Красная Морошка

Влага пропитала пионерскую форму, рубашка прилипла к телу, вызывая неприятный холод, расползающийся от поясницы вверх по спине. Тимофей поёжился и сделал ещё несколько шагов, уже не пытаясь кричать – инстинкт подсказывал, что любой звук в этой пустоте лишь привлечёт нежелательное внимание.

Внезапно туман сгустился до такой степени, что Тимофей не мог разглядеть даже собственных рук перед лицом. Он поднёс пальцы к самым глазам – но видел лишь белёсую пустоту там, где должна быть ладонь. Секундная паника, удар адреналина – и он инстинктивно шагнул вперёд, словно пытаясь прорваться сквозь непроницаемую завесу.

Шаг. Ещё один. Что-то изменилось в воздухе – исчез запах хвои, исчезла влажность, само ощущение леса растворилось. Тимофей сделал ещё шаг и вдруг понял, что идёт по твёрдому, ровному полу. Бетонному. Туман начал рассеиваться – сначала медленно, затем всё быстрее, открывая взгляду очертания какого-то помещения.

Пыльные металлические стеллажи, уходящие в полумрак. Серые бетонные стены с потёками конденсата. Тусклый свет единственной лампы, свисающей с высокого потолка на длинном проводе. И запах – резкий, характерный: бензин, машинное масло, металлическая стружка, дешёвые сигареты, пот.

Тимофей застыл, не веря глазам. Этот склад он узнал бы вслепую – каждую трещину в бетонном полу, каждую особенность освещения. Склад автозапчастей на окраине Москвы, где работал старшим смены с девяносто седьмого по девяносто девятый, пока не перешёл в офисный бизнес. Полулегальный, с сомнительной бухгалтерией, где впервые почувствовал вкус власти, пусть и маленькой.

Он медленно шёл между стеллажами. Выцветший календарь с полуголыми девицами на стене, треснувшая кафельная плитка возле входа в каптёрку, запах дешёвого растворимого кофе, стойкой нотой висящий в воздухе. Август девяносто восьмого года – месяц, перевернувший многие жизни, когда случился дефолт и рубль рухнул в одночасье.

Он повернул за угол и замер, увидев самого себя – молодого, двадцативосьмилетнего, сидящего за обшарпанным столом в углу склада. Волосы короче, плечи уже, лицо моложе, без той жёсткости, которая появилась позже. Но это был, несомненно, он сам – склонившийся над потрёпанным журналом учёта, делающий какие-то пометки карандашом, изредка поглядывая на дешёвые китайские часы на запястье.

Молодой Тимофей не замечал двойника из будущего. Полностью погружён в работу, лишь изредка отвлекался, чтобы сделать глоток из пластикового стаканчика на краю стола. Тимофей нынешний понял, что стал чем-то вроде призрака – невидимого наблюдателя в собственном прошлом.

Он подошёл ближе, рассматривая своё молодое лицо. Странное чувство – видеть себя со стороны, замечать детали, на которые никогда не обращал внимания. Лёгкая асимметрия в чертах, напряжённая складка между бровями, машинальный жест – рука то и дело поднимается поправить несуществующий галстук, привычка, которую приобрёл позже, когда начал носить костюмы каждый день. Молодой Тимофей ещё не знал, что станет успешным бизнесменом, что будет владеть собственной компанией. Но в глазах уже читалась целеустремлённость, холодная расчётливость, которая позже принесёт успех.

Дверь склада со скрипом отворилась, впуская поток холодного воздуха и женскую фигуру. Тимофей-призрак вздрогнул, узнав её мгновенно – Зарина, двадцатипятилетняя девушка, работавшая уборщицей на складе. Тонкая, смуглая, с огромными карими глазами, которые всегда смотрели чуть испуганно, как у загнанного зверька.

Зарина тихо прошла мимо стеллажей, держась у стены, словно пытаясь слиться с ней, стать незаметной. Движения экономные, осторожные – так двигаются люди, привыкшие к опасности, готовые в любой момент сорваться с места и бежать. На запястье тускло поблёскивал тонкий серебряный браслет – единственная драгоценность, которую она себе позволяла.

