Красная Морошка

Впереди Марина и Ксюша по-прежнему шли вместе, убыстряя шаг и время от времени оборачиваясь. Их голоса то затихали, то вспыхивали – они явно обсуждали что-то остро секретное и почти не скрывали, что объект насмешек идёт следом. При каждом взгляде в сторону Кирилла Ксюша прикрывала рот ладошкой, а Марина театрально закатывала глаза. Для них мальчик был не человеком, а ходячей шуткой, мишенью для мелких, но ядовитых злорадств.

Светлана, наблюдая за этим, почувствовала, как в ней заводится тугая пружина злости. Сколько раз за эти годы она видела ту же сцену – в классе, на улице, в столовой пионерлагеря? Сколько раз сама была и объектом насмешек, и пассивным свидетелем, и – страшно признаться – частью безликой, хищной толпы? Теперь, идя по этой тропе, она понимала: вся их жизнь – один бесконечный лагерь, где правила задают самые громкие, а слабые только мечтают стать незаметными.

Тропинка становилась всё уже, словно лес пытался стиснуть их в своих объятиях. Шорох опавших листьев под ногами звучал неестественно громко в ночной тишине. Тимофей и Роман постепенно отстали от основной группы, намеренно замедляя шаг и сохраняя дистанцию, достаточную, чтобы их шёпот не достиг чужих ушей. Впереди, уверенно возглавляя процессию, шагал Гриша, а рядом – Лена, опасно убедительная в роли преданной пионерки.

Когда Тимофей склонился к Роману, его губы почти не двигались:

– Нужно придерживаться изначального плана. Что бы ни случилось той ночью, это уже произошло. Теперь мы просто наблюдатели.

Роман кивнул, но в глазах читалась неуверенность. Он поправил очки привычным жестом, хотя они идеально сидели на переносице.

– А если мы сможем что-то изменить? – в голосе звучала надежда, смешанная со страхом. – Если сможем спасти мальчика?

Лицо Тимофея стало жёстким. Лунный свет, просачивающийся сквозь кроны, придавал его чертам что-то демоническое.

– Тогда мы рискуем изменить всё, что произошло после. Всю нашу жизнь, – он помолчал. – Подумай сам: если Кирилл не умрёт, мы не вернёмся домой с чувством вины. Не сделаем те выборы, которые сделали. Не станем теми, кем стали. Всё может измениться.

Роман посмотрел вперёд, туда, где Светлана шла рядом с Кириллом, что-то тихо ему говоря. Её лицо светилось той особенной нежностью, которой мужчина никогда раньше у неё не замечал.

– Может, оно и к лучшему? – осторожно предположил он. – Может, мы станем… лучше? Без этого груза на душе?

– Или хуже, – отрезал Тимофей. – Или вообще никем. Может, мы просто исчезнем, как только попытаемся изменить прошлое. Или создадим такой парадокс, что застрянем здесь навечно. Ты этого хочешь?

Роман нервно сглотнул. Перспектива прожить жизнь заново, с разумом взрослого человека, казалась ещё более жуткой, чем смерть Кирилла, которая уже произошла – или произойдёт, в зависимости от точки зрения.

– Я не знаю, чего хочу, – признался он после паузы. – Но знаю, чего не хочу. Не хочу снова стоять и смотреть, как умирает ребёнок, когда я мог его спасти. Это… – он запнулся, – это разрушило меня тогда. Изнутри. Ты понимаешь?

Тимофей не ответил. Его лицо оставалось непроницаемым, как и двадцать лет назад, когда он первым повернулся и побежал прочь от могилы, оставив Кирилла привязанным к сосне. Первым среди них. Всегда первым.

– Я не говорю, что нам нужно активно участвовать в том, что произойдёт, – наконец произнёс он. – Просто не вмешиваться слишком явно. Посмотреть, куда это нас приведёт. Может быть… – он на миг запнулся, – может, мы здесь не для того, чтобы что-то менять. Может, мы здесь, чтобы понять что-то важное о себе.

Роман хотел возразить, но промолчал. Мысль о том, что вся эта ситуация может быть космическим уроком, а не шансом на искупление, казалась ему слишком удобной для Тимофея. Слишком похожей на оправдание.

Впереди Лена шла рядом с Гришей, идеально вживаясь в роль. Светлые волосы в лунном свете казались почти серебряными. Она с восхищением смотрела на вожатого, ловила каждое слово и от времени касалась его руки, когда он указывал на ориентиры.

