древесина, дым, мед, рыба, пот и непередаваемый аромат бурлящей жизни. И все это на фоне громового гула десятков голосов, говоривших на наречиях, которые он лишь с трудом начинал различать.

Это был не лагерь, а настоящий средневековый мегаполис. Грубые, но на диво прочные лодки – однодревки теснились у длинных пирсов, как караваны у причалов. Эмпорий. Крупная торговая фактория.

«Наряд, конечно, не по дресс – коду», – мгновенно сообразил Александр, окидывая взглядом свою современную куртку и ботинки. Его взгляд упал на грубый, но добротный шерстяной плащ, небрежно висевший на столбе у причала. На нем красовалась массивная бронзовая фибула – застежка в виде оскаленной волчьей головы. «Знак качества балтийского купца, – вспомнил он из своих исследований. – А что не мое, то на время нашего знакомства станет моим». Накинув плащ и почувствовав себя немного неуклюжим разведчиком в средневековом антураже, он смешался с толпой.

Зрелище было потрясающим. Здесь, в глуши, среди болот, кипел настоящий международный экономический форум. Викинги – скандинавы, рослые и громогласные, в расстегнутых кольчугах, с серебряными гривнами на загорелых шеях, с важным видом пересчитывали арабские дирхемы, выменивая их на мягкое золото – меха, которые только что привезли славяне на своих стремительных ладьях. Степняки в меховых шапках, с узкими глазами, молча демонстрировали сабли невиданной гибкости и изящные уздечки. Фризы, слывшие ассами мореплавания, хвалили тонкие сукна и глиняные кувшины с рейнским вином.

«Янтарный путь, – с восторгом понял Александр. – Одно из ответвлений пути «из варяг в греки». Река встречается с морем. Восток с Западом. И все это под чутким руководством местных ребят».

Местные пруссы уже не выглядели дикими воинами из его первого путешествия. Здесь они были ушлыми таможенниками, гидами и третейскими судьями. С важным видом они обходили торг, взимая «мыто» – пошлину за безопасный проход по их землям. Язык, на котором общались все, был грубой, но эффективной смесью славянских, балтских и германских корней. Благодаря урокам у куршей, Александр кое – как мог уловить суть.

Именно его лингвистические познания и пригодились первыми. Притулившись у лавки, где пара щекастых скандинавов с невинными лицами пыталась всучить пруссам партию франкских мечей, Александр насторожился.

– Булат лучший, кольцо не гнется! – бодро врал один викинг, с силой ударяя клинком о свой же браслет.

Звон был какой – то глухой, подозрительный. Александр, чей друг был кузнецом и с детства слушал основы металловедения, пригляделся. На лезвиях виднелись пятна ржавчины, которые кто – то старательно, но неумело пытался затереть песком.

«Вот же жулики, – с удивлением подумал он. – А я – то считал, что нечестные торговцы – изобретение Нового времени». Пруссы скептически хмурились, но сомнения их одолевали. И тут Александр, движимый внезапным порывом справедливости (и забыв о конспирации), на своем ломаном наречии произнес:

– Кольцо – то не гнется, а вот клинок… если им по камню чиркнуть, искра должна быть желтая, яркая. А у этого… – он сделал паузу, подбирая слово, – …ржавая искра будет. Как у плохого кремня.

Все замерли. Викинги обернулись к нему с взглядами, сулящими немедленную и болезненную смерть. Пруссы удивленно перевели взгляд на странного незнакомца в дорогом плаще. Один из них, молчаливый старик с умными, колючими глазами, взял один из мечей, достал из складок одежды огниво и чиркнул. С клинка слетели жалкие, тусклые, красноватые искры.

Разразился скандал. Викинги, рыча, схватились за свои собственные, явно качественные мечи, но пруссы уже окружили их, и их было вдвое больше. Дело закончилось тем, что мошенников с позором выдворили с торга, запретив возвращаться.

Старик, представившийся Годиславом, подошел к Александру.

– Глаз зоркий, язык хоть и чешется не к месту, но правду говорит, – без улыбки произнес он. – Иди. Выпьем.

За кружкой терпкой медовухи Годислав оказался разговорчивым.

– Торговля – это война без крови, странник. Но если прольется кровь из – за обмана, война станет самой настоящей. Обманешь один раз – и твой род будет годы отмывать позолоту с своей чести. Здесь честное слово дороже серебра. Ты сегодня помог нам его сберечь.

Под его началом Александр провел несколько недель, превратившись из простого наблюдателя в подмастерье сыщика. Годислав научил его видеть не товар, а человека. Вот славянин нервно постукивает пальцами по весу – значит, боится обвеса. Вот скандинав слишком громко хвалит товар – пытается заглушить совесть. Александр помогал раскрыть еще пару мелких афер: с подменой качественных мехов на протухшие и с недовесом серебра.