Молодой Тимофей поднял голову от журнала и улыбнулся ей – не тепло, а с особым выражением превосходства, которое тогда считал признаком уверенности в себе.

– Зарина, – произнёс он, откладывая карандаш. – Как раз тебя ждал. Подойди-ка сюда.

Женщина вздрогнула и остановилась, не поднимая глаз. Пальцы нервно теребили край потрёпанной кофты.

– Тимофей Сергеич, я уборку ещё не закончила…

– Ничего, успеешь, – будущий бизнесмен указал на стул напротив. – Садись, разговор есть.

Тимофей-призрак наблюдал, как женщина медленно, неохотно приблизилась и села на самый край стула, готовая вскочить в любой момент. Этот разговор он помнил до мельчайших деталей – каждое слово, каждый жест. День, когда впервые по-настоящему понял: власть не в крике, не в угрозах, а в информации.

– У меня для тебя новости, – молодой Тимофей откинулся на стуле, растягивая момент. – Я просматривал документы сотрудников, и знаешь, что обнаружил?

Зарина замерла, глаза расширились от страха. Она знала. Конечно, знала, что документы поддельные, что находится в России нелегально. Для девушки из бедной семьи это был единственный способ получить работу, единственный шанс вырваться из нищеты.

– Тимофей Сергеич, – голос дрожал, став почти шёпотом. – Я хорошо работаю, да? Никогда не опаздываю…

– Твои документы, Зарина, – молодой Тимофей говорил спокойно, почти ласково, но в интонации сквозила сталь. – Они фальшивые. Регистрация поддельная, разрешение на работу липовое. Знаешь, что бывает за такое?

Зарина опустила голову ещё ниже, плечи поникли.

– Пожалуйста, – прошептала она. – Мне очень нужна эта работа. У меня семья, мама болеет…

Тимофей-призрак смотрел на эту сцену и чувствовал, как внутри поднимается что-то тёмное, тяжёлое. Он помнил, какое удовольствие испытывал тогда, видя страх в её глазах, абсолютную беспомощность перед ним. Помнил, как наслаждался этой маленькой властью – властью над человеческой судьбой.

– Я мог бы сообщить начальству, – молодой Тимофей сделал паузу, барабаня пальцами по столу. – Или даже в миграционную службу. Но не буду.

В глазах Зарины мелькнула надежда, тут же сменившаяся настороженностью. Она достаточно знала о жизни, чтобы понимать: ничто не даётся просто так.

– Почему? – тихо спросила она.

– Потому что я хороший человек, – молодой Орлов улыбнулся, но улыбка не коснулась глаз. – И потому что ты мне нравишься, Зарина. Хорошо работаешь, не создаёшь проблем. Зачем терять хорошего сотрудника?

Тимофей-призрак подошёл ближе, почти касаясь плеча своей молодой версии. Он видел, что тогда действительно верил в собственную благородность. Верил, что делает доброе дело, проявляет милосердие. И одновременно наслаждался властью – тем, что жизнь этой женщины теперь зависела от его прихоти.

– Так что мы сделаем вид, будто я ничего не видел, – продолжал молодой Тимофей. – Ты продолжишь работать, как раньше. Только иногда, может быть, придётся помогать мне с некоторыми… дополнительными задачами. Ничего сложного, не беспокойся.

Зарина медленно кивнула, не поднимая глаз. Пальцы непроизвольно коснулись серебряного браслета, словно ища поддержки в этом единственном напоминании о доме.

– Я слышал, ты собираешься замуж? – неожиданно спросил молодой Тимофей.

Зарина вздрогнула, удивлённая тем, что он знает такие подробности.

– Да, – она едва заметно улыбнулась, и на мгновение лицо осветилось изнутри. – Мы с Рустамом хотим пожениться этой осенью. Он из моего города, работает на стройке…

– Хорошо, – кивнул молодой Тимофей. – Очень хорошо. Семья – это важно. Кстати, я мог бы помочь с документами для твоего будущего мужа. Есть знакомые в паспортном столе.

Тимофей-призрак увидел, как в глазах женщины промелькнуло понимание. Она осознала, что попала в ловушку – добровольно рассказав о женихе, дала ещё одно оружие против себя.