– А правда, что возле могилы пионера-героя иногда видят призрак? – спросила она с идеально выверенной смесью детского любопытства и страха.

Гриша повернулся к ней, и на лице отразилась странная эмоция – что-то среднее между снисходительностью и затаённой жестокостью.

– А ты веришь в призраков, Лена? – спросил он, и обычно жёсткий и командирский голос вдруг стал мягким, почти вкрадчивым.

Лена чуть заметно вздрогнула, но сумела скрыть это за наигранной робостью.

– Не знаю… наверное, нет. Но некоторые ребята говорят…

– А что говорят ребята? – в тоне появилась холодная и цепкая заинтересованность.

– Говорят, что призрак этого пионера приходит за теми, кто предал идеалы, – Лена произнесла фразу так, словно повторяла заученный урок. – Что он утаскивает предателей в могилу.

Гриша помолчал, затем положил руку ей на плечо – тяжёлую, горячую даже сквозь ткань рубашки.

– Это не совсем так, – сказал он тихо, и что-то в его голосе заставило Лену замереть. – Призрак не просто утаскивает предателей. Он даёт им почувствовать то же, что чувствовал сам. Боль. Унижение. Предательство. Медленную агонию.

Лена смотрела на него широко раскрытыми глазами, в которых отражался лунный свет и что-то ещё – взрослый, осознанный страх женщины, понимающей, что рядом с ней идёт не просто строгий вожатый, а нечто гораздо более зловещее.

– Но это же просто легенда, да? – спросила она, и голос дрогнул, несмотря на все усилия сохранить образ наивной пионерки.

Гриша улыбнулся, но улыбка не коснулась глаз. Они оставались холодными и неподвижными, как у хищной рыбы.

– Конечно, легенда, – согласился он. – Но разве не интересно проверить её на практике?

По мере того, как они углублялись в лес, он становился всё более странным. Деревья клонились к тропинке, ветви тянулись к путникам, словно цепкие пальцы. Сосны, ещё недавно стройные и величественные, теперь выглядели искривлёнными, почти болезненными. Стволы изгибались под неестественными углами, создавая впечатление, что вот-вот сломаются под собственным весом.

Температура падала с каждым шагом. Дыхание вырывалось белыми облачками пара, хотя стоял разгар лета. Даже Гриша несколько раз незаметно поёжился, хотя тут же выпрямился, словно стыдясь этой слабости.

Светлана, всё ещё держащая Кирилла за руку, заметила в подлеске незнакомые растения. Гладкие, восковые листья словно пульсировали в лунном свете, меняя оттенок от бледно-зелёного до тёмно-пурпурного. Грибы, растущие идеально ровными кругами, светились жуткой фосфоресценцией.

– Это не похоже на тот лес, в котором мы были раньше, – шепнула Марина, внезапно оказавшаяся рядом. – Ты помнишь такие… штуки? – она указала на грибы.

Светлана покачала головой, крепче сжимая руку Кирилла. Для него этот поход оставался просто ночной авантюрой, шансом доказать свою принадлежность к группе. Он не видел жутких изменений в лесу – или не хотел их видеть.

Звуки тоже искажались. Крики птиц растягивались, словно записанные на замедленную плёнку. Уханье совы превращалось в долгий, мучительный стон. Шелест листьев становился почти механическим, напоминая шорох старой плёнки в кинопроекторе – монотонный, ритмичный и совершенно неживой.

– Так, народ, а вы заметили, что у нас тут филиал фильма ужасов? – нервно хохотнул Антон, нагоняя Светлану и Марину. – Я, конечно, не эксперт по советским лесам, но мне кажется, что светящиеся грибочки – это не совсем то, что рисовали в учебниках по биологии.

Шутка повисла в воздухе. Никто не рассмеялся. Даже Кирилл, обычно готовый поддержать любую попытку разрядить обстановку, только крепче вцепился в руку Светланы.

– Эй, если появится пионер-призрак, может, пригласим его завтра на волейбольный турнир? – продолжил Антон, и голос звучал всё более напряжённо. – Я слышал, мертвецы отлично подают – рука-то лёгкая!

Смех быстро стих, оборвавшись на высокой, почти истерической ноте. В гнетущей атмосфере леса любая шутка звучала кощунственно.

– Заткнись, – прошипела Ксюша, обернувшись. – Ты делаешь только хуже.

