Красная Морошка

– Помню, – кивнула Ксюша. – Я плакала всю ночь. Думала, мама убьёт меня, если вернусь из лагеря раньше срока с такой характеристикой.

– А потом, – мягко продолжила Лена, голос дрожал, – среди ночи в нашу комнату зашёл Гриша. Шепнул мне и Марине, чтобы мы тихо оделись и вышли через окно. Сказал, что только настоящие пионеры могут исправить ситуацию.

– И мы пошли, – Антон горько усмехнулся. – Семеро идиотов, которые думали, что становятся героями, а на самом деле становились… – он не договорил, но все поняли.

– Гриша повёл нас к могиле пионера-героя, – подхватил Роман. – Помните, как он говорил? «Только кровью можно искупить предательство. Только кровью можно защитить честь отряда».

– Он привёл туда Кирилла, – Тимофей впервые за вечер казался по-настоящему потрясённым. – Я помню его лицо, когда он увидел нас всех у могилы. Такое растерянное. Он даже улыбнулся.

– А потом Гриша… – голос Светланы сорвался. Она помнила, что было дальше, хотя двадцать лет пыталась забыть. – Гриша объявил, что Кирилл – предатель, враг отряда. Что его нужно наказать. И спросил, кто готов.

– И мы все подняли руки, – тихо сказала Лена, глядя на свои ладони. – Все семеро.

– «Разденьте его», – вот что сказал Гриша. – Роман говорил медленно, словно выдавливая из себя каждое слово. – И мы… стянули с него футболку, шорты, трусы. Он сопротивлялся, плакал, умолял. Но нас было семеро, а он один.

– Гриша принёс верёвку, – Антон смотрел в темноту за пределами костра. – Мы привязали его к дереву. К раздвоенной сосне. Руки над головой… Я до сих пор помню, как верёвка врезалась в его запястья.

– А потом начался суд, – Марина закрыла лицо руками. – Гриша раздал нам ивовые прутья. «По одному удару от каждого, – сказал он, – чтобы предатель запомнил цену своего поступка».

Светлана вспомнила, как стояла тогда, сжимая гибкий прут, и как рука, помимо воли, поднялась и опустилась. Звук удара о голую кожу. Крик Кирилла. И собственный ужас от того, что она сделала.

– Мы все нанесли по удару, – голос Романа звучал надтреснуто. – А потом Гриша сказал, что этого мало. Что настоящее наказание только начинается. И он… – Роман сглотнул, – стал бить Кирилла ремнём. Сильно. Безжалостно. А нам приказал считать удары.

– Я досчитала до пятнадцати, – прошептала Ксюша. – А потом перестала. Не могла больше.

– Кирилл кричал, – Тимофей уставился в огонь, глаза пустые. – Сначала громко, потом всё тише. А потом просто всхлипывал.

– Кровь, – вдруг сказала Светлана, и все замолчали. – Его кровь капала на землю. На могилу. Я смотрела на эти капли, тёмные в лунном свете. Они падали, падали… и вдруг…

– Тень, – тихо закончил за неё Роман, голос дрогнул. – Длинная тень упала на могилу. Мы все её видели, но никто не смотрел, откуда она. Словно боялись повернуть головы.

– Она двигалась, – Лена говорила так тихо, что остальным пришлось наклониться. – Не как от ветра. Будто кто-то поднимал руку. Медленно. И на земле – силуэт с пионерским галстуком.

– Я посмотрел, – Антон поёжился, обхватив себя руками. – Только я. Там никого не было, но тень становилась чётче. Темнее. И этот контур… как детская фигура.

– Мы все видели разное, – прошептала Марина. – Я была уверена, что различила лицо. Просто игра лунного света, но тогда…

– И мы побежали, – Тимофей опустил голову. – Все. Как один. Просто повернулись и побежали. Даже не подумали отвязать Кирилла.