– Спасибо, – выдавила Зарина, голос стал ещё тише. – Вы очень добры.

Молодой Тимофей откинулся на стуле с довольной улыбкой.

– Ну что ты, какие мелочи. Мы ведь одна команда, правда?

Он медленно встал. Движения неторопливы и выверены, как у хищника, оценивающего добычу. Обогнул стол – каждый шаг звучал гулко в пустом помещении, где единственная лампа отбрасывала резкие тени, делая фигуру выше и массивнее. Зарина съёжилась на стуле, инстинктивно пытаясь стать меньше, незаметнее – первобытный защитный рефлекс, бесполезный против хищника, уже выбравшего жертву.

Тимофей-призрак наблюдал с холодным узнаванием: каждое движение, каждый жест молодой версии были записаны в памяти, словно выжжены на внутренней стороне век.

Молодой Тимофей стал между ней и дверью. Мягко, но решительно отрезая путь к отступлению. Тень падала на Зарину, словно накрывая её тёмным покрывалом.

– Мы можем решить это по-взрослому, – произнёс он вкрадчиво. – Ты же понимаешь, о чём я?

Глаза Зарины расширились, в них отразилось понимание – и ужас. Она дёрнулась, словно от удара, попыталась встать, но Тимофей положил руку ей на плечо, мягко, но властно удерживая на месте.

– Я не… я не могу, – голос дрожал. – У меня жених, мы скоро поженимся. Я люблю его.

– Зарина, – молодой Тимофей мягко перебил её, поглаживая большим пальцем плечо через тонкую ткань блузки, – я ничего от тебя не требую. Это твой выбор. Я никого не заставляю.

Тимофей-призрак наблюдал, как молодое лицо меняется, становясь одновременно и мягче, и жёстче – маска заботы, за которой скрывалась голодная пустота.

– У меня есть выбор? – тихо спросила Зарина, и в голосе сквозило горькое понимание: выбора нет.

– Конечно, – молодой Тимофей продолжал улыбаться. – Ты всегда можешь сказать «нет». И я пойму. Правда, тогда и я не смогу помочь с документами. И, к сожалению, придётся сообщить руководству о твоей ситуации. Это не угроза, просто… понимаешь, я рискую своим положением, прикрывая тебя. Мне нужна… компенсация за риск.

Рука скользнула с плеча к шее, легонько поглаживая кожу под ухом. Зарина вздрогнула от прикосновения, но не отстранилась – тело словно оцепенело от страха и отвращения.

– Пойдём, – сказал Тимофей, беря её за руку и помогая встать. – Здесь неудобно. В глубине склада есть место, где нам никто не помешает.

Он повёл её между высоких металлических стеллажей, уставленных запчастями. Лампы здесь горели через одну, создавая причудливый ритм света и тени. Шаги эхом отдавались от бетонных стен, а запах машинного масла и металла становился всё сильнее, смешиваясь с чем-то затхлым, застоявшимся – словно сам воздух здесь застыл, не обновляясь годами.

Тимофей-призрак следовал за ними, плывя сквозь время, как наблюдатель в театре собственного прошлого. Он помнил, куда они шли – в дальний угол склада, где за штабелями ящиков с автозапчастями скрывался от посторонних глаз закуток. Там стоял старый диван с продавленными пружинами, который использовали для редких перекуров или короткого сна во время ночных смен.

Зарина шла, опустив голову, плечи поникли. Она не вырывалась, не кричала, не пыталась убежать – знала, что бесполезно. Нелегальное положение, отсутствие документов, неизбежная депортация и крах всех надежд – всё это держало крепче любых верёвок.

Они дошли до закутка. Старый диван, покрытый потёртой тканью, несколько ящиков, служивших импровизированными столиками, и голая лампочка без абажура, свисающая с потолка на длинном проводе. Свет здесь был особенно резким и безжалостным, выхватывающим каждую морщинку, каждую складку одежды, каждую каплю непрошенных слёз.

– Вот тут нам никто не помешает, – сказал молодой Тимофей, закрывая за собой проход, составленный из ящиков. – Можешь расслабиться.