– А разве может быть хуже? – парировал он, но уже без улыбки. – Мы идём ночью в лес, ведомые вожатым-психопатом, к могиле пионера, на которой, возможно, убьём Кирилла через пару дней. Или уже убили, если смотреть с другой стороны. Хотя нет, я неправ. Конечно, может быть хуже. Мы могли бы ещё и в «Зарницу» играть по пути!

– Я серьёзно, заткнись, – Ксюша сжала кулаки. – Ты не помогаешь.

– А кто здесь помогает? – Антон обвёл рукой всю группу. – Мы все просто плывём по течению, как и двадцать лет назад. Только тогда мы хотя бы имели оправдание – мы были детьми, не понимали. А сейчас? Какое у нас оправдание?

Тишина, последовавшая за его словами, была оглушительной. Даже лес, казалось, затих, прислушиваясь к этому внезапному всплеску искренности от человека, который обычно прятался за шутками.

– Мы всё ещё можем всё изменить, – тихо и твёрдо сказала Светлана. – Мы не обязаны повторять прошлое.

– Светка права, – поддержала Марина, и в её голосе впервые за весь вечер не было ни насмешки, ни фальши. – Мы здесь не зря. Это шанс.

– Шанс на что? – резко спросил Тимофей, и глаза сверкнули в темноте. – На искупление? На перекройку реальности под себя? На то, чтобы почувствовать себя героями, а не ничтожествами, какими мы были двадцать лет назад?

– На то, чтобы просто поступить правильно, – ответила Светлана, глядя ему прямо в глаза. – Хотя бы раз в жизни.

Их взгляды скрестились – прямые, непримиримые. Два человека, когда-то бывшие лучшими друзьями, теперь стояли по разные стороны невидимой черты.

Лес расступился внезапно, словно нехотя пропуская на небольшую поляну, залитую лунным светом. В центре возвышался покосившийся обелиск с выцветшей красной звездой на вершине. Земля вокруг казалась странно рыхлой, будто недавно перекопанной, хотя, если верить легенде, никто не тревожил это захоронение десятилетиями. Над могилой нависала сосна с раздвоенным стволом – та самая, о которой шептались дети в лагере. Её кора словно пульсировала в лунном свете, создавая иллюзию, что дерево дышит.

Светлана застыла на краю поляны, не решаясь сделать шаг вперёд. Что-то в этом месте вызывало первобытный страх – не поверхностный испуг, а глубинный, животный ужас перед чем-то непостижимым. Она крепче сжала руку Кирилла и почувствовала, как его пальцы дрожат.

– Вот мы и пришли, – голос Гриши звучал теперь иначе: ниже, глубже, с какой-то вибрирующей нотой, которой раньше не было. – Место последнего упокоения настоящего героя.

Он вышел на середину поляны и встал перед обелиском. Лунный свет заливал его фигуру, придавая ей скульптурную чёткость. Скулы словно заострились, глаза запали глубже, а губы растянулись в улыбке, которая так и не затрагивала остального лица.

– Подходите ближе, – Гриша поманил их рукой. – Садитесь вокруг могилы. Сейчас я расскажу вам историю, которую не услышишь на уроках. Истинную историю пионера-героя.

Они молча повиновались, медленно приближаясь к могиле и рассаживаясь вокруг неё. Светлана села, потянув Кирилла за собой, чувствуя, как влажная земля холодит ноги сквозь ткань юбки. Марина и Ксюша жались друг к другу, утратив обычную самоуверенность. Тимофей сидел прямо, а лицо застыло неподвижной маской. Роман нервно поправлял очки, хотя они не сползали с носа. Антон казался единственным, кто сохранял хотя бы видимость спокойствия, но пальцы беспокойно отбивали ритм на колене. Лена сидела почти напротив Гриши, и её светлые волосы в лунном свете казались серебряными, лицо – мертвенно-бледным.

– Здесь покоится герой-пионер Петя Соколов, – торжественно произнёс Гриша, обводя взглядом притихших детей. – Преданный теми, кому доверял, замученный за верность советскому делу.

Он сделал паузу, а потом продолжил другим тоном – интимным, почти шепчущим, заставляющим всех невольно податься вперёд.

– Это было в первые годы Советской власти. Кулаки в соседней деревне не могли смириться с тем, что их земли отдают беднякам. И тогда они решили отомстить – напасть на пионерский лагерь, который только открылся здесь, в этом лесу.

Ветер на поляне стих. Лишь иногда раздавался шорох в ветвях сосны – странный, ритмичный, похожий на чьё-то прерывистое дыхание.