– Бросили его там, – Ксюша вцепилась пальцами в рукав куртки. – Голого. Избитого. Привязанного к дереву. Над могилой.

Они замолчали. Костёр потрескивал, выбрасывая искры в ночное небо. Из леса доносился шелест листвы – словно кто-то шёл сквозь заросли, приближаясь.

– Что случилось потом? – наконец спросила Светлана. – Что тебе рассказал Гриша?

Роман поправил очки дрожащей рукой:

– Он сказал, что вернулся на рассвете. Один. Хотел убедиться, что всё… в порядке. – Последние слова он произнёс с отвращением. – Кирилл всё ещё был привязан к дереву. Но не шевелился. Верёвки врезались в тело. А на земле… на могиле… была лужа крови. Гриша сказал, что сначала подумал – это от ран после порки. Но потом увидел…

Роман замолчал, явно не в силах продолжать.

– Что он увидел? – надавил Тимофей, в его голосе звучал какой-то болезненный интерес.

– Кирилл был мёртв, – ответил Роман, не поднимая глаз. Его пальцы сжались в кулаки так, что побелели костяшки. – Мы… мы сами забили его до смерти. Он умер там, на могиле, от наших ударов. От моих ударов.

Пламя костра вдруг осело, словно придавленное тяжестью этих слов. Никто не шевелился, только Лена издала тихий звук, похожий на всхлип.

– Гриша сказал, что запаниковал, – продолжил Роман, его голос звучал глухо. – Отвязал тело, отнёс в лагерь. Разбудил директора. Они вызвали милицию и придумали историю – ночное нападение местных хулиганов. Мол, Кирилл один пошёл купаться и наткнулся на пьяную компанию. А нас… – он провёл ладонью по лицу, – нас на следующее утро быстро отправили по домам. Родителям сказали про вспышку дизентерии. И попросили молчать.

– Вот почему директор так легко простил нас, – прошептал Антон. – Ему нужны были свидетели, которые подтвердят официальную версию. Что никто из лагеря не виноват.

– И мы подтвердили, – Ксюша обхватила себя руками, словно ей вдруг стало холодно. – Все мы.

– Я не верю, – вдруг сказала Лена. – Мы не могли… не до смерти же.

– Ты видела, как он обмяк? – Тимофей смотрел на неё пустыми глазами. – Ты слышала, как затих его плач?

– Но мы были детьми, – возразила Светлана. – Как мы могли…

– Семеро против одного, – перебил Роман. – И Гриша с ремнём. Мы били его долго, Света. Очень долго.

– А что если… – Марина запнулась, её голос дрожал, – что, если это всё-таки могила? Что если мы разбудили что-то, что заставило нас… не останавливаться?

– Чушь, – отрезал Антон, но его рука, державшая стакан, заметно задрожала.

Снова воцарилось молчание. Каждый из них прокручивал в голове слова Романа, сопоставляя их с собственными размытыми воспоминаниями той ночи.

– Что ты сделал, когда Гриша рассказал тебе всё это? – наконец спросила Светлана.

– Ничего, – Роман опустил глаза. – Он посмотрел на часы, допил свой кофе и сказал, что опаздывает на поезд. Просто встал и ушёл. А я… – его пальцы сжались на колене, – я тоже встал. Механически. Словно во сне. Через полчаса я уже сидел в вагоне, уезжая в командировку. Смотрел в окно и попытался все забыть.

– И у тебя получилось? – тихо спросила Лена.

Роман поднял глаза, в них отражалось пламя костра:

– Нет. Ни на один день. Ни на один час. Я думаю, ни у кого бы из нас не получилось.

Никто не возразил. Они сидели в тишине, нарушаемой только потрескиванием огня и далёкими звуками ночного леса. Каждый был погружен в собственные мысли, собственные воспоминания, собственное чувство вины, которое, как оказалось, никуда не делось за двадцать лет.