Зарина стояла посреди этого убогого пространства, обхватив себя руками, словно защищаясь от холода, хотя в помещении было душно. Тимофей подошёл, положил руки ей на плечи.

– Не нужно так нервничать, – сказал он с улыбкой. – Всё будет хорошо. Ты же хочешь, чтобы всё было хорошо?

Она кивнула, не поднимая глаз. Руки безвольно опустились.

– Так что… что я должна делать? – спросила она шёпотом.

– Для начала, – Тимофей отступил на шаг, – можешь снять блузку.

Зарина медленно подняла руки к верхней пуговице – белая блузка с мелким цветочным узором, такая же безликая и дешёвая, как всё, что она носила. Пальцы дрожали, когда она расстёгивала пуговицу за пуговицей, открывая сначала шею, затем ключицы, потом скромный белый бюстгальтер – дешёвый, с потёртой резинкой и заплаткой на боку.

– Тимофей Сергеевич, – прошептала она, глядя в пол, – пожалуйста, не надо. У меня жених, мы любим друг друга. Я… я не могу так.

– Всё ты можешь, – Тимофей присел на край дивана, наблюдая за ней. – И блузку сними полностью. И юбку тоже. Не тяни время.

Зарина стянула блузку с плеч, аккуратно сложила и положила на ящик, словно эта маленькая деталь – забота об одежде – могла вернуть хоть каплю достоинства. Затем расстегнула молнию на юбке – тёмно-синей, до колен. Юбка соскользнула вниз, обнажая белые трусики, такие же простые и безыскусные.

Слеза скатилась по щеке, оставляя влажную дорожку. Она не стирала её, позволяя высохнуть самой. Стоя в одном белье посреди склада, под безжалостным светом лампы, который подчёркивал каждое несовершенство – худобу, несколько синяков на бёдрах от ударов о столы во время уборки, тонкий шрам на животе.

– Тимофей Сергеевич, – она вдруг упала на колени, протягивая руки в умоляющем жесте, – прошу вас. Я всё для вас сделаю. Буду убирать у вас дома, готовить, что хотите. Только не это. Я не смогу потом смотреть Рустаму в глаза.

Тимофей смотрел на неё сверху вниз, и в глазах не было ни жалости, ни сочувствия – только холодное удовлетворение от власти над ней.

– Зарина, – голос звучал почти ласково, – не драматизируй. Это просто секс. Все это делают. Твой Рустам никогда не узнает, если ты не скажешь. И всё будет хорошо. У тебя будут документы, у него будут документы. Поженитесь, будете жить долго и счастливо.

Он наклонился и погладил её по волосам, как гладят послушную собаку.

– А теперь сними остальное. И хватит слёз.

Но слёзы продолжали течь, пока Зарина снимала бюстгальтер, обнажая маленькую грудь с тёмными сосками, набухшими от холода и страха. Руки дрожали, когда она стягивала трусики – последнюю защиту, последнюю преграду между достоинством и полным унижением.

Теперь она стояла обнажённая, дрожащая, обхватив себя руками в бесполезной попытке прикрыться. Кожа покрылась мурашками от холода бетонного пола под босыми ногами.

– Красивая, – сказал Тимофей, и слово прозвучало как оскорбление.

Он встал и начал расстёгивать ремень, не сводя с неё глаз. Металлическая пряжка звякнула, когда брюки упали на пол.

– На диван, – скомандовал он.

Зарина легла, глядя в потолок невидящим взглядом. Тело напряжено, словно перед пыткой.

Тимофей-призрак наблюдал с холодной отстранённостью, но где-то глубоко внутри зарождалось странное чувство – не раскаяние, не сожаление, а скорее тревожное осознание: в этой сцене было что-то не просто неправильное, а противоестественное в самой своей сути.

Молодой Тимофей навис над Зариной, его тело закрыло свет, погрузив её лицо в тень. Она закрыла глаза, сжала губы, мысленно отделяя себя от происходящего, уходя глубоко внутрь, туда, где никто не мог до неё добраться.