– Среди пионеров был мальчик, Петя Соколов, – продолжал Гриша, голос падал и поднимался, словно волна. – Самый преданный, самый верный идеалам. Когда кулаки напали на лагерь, он один не испугался. Побежал к деревне за помощью. Но в лесу его поймали…

Глаза Гриши теперь казались почти чёрными. Лицо изменилось – не то от игры теней, не то от чего-то более зловещего. Под маской вожатого словно проступало другое лицо – древнее, жестокое, безжалостное.

– Они схватили его и привязали к этой сосне, – Гриша кивнул в сторону дерева. – И начали пытать. Медленно, вилами и ножами, пока он не захлебнулся собственной кровью. Но он не предал товарищей. Не выдал, где прячутся другие дети. Пионерская верность оказалась сильнее боли и страха смерти.

Светлана почувствовала, как по спине ползёт холодок. Она не знала, правдива ли история, но рассказанная здесь, на этой поляне, в лунном свете, она обретала жуткую достоверность. Кирилл сидел рядом, обхватив колени руками, уткнувшись в них лицом.

– Но пионер-герой не просто умер, – голос Гриши упал до шёпота. – Товарищи нашли его тело на рассвете и похоронили здесь, с горном и красным галстуком. И поклялись на его могиле мстить всем предателям. Всем, кто нарушил пионерскую верность.

Гриша поднялся и начал медленно обходить сидящих, шаг за шагом. Его тень казалась непропорционально длинной, с руками, похожими на птичьи крылья.

– На следующую ночь после похорон пионеры, дежурившие у входа в лагерь, увидели фигуру мальчика в красном галстуке, идущего из леса. Окликнули его, но он не ответил. А когда подошли ближе…

Гриша резко наклонился над Кириллом, заставив того вздрогнуть.

– …увидели, что у него нет лица. Только красный галстук и пустота под пионерской пилоткой.

Кирилл издал сдавленный звук – что-то среднее между кашлем и всхлипом. Светлана инстинктивно придвинулась к нему ближе.

Температура на поляне, казалось, упала на несколько градусов. Дыхание вырывалось белыми облачками пара, что было странно для тёплой июльской ночи. Земля вокруг могилы выглядела ещё более рыхлой, и женщине показалось, что она заметила едва различимое движение – почва поднималась и опускалась в ритме медленного дыхания.

– С тех пор призрак пионера-героя бродит по этому лесу, – голос Гриши звучал теперь словно отовсюду: из-за спин, из-под земли, с ветвей деревьев. – Он приходит за теми, кто предал товарищей. За теми, кто нарушил клятву верности. Он заглядывает в душу и видит момент, когда ты предал того, кто тебе доверял.

Вожатый обошёл круг из детей и снова встал перед могилой. Лицо в тени выглядело как череп, обтянутый тонкой кожей: глазницы казались пустыми, скулы выступали острыми углами, губы растянулись в оскале, обнажая зубы – слишком длинные, слишком острые.

– И знаете, что он делает с предателями? – Гриша наклонился вперёд, голос упал до едва слышного шёпота. – Он заставляет их почувствовать всё то, что чувствовал сам. Каждый удар вил. Каждый порез ножа. Каждую секунду агонии, когда лёгкие наполняются кровью…

Он выпрямился, и тень на земле снова искривилась, принимая форму, не соответствующую человеческому силуэту.

– Но самое страшное не это, – Гриша обвёл взглядом побледневшие лица. – Самое страшное, что призрак не всегда выглядит как мертвец. Иногда он принимает облик обычного человека. Живого. Того, кому все доверяют. И только в последний момент, когда уже поздно, жертва видит пустоту под маской.

Внезапно где-то в лесу раздался треск веток – громкий, резкий, в ночной тишине прозвучавший как выстрел. Все вздрогнули. Гриша резко повернулся в сторону звука, вглядываясь в темноту между деревьями.

– Директор! – прошипел он, и в голосе впервые за вечер прозвучал настоящий страх. – Он обходит территорию! Быстро, бегите в лагерь! По отдельности, чтобы не попасться!

Слова сорвали оцепенение. Дети вскочили, лихорадочно оглядываясь, не зная, в какую сторону бежать. Лес вокруг поляны казался чёрным, непроницаемым.

– Быстрее! – скомандовал Гриша. – Если поймает – всех исключат из пионеров!