– Нам нужно вернуться в корпус, – наконец сказал Тимофей, поднимаясь на ноги. – Становится слишком холодно.

Никто не стал спорить. Они молча собрали вещи, затушили костёр, засыпав его землей, и двинулись обратно к зданию корпуса «Пламя». Шли медленно, сохраняя дистанцию друг от друга, словно каждый боялся заразиться чужим страхом.

Корпус встретил их прохладой и запахом сырости. Поднявшись на второй этаж, они вошли в палату номер шесть, которую Марина и Ксюша уже успели подготовить для ночлега – расстелили старые матрасы на таких же старых металлических кроватях с провалившимися панцирными сетками.

Светлана выбрала кровать в дальнем углу, подальше от окна. Поставив рюкзак на пол, она достала фонарик и положила его рядом с собой – тонкая полоска света в темноте помогала справиться с нарастающим чувством тревоги.

– Спокойной ночи, – произнесла Лена, устраиваясь на соседней кровати, но её голос звучал так, словно она сама не верила, что ночь может быть спокойной.

– Чур, не храпеть, – попытался пошутить Антон, но никто даже не улыбнулся.

Они укладывались молча, избегая смотреть друг на друга. Тимофей достал из рюкзака ещё одну бутылку водки, открыл её и сделал большой глоток прямо из горлышка, прежде чем передать Роману. Бутылка пошла по кругу – каждому требовалась доза анестезии перед погружением в темноту, полную воспоминаний.

– Всё будет хорошо, – сказал Тимофей, когда бутылка вернулась к нему полупустой. – Утром мы вернёмся в Москву и забудем обо всём этом.

– Как забыли в прошлый раз? – тихо спросила Светлана, но никто не ответил.

Постепенно комната погрузилась в тишину, нарушаемую только шорохом спальных мешков и тяжёлым дыханием. Лёгкий ветерок проникал через разбитые стёкла окон, шевеля обрывки старых штор. Лунный свет, пробивающийся сквозь облака, отбрасывал на стену причудливые тени, похожие на силуэты людей.

Светлана лежала, глядя в потолок, на котором паутиной расползались трещины. Сон не шёл. Каждый раз, закрывая глаза, она видела Кирилла – его веснушчатое лицо, искажённое ужасом, его тело, привязанное к сосне, кровь на земле.

На соседней кровати заворочалась Лена, что-то пробормотала во сне. Со стороны Марины доносилось тихое посапывание. Антон спал беспокойно, время от времени вздрагивая всем телом. Роман лежал неподвижно, но его глаза были открыты – Светлана видела, как в них отражается лунный свет.

Она повернулась набок, пытаясь найти удобное положение. Спальный мешок шуршал при каждом движении, ткань казалась жесткой, неестественно холодной. Что-то было не так. Светлана провела рукой по краю мешка – пальцы скользнули по чему-то влажному. Она отдернула руку, поднесла к лицу, но в темноте ничего не разглядела. Только странный металлический запах, который она не могла опознать.

Никто из остальных, казалось, ничего не замечал. Все либо спали, либо были погружены в собственные мысли. А влажное пятно под рукой Светланы, невидимое в темноте, продолжало расползаться, медленно, неумолимо, словно сочась из самой ткани пространства. Прямо там, где должна была лежать её голова.

Глава 3. Сквозь зеркало

Резкий звук пионерского горна ворвался в сознание Светланы, вспарывая её неспокойный сон. Она вздрогнула, распахнула глаза и замерла – вместо сырой полутьмы заброшенного корпуса «Пламя» комнату заливало утреннее солнце. Аккуратно застеленные кровати, начищенный пол. Воздух, который ещё мгновение назад казался затхлым, пропитанным плесенью, теперь пах свежевымытым полом, детским мылом и едва уловимо – гладильной доской. Запах пионерского детства.