Он видел, как здесь, на зыбкой почве болот, рождается настоящее экономическое могущество. Как завязываются связи, договоры, династические браки между детьми купцов – все это была сложная сеть, которая определит судьбу региона на столетия вперед.

Перед уходом Александр попытался вернуть плащ.

– Держи, – махнул рукой Годислав. – И фибулу тоже. Носи. Узнают мои люди – помогут. С таким глазом и таким длинным языком тебе без защиты не жить.

Возвращаясь через дверь, Александр держал в руке не магический артефакт, а свидетельство сложной экономической сети, опутавшей Балтику задолго до появления Ганзы. Он положил бронзовую волчью голову рядом с янтарным Перкунасом. Два разных символа одной земли: дух и торговля. Вера и расчет. И он все лучше понимал, как одно переплеталось с другим.

Отголосок эпохи 3: «Волк с севера»

Конец IX века.

Дверь на этот раз не открылась – она швырнула его с такой силой, что Александр кубарем вылетел в липкую, пахнущую дымом и кровью грязь. Воздух резанул легкие не солью и не смолой, а едкой гарью пожарищ. Оглушительный грохот битвы сменил привычный гул торга. «Так, визитка "мирный исследователь" явно не прокатит», – промелькнула у него первая мысль, пока он отплевывался от земли.

Он был на окраине большого, хорошо укрепленного городища. Но вместо мирной суеты – ад. Звон железа, дикие боевые кличи, хрипы раненых. На стенах частокола кипела яростная схватка. Местные пруссы, с ожесточением обреченных, отбивались от штурмующих. Нападавшие были знакомы – викинги. Но не те ушлые купцы с фактории, а разъяренные, одержимые боевым безумием берсерки. Их драккары, словно стая чудовищ, вылезли на берег неподалеку.

Александр прижался к бревнам частокола, пытаясь стать невидимкой. Сердце колотилось, где – то в горле. Он увидел вождя пруссов – могучего воина по имени Вайдевут. Тот, с лицом, перемазанным сажей и кровью, рубился в самой гуще сечи, отбрасывая норманнов от ворот своим гигантским секироподобным топором. Но силы были неравны. Викингов вел свирепый ярл, лицо которого было сплошной синей татуировкой, а глаза горели холодным огнем. Он действовал с пугающей методичностью.

И тут Александр заметил нечто тревожащее. Пока основные силы викингов давили на ворота, небольшая, словно тень, группа из двух – трех человек двигалась вдоль частокола. Они не лезли на стены, а что – то искали. Один из них, ловкий как кошка, нашел слабое место – старую, подгнившую секцию частокола, за которой виднелись крыши полуземлянок и слышались испуганные детские голоса. Тылы. Жилища женщин и детей. Запасы. Диверсионный отряд.

Инстинкт и память о друзьях из других поселений заставили его действовать. Подобрав валявшийся лук и почти полный колчан, он, крадучись, взобрался на низкую крышу ближайшей землянки. «Лук… Ну конечно, лук, – мысленно стонал он, с ужасом вспоминая свои три провальные попытки сдать нормы ГТО по стрельбе. – Эх, был бы у меня хоть огнетушитель…»

Он не был лучником. Первая стрела улетела в небо, сбив с дерева искренне удивленную ворону. Вторая воткнулась в бревно частокола в метре от цели. Но третья… Третья, выпущенная с молитвой всем известным и неизвестным богам, впилась не в викинга, а в бочку со смолой, которую те собирались подкатить к стене. Липкая черная масса начала вытекать.

– Эй, ушастые! Рыжий! Сзади! – завопил Александр на своем ломаном прусском, отчаянно жестикулируя. – Огонь! Туда идут! Несите воду!

Его крик и нелепая стрельба сделали свое дело – не столько нанесли урон, сколько привлекли внимание и посеяли панику. Один из викингов, тащивший факел, обернулся и получил стрелой в плечо. Не смертельно, но достаточно больно, чтобы он с проклятием уронил факел прямо в лужу. Несколько прусских воинов, услышав крики, обернулись и бросились к месту поджога. Завязалась жестокая схватка прямо у стен.

Его неловкая, но своевременная диверсия не осталась незамеченной. Вайдевут, отбив атаку на ворота, увидел странного тощего незнакомца в дорогом, но испачканном плаще, который, корча страшные гримасы, выпускал стрелы богу известно куда и орал так, будто его режут.

Ярость в глазах вождя сменилась крайним удивлением, а затем мрачной решимостью. Собрав вокруг себя когорту лучших дружинников, он с рёвом обрушился на фланг нападавших. Эта яростная контратака стала переломным моментом. Викинги, не ожидавшие такого ожесточенного сопротивления и испорченной диверсии, начали отступать.