Эта угроза, абсурдная для взрослых из две тысячи второго года, но всё ещё страшная для детской части их сознания, заставила всех сорваться с места. Они бросились врассыпную, не разбирая дороги, спотыкаясь о корни и цепляясь за ветки. Крики, треск, тяжёлое дыхание – всё смешалось в какофонию паники.

Светлана потеряла Кирилла в первые же секунды – его рука выскользнула из её пальцев, когда он споткнулся. Она обернулась, пытаясь найти его в сумятице, но увидела только мелькающие тени и спины убегающих.

– Кирилл! – крикнула она, но голос потонул в общем шуме.

Гриша почему-то не убегал. Он стоял у могилы, наблюдая за разбегающимися детьми с выражением странного удовлетворения. На мгновение их взгляды встретились, и Светлана почувствовала, как что-то холодное касается её сознания – словно ледяные пальцы скользнули по поверхности мозга. Вожатый улыбнулся, и в его улыбке было что-то древнее, жестокое, нечеловеческое.

Это длилось долю секунды. Женщина развернулась и побежала прочь от поляны, углубляясь в лес, не разбирая дороги, движимая лишь инстинктом – убежать как можно дальше от этого места и этого существа.

Она бежала, не думая о направлении, стараясь держаться подальше от криков, которые постепенно затихали вдали. Ветви хлестали по лицу, колючие кусты цеплялись за одежду, корни словно специально возникали под ногами. Но страх гнал вперёд.

Когда лёгкие начало жечь, а ноги стали подкашиваться, Светлана Волкова замедлила бег и остановилась, тяжело дыша. И только тогда поняла, что совершенно не представляет, где находится.

Лес вокруг был чужим. Стволы деревьев искривились под неестественными углами, ветви переплелись так плотно, что сквозь них не было видно даже лунного света. Земля под ногами была мягкой, словно недавно вскопанной, и пахла сырой гнилью.

Светлана медленно повернулась, пытаясь найти хоть какой-то ориентир, хоть намёк на тропинку. Но со всех сторон был только лес – чёрный, искривлённый, неправильный. Даже воздух здесь казался гуще, словно наполненный невидимой взвесью, которая оседала на коже липким слоем.

– Эй! – крикнула она. – Тимоха! Рома! Лена! Кто-нибудь!

Голос прозвучал глухо, словно внутри закрытой комнаты, и тут же увяз в тишине. Никакого эха, никакого отклика. Только еле слышный шёпот между деревьями – тихий, монотонный, похожий на молитву на незнакомом языке.

Впереди мелькнул слабый свет – бледное, голубоватое сияние между стволами. Может быть, фонарик кого-то из друзей? Или огни лагеря?

Она пошла на свет, раздвигая ветви, перешагивая через поваленные стволы. Чем ближе подходила, тем сильнее становилось ощущение, что что-то не так. Свет не мерцал, как от фонарика или костра. Он был ровным, холодным, почти потусторонним. И он двигался – медленно, но неуклонно.

Светлана замерла, осознав опасность. Что бы ни было источником света, оно не было ни её друзьями, ни персоналом лагеря. И оно приближалось.

Она отступила на шаг, готовясь бежать. Но среди деревьев мелькнула фигура – детский силуэт в пионерской форме, с красным галстуком, светящимся в темноте. Затем появилась вторая. Третья. Четвёртая.

Они двигались между деревьями с неестественной синхронностью, словно марионетки, управляемые одной рукой. Шаги были беззвучными, ветви не шелестели, когда они проходили сквозь кусты. Светлана видела их лица – или, скорее, отсутствие лиц. Там, где должны были быть глаза, нос, рот, виднелись лишь смутные очертания, размытые, словно на плохой фотографии.

Один из призрачных пионеров вышел на пятно лунного света. И тогда Светлана разглядела его лицо полностью – древнее, морщинистое лицо старика на детском теле, с глазами, в которых отражались десятилетия наблюдений и вечность пустоты.

Светлана застыла, парализованная ужасом. Пионеры-призраки медленно окружали её, смыкая круг. Движения их были синхронными, нечеловеческими. А из-за спин, из глубины леса, приближалась ещё одна фигура – высокая, взрослая, с лицом, которое постоянно менялось, перетекая из одного выражения в другое, как воск под огнём.