Волкова резко села в постели. Старые металлические каркасы, которые вчера покрывала ржавчина многолетнего запустения, теперь сияли свежей голубой краской. Провалившиеся панцирные сетки упруго поддерживали новые матрасы в полосатых наволочках. Стены преобразились – мятно-зелёная краска внизу, побелка вверху. Разломанные тумбочки выглядели так, словно их только что доставили со склада.

– Подъём, девчонки! Десять минут на умывание! – раздался звонкий голос.

Она повернула голову и замерла. В дверном проёме стояла женщина лет тридцати – прямая спина, строгий взгляд, русая коса переброшена через плечо. На воротнике белоснежной блузки поблескивал значок с профилем Ленина. В её чертах мелькнуло что-то неуловимо знакомое.

– Светлана, ты оглохла? – острый локоть впился в бок. Девчонка с соседней кровати – худая, с россыпью веснушек и двумя тонкими косичками – смотрела с раздражением. – Шевелись, Ольга Анатольевна уже второй раз заходит. На линейку опоздаем!

Волкова не могла выдавить ни звука. Взгляд метался по комнате, отмечая невозможные детали: плакат «Пионер – всем ребятам пример» на стене, красные бумажные звёздочки на нитках, аккуратно сложенную форму на каждой кровати.

Вокруг, словно в сюрреалистическом кошмаре, девочки вскакивали с кроватей, натягивали форму, спешили к умывальникам. Звонкие голоса, смех, обрывки разговоров – всё это создавало невыносимый контраст с гнетущей тишиной заброшенного лагеря, в котором она уснула.

– Я сплю, – прошептала Светлана, сжимая край одеяла. – Это просто сон.

Но одеяло ощущалось слишком реальным – жёсткое, колючее, с характерным запахом советского порошка. И звуки были слишком отчётливыми – плеск воды в умывальниках, девичий смех, скрип половиц под спешащими ногами, постукивание расчёсок по тумбочкам. И солнечный свет сквозь чистые стёкла с белыми занавесками был слишком ярким.

– Дурацкий сон, – она ущипнула себя за руку, ожидая проснуться в шестой палате среди друзей. Но боль оказалась настоящей – кожа побелела под пальцами, потом покраснела.

– Светка, ты чего сама с собой разговариваешь? – девочка с косичками смотрела с недоумением. – Тебе плохо? Может, к медсестре?

– Я… нет, не надо. Мне приснилось… странное.

– Ну, тогда вставай, а то опоздаем!

Девочка убежала. Светлана осталась сидеть, чувствуя, как паника поднимается изнутри, сжимая горло. Что происходит? Почему её окружают дети? Почему всё выглядит так, словно она перенеслась на двадцать лет назад?

Она опустила взгляд на свои руки – взрослые руки с тонкими пальцами, маникюром и едва заметными морщинками. Не детские. Значит, она не превратилась в ребёнка. Но тогда почему эти девочки разговаривают с ней как со сверстницей?

Возможно, решила Светлана, у неё просто реалистичная галлюцинация. Может быть, она надышалась плесенью в старом здании. Или это коллективное внушение – вчера они так много говорили о прошлом, что её мозг решил воссоздать его во всех деталях.

– Света, ты чего тормозишь? – обернулась другая девочка, уже почти одетая. – Галстук где? Сейчас же Ольга Анатольевна придёт проверять!

Женщина механически встала. Под ногами скрипнули половицы – крепкие, недавно покрашенные. Она сделала несколько неуверенных шагов к стене, где висело большое прямоугольное зеркало в простой деревянной раме.

Затаив дыхание, посмотрела на своё отражение – и едва не закричала.

Из зеркала на неё смотрела она сама – тридцатидвухлетняя женщина с коротким деловым каре, тонкими морщинками в уголках глаз и чётко очерченными скулами. Не двенадцатилетняя девочка. Но одета она была в простую хлопковую пижаму – точно такую же, какую носила в детстве. И стояла посреди комнаты, полной девочек, которые, судя по всему, не замечали ничего странного.