Штурм был отбит. Норманны, унося раненых и убитых, отплывали, посылая проклятия на непокорный город. Вечером у главного костра, среди уставших, но ликующих воинов, Вайдевут подозвал к себе Александра. Тот ожидал чего угодно – допроса, подозрений, благодарности. Но суровый вождь лишь молча протянул ему огромный рог с таким крепким медом, что у Александра перехватило дыхание.

– Ты стрелял, как слепая старуха на сенокосе, – хрипло произнес Вайдевут, и в уголках его глаз заплясали чертики усмешки. – Но кричал громко, метко и вовремя. Ты не воин. Кто ты, Вещий Крикун?

Александр, дрожа от перенапряжения, сделал глоток меда и едва не кашлянул. Решив играть ва – банк, он заявил, что он – скальд – предсказатель с далекого туманного берега, увидевший во снах угрозу с моря.

И тут он перешел к самому интересному – «расследованию».

– Вождь, они шли не просто грабить, – сказал Александр, понизив голос. – Они знали, где слабое место в стене. Их повело прямо туда. Кто – то им сказал.

Вайдевут нахмурился. Мысль о предателе была для него хуже открытого боя.

– Ярл с татуировкой, – продолжал Александр, вспоминая детали. – Он не просто бился. Он все время смотрел на холм за рекой. Ждал сигнала? Или кого – то ждал?

Это была чистая импровизация, но она попала в цель. Взгляд Вайдевута стал острым, как его секира. Он кивнул своему ближайшему дружиннику, и тот молча исчез в темноте. Расследование началось.

Александр же, пользуясь моментом, излил все, что знал о тактике викингов: их нелюбовь к долгим осадам, уязвимость кораблей, вытащенных на берег, их зависимость от быстрого натиска. На прощание Вайдевут снял с себя массивную бронзовую гривну – знак воинского достоинства.

– Ты не убил ни одного врага, – сказал он. – Но ты спас мой дом и открыл мне глаза на змею, что, возможно, ползет в моей траве. Это честная сделка. Носи. Пусть твои крики всегда будут такими же меткими.

Возвращаясь домой, Александр чувствовал холодный вес гривны на шее. Он не просто стал свидетелем боя. Он стал частью него. Он понял, что эпоха относительно мирной торговли заканчивалась. Начиналась эра набегов, предательств и строительства первых настоящих крепостей против «волков с севера». Его следующее путешествие к миссионерам теперь виделось ему не началом конца, а лишь одним из эпизодов долгой, кровавой и сложной борьбы за эту землю. И он знал, что предатель в городе Вайдевута будет найден.

Отголосок эпохи 4: «Пропавшей проповедник»

Дверь открылась на опушке леса, и Александра встретила непривычная суета, а гнетущая, звенящая тишина. Воздух был наполнен не запахами копчения и жареной рыбы, а напряженным ожиданием. Птицы пели как – то виновато и негромко. «Что – то не так, – внутренний детектив Александра тут же насторожился. – Или сегодня всеобщий выходной, или… что – то случилось».

Он уже был здесь своим «странным гостем», и его появление на окраине поселения обычно вызывало живую, хоть и настороженную реакцию. Сейчас же люди столпились у дома вождя, слушая старейшин с такими мрачными лицами, будто объявляли о нашествии саранчи.

Язык был уже знаком, и Александр быстро уловил ключевые слова: «чужак», «один», «посох», «знак». И самое главное – «крест». Ледяная волна прокатилась по спине. «Миссионер. Конец X века. Святой Брунон или один из его неудачливых предшественников». Он знал сценарий наизусть: благородный фанатик, кровавая развязка, новый виток ненависти.

Его старый «друг», жрец Перкуна, уже точил свой ритуальный нож с таким сладострастием, что у Александра зашевелились волосы на голове. Молодые воины, жаждущие доказать свою преданность богам предков, хватались за топоры.

Мысли закрутились со скоростью света. Прямо сказать «не трогайте его, он хороший» – означало подписать смертный приговор и миссионеру, и, возможно, себе. Нужен был ход. Хитрый, изощренный ход, который бы удовлетворил всех.

Он пробился к вождю, старому, уже седому воину, который смотрел на него с тяжелым раздумьем.

– Этот человек не несёт тебе зла, – начал Александр, подбирая слова. – Он несёт… иную песню. Но песню можно спеть по – разному.

– Он оскорбит духов! Навлечёт гнев на наши урожаи и сети! – завопил жрец, тыча пальцем в сторону леса, откуда ждали гостя.