Воздух вокруг загустел и застыл, словно ночь выдохнула сквозь иглы и листья тягучий, холодный студень. Белёсая мгла выползла из-под корней, медленно заклубилась в сгущающемся мраке, закручивая воронку, которая поглощала и Светлану, и размытых призраков в красных галстуках, и все звуки – до последнего шелеста. Кроны деревьев, ещё секунду назад вычерченные на фоне неба резкими силуэтами, теперь дрожали и текли, как акварель в дождь. Стволы исчезали, сливались с дымкой, растворялись. Пустота разрасталась стремительно, пожирая остатки реальности: сначала исчезли шаги за спиной, затем – призрачный свет, потом – даже тяжесть собственного тела.

Светлана попробовала вдохнуть, но не смогла уловить ни запаха леса, ни знакомого сырого воздуха. Лёгкие не наполнились. Ни боли, ни страха – только безразмерная тишина, в которой исчезли любые ориентиры. Звуки пропали совсем: не было ни голоса, ни дыхания, ни биения сердца. Кожа не чувствовала ветра, одежда перестала сковывать движения, а сами движения стали эфемерными, несбывшимися намерениями.

В какой-то момент она поняла, что потеряла понятие времени. Минуты, секунды растворились без следа, уступая место ожиданию. В этом пространстве никто не мог быть уверен, что он всё ещё существует. Даже внутренняя речь стала чуждой: мысли возникали медленно, лениво, перемешивались с воспоминаниями о детстве – и тут же исчезали, обрывались, не завершившись. Голова гудела пустотой, пальцы не слушались, а ноги будто приросли к месту или вовсе перестали существовать.

В абсолютной тишине Светлана впервые ощутила полное одиночество – все связи с прошлым и настоящим были перерезаны. Она не вспомнила ни лица матери, ни имени, ни того, зачем оказалась в этом лесу. Даже страх стал далёкой и неактуальной абстракцией.

Осталась только она и белёсая вуаль, скользящая в вакууме. Она попыталась закричать, но из горла не вырвалось ни звука. Любая попытка позвать на помощь глохла внутри черепа, словно голос застревал в смоле.

И тогда в пустоте начали вырастать образы – неуловимые, зыбкие, как сны после лихорадки. Сначала чёрно-белые школьные фотографии; потом – парадный зал с красными матовыми шарами; потом – зыбкая фигура мальчика с лицом, которое всё время менялось. Все воспоминания Светланы разом всплыли на поверхность и, не выдержав света, тут же рассыпались в прах. В последний миг, перед тем как исчезнуть, она увидела себя со стороны – маленькую, беззащитную, потерявшуюся в чужом, бесконечном лесу.

Сознание стало таять, истончаться, как лёд под тёплой ладонью. Она не ощущала ни тела, ни страха, ни времени – только смутное осознание, что когда-то была кем-то, но больше это не имеет значения.

И в белой тишине её понесло всё дальше и дальше, пока не осталась только точка на краю умирающего сна.

Глава 5. Взрослый выбор

Туман обволакивал Тимофея, словно живое существо, проникая под одежду, оседая влажными каплями на волосах и коже. Уже несколько минут он брёл между деревьями, пытаясь найти дорогу обратно в лагерь после того, как в панике бросился бежать от могилы пионера-героя. Странное чувство нереальности нарастало с каждым шагом – звуки становились приглушённее, словно кто-то медленно поворачивал ручку громкости, а запах сырой хвои делался всё интенсивнее, почти до головокружения.

Тимофей пытался сосредоточиться на логике и здравом смысле – в конце концов, любой лес когда-нибудь заканчивается, нужно просто выбрать одно направление и придерживаться его. Но с каждым шагом туман сгущался, становясь почти осязаемым, как вата. Направление терялось, деревья превращались в размытые силуэты, возникающие и исчезающие, словно призраки.

– Рома! Антон! – крикнул Тимофей, но звук голоса прозвучал странно глухо и сразу же потонул в беззвучной пустоте. – Да какого чёрта…

Он остановился, тяжело дыша. Нелепая ситуация – тридцатилетний мужчина в теле двенадцатилетнего мальчика, заблудившийся в лесу советского пионерлагеря, в который каким-то невероятным образом перенёсся из две тысячи второго года. Если рассказать кому-нибудь – решат, что сошёл с ума. Да он и сам уже начинал в этом сомневаться.

Со всех сторон наступала белёсая мгла, превращая деревья в тени, а землю под ногами – в зыбкую, неопределённую поверхность. Тимофей инстинктивно сжал кулаки, словно готовясь к бою с бесформенным противником. Он ненавидел чувствовать себя беспомощным, ненавидел терять контроль – а сейчас всё происходило именно так: реальность ускользала, оставляя его наедине с неизвестностью.