– Что за чертовщина? – прошептала Светлана, прикасаясь к лицу в отражении. Оно было тёплым, настоящим. Не маска. Не иллюзия.

– Света, ты что, зависла? – девочка с косичками снова возникла рядом. – Почему ты до сих пор не одета? Смотри, что на кровати лежит!

Светлана повернулась и увидела аккуратно сложенную пионерскую форму – короткую юбку в складку, белую рубашку с коротким рукавом и красный галстук, свёрнутый трубочкой.

– Это… моё? – голос дрогнул.

– Ну а чьё же ещё? Вчера же сама гладила. Ты что, с утра дурочку включила?

Светлана взяла в руки белую рубашку. Ткань была свежей, накрахмаленной, без единого пятнышка – не то что заношенные до дыр вещи из её настоящих детских воспоминаний. Юбка оказалась слишком короткой для взрослой женщины – едва прикрывала колени. А галстук – красный треугольник ткани, символ принадлежности к пионерии, к эпохе, которую Светлана давно похоронила в памяти.

– Я не могу это надеть, – пробормотала Светлана, откладывая форму.

– Чего? – девочка уставилась на неё. – Почему?

– Мне нездоровится. Скажи воспитателю, что я приду позже.

– Сама скажешь! – фыркнула девочка. – Думаешь, я крайней буду? Но учти, Ольга Анатольевна тебя прибьёт. Сегодня важный день – комиссия из райкома едет!

Девочка убежала, оставив Светлану наедине с пионерской формой. Комната почти опустела – большинство девочек ушли на линейку, оставив запах дешёвого одеколона «Саша» и влажных полотенец.

Светлана снова подошла к зеркалу. Взрослое лицо выглядело неуместно на фоне детской спальни. Она провела рукой по волосам, попыталась улыбнуться отражению, но губы только дёрнулись.

– Соберись, – шепнула она. – Это либо сон, либо галлюцинация.

Но все ощущения были слишком реальными. Такое не приснится.

За окном раздался горн – началась утренняя линейка. Светлана подошла к окну. На площадке выстроились ровные шеренги пионеров – мальчики и девочки в белых рубашках и красных галстуках, с серьёзными лицами. Во главе каждого отряда – вожатые с красными флажками. В центре – высокий флагшток, на котором поднимали красный флаг.

Сердце замерло, когда она разглядела человека, руководившего церемонией. Высокий, с короткой стрижкой и строгим лицом – вожатый Гриша. Который повёл их к могиле пионера в ту ночь. Который приказал им бить Кирилла.

Светлана отшатнулась от окна, чувствуя подступающую тошноту. Слишком реально. Слишком детально для галлюцинации. Как она могла перенестись на двадцать лет назад, в место, с которого всё началось?

Она схватила форму и замерла. Паника душила, но руки сами потянулись к блузке. Ткань скользнула по коже, пуговицы послушно вошли в петли. Юбка, которая должна была едва прикрывать бёдра взрослой женщины, легла точно по фигуре, словно сшитая на заказ. Светлана уставилась на свои ноги в белых гольфах – детская одежда сидела идеально, вопреки всем законам физики. Она не стала задумываться – выскочила в коридор.

Коридор был пуст. Стены свежевыкрашены, полы натёрты мастикой до блеска. Стенгазеты, плакаты с призывами к пионерскому долгу, расписания кружков. Всё – как в её детстве, только без налёта ностальгии. Ярко, пугающе настоящее.

– Светка! – раздался шёпот из-за угла. – Сюда, быстро!

Она обернулась. Из двери туалета выглядывала Лена Вязова – не двенадцатилетняя девочка, а взрослая женщина с тем же испуганным выражением лица, с которым заснула вчера в заброшенном корпусе.

– Лена! – Светлана бросилась к ней, чувствуя облегчение. – Ты тоже?..