Александр игнорировал его, глядя вождю прямо в глаза.

– Отдай его мне. Я отведу его к скалам у моря, к месту силы. Я отпущу его богов в стихию. Пусть они сразятся с нашими духами воды и ветра. Если его бог сильнее – море признает его, и мы его послушаем. Если нет – волны поглотят его. Это будет честный суд, а не гневная резня.

Идея была гениальной в своей языческой логике. Это был не отказ от защиты богов, а, наоборот, вызов на дуэль. Вождь, человек практичный, кивнул. Ему претила перспектива убивать безоружного, но и гнев жреца игнорировать было нельзя. Это был элегантный выход.

Вскоре миссионера, уже избитого и испуганного, привели к Александру. Это был не Брунон (Александр помнил хронологию), а молодой парень, лет двадцати, с лицом фанатика, но трясущимися руками. Его звали Готфрид.

Под конвоем воинов они двинулись к морю.

– Quis es tu? Paganus? (Кто ты? Язычник?) – спросил монах на латыни, которую Александр с грехом пополам понимал.

– Ego sum qui vitam tuam servat (Я тот, кто жизнь твою спасает), – буркнул Александр, мысленно благодаря университетский курс. – Tacete! (Тише!)

Дойдя до уединенного скалистого берега, Александр приказал воинам остаться вдали. Он сделал вид, что разводит магический круг, с важным видом расставляя подобранные ракушки и камушки. Затем, наклонившись к монаху, он начал свое «заклинание» – на самом деле он нараспев, с максимально мистической интонацией, читал: «Мой дядя самых честных правил, когда не в шутку занемог…»

Готфрид смотрел на него в полном смятении.

– Слушай меня, – быстро и тихо зашептал Александр, переходя на смесь русских и польских слов, надеясь, что тот, что – то поймет. – Они тебя убьют. Сейчас же. Понял? Убить. Топор. Голова. Конец. По лицу монаха было видно, что он понял.

– Уходи. Сейчас. Иди вдоль берега. Никогда не возвращайся сюда один. Неси свою веру иначе. Не силой, а… – Александр отчаянно искал слово, – … amor! Любовью! Иначе твоя кровь станет проклятием для этой земли на века!

В глазах Готфрида боролись страх, непонимание и озарение. Он кивнул, встал и, не оглядываясь, засеменил по кромке прибоя на запад.

Воины, наблюдавшие издали, увидели, как «колдун» изгнал злых духов, и проповедник в страхе бежал. Жрец, конечно, был в ярости, но народ, облегченно вздохнув, поверил в могущество своего «странного гостя». Победа местных духов была очевидна и бескровна.

Возвращаясь домой, Александр чувствовал себя не триумфатором, а фальсификатором, подделавшим результаты исторического эксперимента. Он спас одну жизнь, но смазал картину. Он бросился к своим книгам, к оцифрованным хроникам, ища любое упоминание о миссионере Готфриде.

И нашел. Не имя. Не подробности. Всего одну скупую строчку в житии святого Брунона: «…и был там один из братьев наших, коего язычники не убили, но отпустили с миром, ибо устрашились знамения на берегу моря».

Александр откинулся на спинку стула и рассмеялся. Он сделал это. Он оставил свою царапину на лице истории. «Знамением» был он – русский из будущего, цитирующий Пушкина прусским язычникам.

Отголосок эпохи 5: «Железный крест на крови»

Тишину временного тоннеля разорвал оглушительный грохот, и дверь, словно пинком бога, отшвырнула Александра прямиком в кромешный ад. Он приземлился во что – то мокрое и вязкое, ударившись локтем о камень. Воздух, который секунду назад был пыльным и спокойным, теперь резали нечеловеческие крики – не яростные боевые кличи, а полные самого настоящего, животного ужаса и отчаяния.

В ноздри ударил едкий коктейль из запахов: гари от горящего дерева и соломы, сладковатого, тошнотворного духа жжёного мяса и меди – запаха крови, который невозможно спутать ни с чем.

– Господи, – выдохнул он, с трудом поднимаясь на ноги. – Опять…

Он стоял на окраине горящей деревни. Те самые знакомые и такие уютные полуземлянки, где он всего пару месяцев назад по его времени делил с людьми хлеб – соль и слушал древние сказания у огня, теперь пылали, как гигантские погребальные костры. Их багровое зарево освещало жуткую, сюрреалистичную картину: по полю метались, словно демоны из немецких гравюр, фигуры в тяжёлых серых плащах с чёрными крестами на груди.

Их длинные мечи, холодно поблёскивая в огненном свете, безжалостно и методично рубили всех подряд – воинов с секирами, стариков, пытавшихся закрыть собой детей, женщин, цеплявшихся за края плащей убийц.