Он гладил её – сначала осторожно, почти заботливо, будто пытался обмануть, что в этом есть хоть капля нежности. Пальцы скользили по плечам, спине, потом ниже, к талии. Зарина вздрогнула, будто от удара током. Лицо перекосило, щёки залились краской, и она зарыдала в полный голос – не сдерживая ни стыда, ни страха, ни той последней надежды, что ещё теплилась внутри.

Диван скрипел, пружины впивались в спину. В холодном, пыльном воздухе звуки становились резче – скрип дивана, тяжёлое дыхание Тимофея, приглушённые всхлипывания, которые она пыталась сдержать, закусив губу до крови.

Где-то в глубине склада хлопнула дверь, раздались шаги – кто-то из сотрудников вернулся на рабочее место. Зарина вздрогнула, страх обнаружения придал унижению новое измерение. Но Тимофей знал, что сюда никто не заглядывает, что этот угол – его территория, его маленькое царство, где он абсолютный властитель.

Движения стали резче, безжалостнее, словно он наказывал её за страх, за слёзы, за слабость. Он наслаждался не столько физическим актом, сколько властью, контролем, возможностью делать с ней всё, что захочет.

Рыдания были не для него, не для окружающего мира, не для будущего забытого жениха – для самой себя, потому что в этот момент Зарина почувствовала: себя у неё больше нет, и ничего нет, кроме холода, пустой боли и мерзкой, липкой вины за то, что всё-таки подчинилась.

– Тише, – сказал Тимофей, прижимая её к себе, будто желая придать происходящему интимность. – Всё нормально. Всё пройдёт.

Она старалась не смотреть ему в глаза, не слышать, не чувствовать чужой запах. Но каждый вздох, каждое движение были для неё раскалённой иглой, вонзающейся прямо в кости. Она пыталась ускользнуть внутрь себя, отгородиться мысленно от его поцелуев – самых ненавистных в мире, потому что в этой «ласке» чувствовалась не забота, а желание раздавить, подчинить, сломать до конца.

Когда он на секунду отстранился, чтобы стянуть с себя майку, Зарина машинально потянулась к блузке, прижимая её к груди, как последний щит, но он выхватил ткань из рук, отбросил, и теперь она осталась почти голой, дрожащей, беспомощной. Худое тело, которого она всегда стыдилась, стало вдруг центром мира, и этот центр был сплошной болью.

Он опрокинул её на диван, и пружины громко взвыли. Зарина сжалась в комок, уткнулась лицом в подлокотник, закрыла уши руками, но никуда не исчезла – наоборот, каждое прикосновение словно было вылеплено в камне, и этот камень теперь лежал внутри неё, поджимая внутренности. Она продолжала рыдать, всхлипывая прерывисто, как ребёнок, и в какой-то момент руки подкосились, и она не смогла даже сопротивляться – ни физически, ни морально. Было такое чувство, будто тело – это просто оболочка, которую можно распахнуть, вывернуть наизнанку, а дальше делать с ней что угодно, и никто не придёт на помощь, и никто уже не напомнит, что где-то когда-то была другая жизнь.

Он развёл её ноги с той же холодной решимостью, с какой взламывают ржавый замок или силой открывают заевшую дверь. В тот миг, когда он оказался внутри, Зарина замерла, будто в неё вонзили холодное лезвие, – и, не издав ни звука, закрыла лицо ладонями. Слёзы хлынули сразу, заливая глаза и рот, заставляя всхлипывать глухо, в пустоту, потому что плакать вслух было опасно: за тонкой стенкой мог кто-то пройти, услышать, и тогда стыд расползся бы не только внутри, но и наружу, навсегда. Она уткнулась лбом в подлокотник, впиваясь ногтями в потрёпанную ткань, а другая рука машинально сжала край дивана, будто тот мог удержать её здесь, в этом мире, а не утащить за грань.

Тимофей был тяжёлым, липким, неотступным. Дыхание било в ухо горячей волной, и каждое движение ощущалось как отдельная пытка, особенно потому, что он делал паузы – дразнящие, хищные, будто изучал, где проходит черта боли, за которой откроется настоящее отчаяние. Тело сначала просто не слушалось, потом – как назло – стало откликаться, предательски дрожа, и это было для Зарины самой страшной пыткой: ведь если тело живёт само по себе, то, может быть, она и правда заслужила всё это? В голове роились мысли о доме, о матери, о Рустаме и о том, что теперь никогда не получится быть прежней – человек теряет себя не сразу, а вот так, по кусочкам, с каждым толчком, с каждой новой каплей унижения.