– Да, – Вязова затащила её в туалет и прикрыла дверь. – Проснулась от горна, а вокруг… это. Что происходит?

На Лене была пионерская форма – белая рубашка и юбка в складку, которая так же невозможно легла по взрослой фигуре. Красный галстук свисал с шеи, криво повязанный.

– Не знаю, – Светлана прислонилась к холодной стене. – Я думала, что сошла с ума. Или что это сон. Но ты настоящая?

Лена ущипнула её за плечо – довольно болезненно:

– А ты?

– Кажется, да, – Светлана потёрла плечо. – Но как это возможно? Мы действительно перенеслись в прошлое?

– Похоже на то, – Лена заправила прядь за ухо. – Я слышала, как девочки говорили про дату. Восемьдесят второй. Середина июля. Вторая смена – та, что закончится досрочно после ночного происшествия у могилы.

По спине пробежал холодок.

– Та смена, – прошептала Светлана. – Та ночь.

– Да, – Лена кивнула, глаза расширились. – Ночь у могилы. Когда мы… когда Кирилл…

Она не договорила. Светлане и не нужно было объяснений. Они обе помнили, что произошло. И если они действительно оказались в прошлом, значит…

– Мы можем изменить это, – сказала Светлана. – Не пойти к могиле. Предотвратить смерть Кирилла.

– Если это реально, – Лена обхватила себя руками. – Если мы в прошлом, а не в коллективном сне.

– Даже если это сон, – юристка сжала кулаки, – я не допущу, чтобы всё повторилось.

Лена смотрела на неё долгим взглядом:

– Ты думаешь, мы одни такие? Или остальные тоже взрослые?

– Не знаю. Но мы должны это выяснить. Быстро. Если это тот день, времени мало.

За окном снова раздался горн – сигнал окончания линейки. Скоро коридоры наполнятся детьми.

– Что будем делать? – спросила Лена.

– Искать остальных, – твёрдо сказала Светлана. – Тимофей, Антон, Роман, Марина, Ксюша… если мы здесь, они тоже должны быть где-то рядом.

– А если не разберёмся? – Лена теребила край галстука. – Что, если мы застряли тут навсегда?

Светлана не нашла, что ответить. Перспектива навсегда остаться в своём самом страшном воспоминании была слишком ужасной.

– Нужно действовать, – сказала она наконец. – Шаг за шагом. Сначала найти остальных.

Из коридора послышался шум – дети возвращались с линейки. Лена и Света переглянулись.

Коридор наполнялся звонкими голосами и топотом ног. Они вышли из туалета, стараясь держаться естественно, хотя каждое движение казалось неловким. Светлана машинально одёргивала юбку, пока они быстрым шагом направлялись к мужской четвертой палате. Она помнила расположение комнат – двадцать лет назад это знание было таким же естественным, как дыхание.

Дети, снующие вокруг, не замечали ничего странного. Мальчишки проносились мимо, толкаясь и пихаясь, девочки собирались группками, шушукаясь. Никто не обращал внимания на взрослых женщин в детской одежде.

– Они нас не видят, – шепнула Лена. – Смотри, никто даже глазом не моргает.

– Для них мы выглядим как обычные девочки, – ответила Светлана, уворачиваясь от стайки пробегающих малышей. – Но друг друга мы видим настоящими.

Они остановились перед дверью с табличкой «4» и маленькой красной звёздочкой. Из-за двери доносились приглушённые голоса, смех и звук захлопывающихся шкафчиков. Светлана глубоко вдохнула и толкнула дверь.

Палата мальчиков встретила их запахом влажных полотенец и хозяйственного мыла. Два ряда железных кроватей с продавленными матрасами стояли вдоль стен, застеленные с механической аккуратностью, которую вырабатывают только в пионерлагерях. Тумбочки между кроватями – обшарпанные, с облупившейся краской – были плотно закрыты. Распахнутые окна впускали утренний воздух, пахнущий соснами и далёкой столовской кашей.

Мальчишки сновали по комнате – кто-то завязывал шнурки, кто-то возился с непослушным галстуком, кто-то прыгал с кровати на кровать.

И посреди этого хаоса Светлана увидела их – трёх взрослых мужчин в пионерской форме. Тимофей стоял у стены, изучая график дежурств. Его широкие плечи и взрослая осанка странно контрастировали с детской одеждой, которая, как и на Светлане, невозможным образом сидела точно по фигуре. Роман нервно выглядывал в окно, барабаня пальцами по подоконнику. Антон сидел на кровати в окружении мальчишек и что-то рассказывал, активно жестикулируя. Дети смеялись, не замечая ни морщин вокруг глаз, ни щетины на подбородке.

– Господи, – выдохнула Лена, – они тоже.

Тимофей обернулся и на мгновение застыл. В его глазах промелькнуло узнавание. Он огляделся и едва заметно кивнул.

Роман резко повернулся от окна, провёл рукой по волосам и что-то сказал Антону. Тот прервал рассказ, взглянул на вошедших, и его лицо растянулось в привычной усмешке, но глаза оставались настороженными.

– Ребята, я сейчас вернусь, – Антон похлопал одного из мальчишек по плечу. – Только с девчонками перетру кое-что.

Мальчишки зашушукались, кто-то издал протяжное «у-у-у». Антон, Роман и Тимофей подошли к Светлане и Лене, сохраняя непринуждённые выражения лиц.

– Давайте выйдем, – тихо сказал Тимофей. – Здесь слишком много ушей.

Они отошли к окну в конце коридора, где было меньше детей. Со стороны – просто группа пионеров обсуждает свои дела.

– Вы тоже проснулись… такими? – Светлана обвела жестом их фигуры.

– Тридцатилетними мужиками в пионерских шортах? – Антон нервно хмыкнул. – Да. И никто вокруг не замечает этого маленького несоответствия.

– Думаешь, коллективная галлюцинация? – спросил Роман, оглядываясь. – Надышались плесенью в заброшенном корпусе?

– Если галлюцинация, то невероятно детальная, – Тимофей говорил тихо, но уверенно. – Я проснулся от горна в комнате, полной мальчишек. Они вели себя так, будто я один из них. Проверил дату – пятнадцатое июля тысяча девятьсот восемьдесят второго года.

Светлана и Лена переглянулись.

– Это за два дня до той ночи, – прошептала Лена.

Никому не нужно было уточнять.

– А Марина и Ксюша? – спросила Светлана.

– Должны быть здесь, – кивнул Тимофей. – Нужно проверить столовую, сейчас время завтрака.

– А что потом? – Роман провёл рукой по волосам. – Что мы будем делать, если это всё реально?

Вопрос повис в воздухе. Идея о том, что они перенеслись в прошлое, была слишком абсурдной, чтобы принять, и слишком реальной, чтобы отвергнуть.

– Сначала найти всех, – сказала Светлана. – Потом решим.

Они спустились вниз и направились к столовой в отдельном здании на территории лагеря. По дороге прошли мимо площади для линеек, где несколько детей убирали флаги и барабаны. Вдалеке виднелось административное здание с портретом Ленина на фасаде.

Столовая представляла собой большой зал с длинными рядами столов, накрытых клеёнкой в красную клетку. У входа стояли дежурные с повязками на рукавах. Воздух был пропитан запахами подгоревшей манной каши, компота из сухофруктов и свежего хлеба. Звон алюминиевых ложек о миски создавал металлический звон, который Светлана помнила из детства.

Они вошли и направились к свободным местам. Женщина машинально одёрнула юбку, усаживаясь на скрипучую лавку. Дежурные в белых фартуках сновали между рядами, разнося миски с кашей и стаканы с компотом. Полная девочка с тугой косой поставила перед Светланой тарелку – в центре манной каши таяло жёлтое озерко масла.