В какой-то момент он, поймав её за подбородок, заставил повернуться и посмотреть на него. Лицо Тимофея было спокойным, даже немного усталым, как будто он уже мысленно составлял список дел на вечер: позвонить начальнику, заехать в магазин, написать кому-то из знакомых. Он вздохнул, ускорил ритм, и, когда пришёл к финалу, даже не издал ни звука – просто резко отстранился, натянул брюки, ловко застёгивая ремень одной рукой. Зарина наконец смогла вдохнуть. Плечи вздрагивали от немых рыданий, а внутри осталась только пустота и стыд – такой густой, что казалось, он никогда уже не смоется.

– Видишь, всё не так страшно, – сказал он. – Можешь одеваться. И не забудь протереть диван, здесь бывают и другие сотрудники.

Это последнее указание – будничное, деловое – было, возможно, самым унизительным из всего, что произошло. Оно низводило её из статуса человека в статус вещи, функции, придатка к швабре и тряпке.

Зарина медленно встала. Каждое движение давалось с трудом, словно тело стало чужим, неподвластным. Она натянула трусики, бюстгальтер, блузку, юбку – механически, как робот, выполняющий заданную программу.

– Спасибо за… понимание, – сказал Тимофей, словно они только что заключили деловую сделку. – Завтра поговорю насчёт документов. А в пятницу жду тебя здесь после шести. Обсудим детали.

Он развернулся и ушёл, не оглядываясь, оставив её одну в этом углу склада, среди ящиков и пыли, под безжалостным светом лампы, которая продолжала освещать место унижения с равнодушием всего неживого.

Тимофей-призрак остался с ней. Он видел, как она медленно опустилась на диван, обхватила себя руками и заплакала – тихо, беззвучно, сотрясаясь всем телом.

Время в этом воспоминании-видении ускорилось, как в старом фильме, где кадры сменяют друг друга с нарастающей скоростью. Тимофей видел, как эта сцена повторялась снова и снова – разные дни, то же место, те же люди, те же действия. Видел, как Зарина становилась всё тише, всё безжизненнее, словно что-то внутри умирало с каждым разом.

Когда-то живые глаза, выразительные даже в страхе, постепенно тускнели, становились похожими на стекло – отражающее, но не пропускающее свет. Движения, раньше нервные и резкие, становились механическими, как у заводной куклы. Она приходила, раздевалась, ложилась, вставала, одевалась и уходила – с тем же пустым выражением лица.

Месяц превратил её в тень себя прежней – худую, изможденную женщину с потухшими глазами и вечной полуулыбкой, которая не касалась глаз. Документы, обещанные Тимофеем, так и не появились – всегда находилась причина для отсрочки, новое требование, новое унижение.

А затем наступил день, когда что-то надломилось окончательно. Тимофей-призрак видел, как Зарина сидит на краю кровати в крошечной комнате, которую снимала на окраине города. Напротив – молодой мужчина, Рустам, её жених. Он только что приехал из родного города, чтобы наконец быть с ней, готовиться к свадьбе.

– Я должна тебе кое-что сказать, – голос Зарины звучал странно спокойно для человека, который готовился прыгнуть в пропасть. – Я тебе изменяла. С начальником. Несколько раз.

Лицо Рустама – открытое, честное лицо человека, привыкшего верить людям – медленно менялось, отражая боль предательства, непонимание, гнев.

– Зачем? – только и спросил он. – Почему?

Зарина молчала. Она не могла сказать правду – что не было выбора, что была вынуждена, что это было насилие, а не измена. Почему? Возможно, из гордости. Возможно, чтобы не видеть в его глазах жалость, которая была бы ещё хуже презрения. Возможно, потому что даже в этот момент полного самоуничтожения хотела защитить его – от знания, что он не смог защитить её, от осознания, что месть Тимофею означала бы крах всех надежд на будущее.

– Я не знаю, – только и сказала она. – Прости меня.

Рустам встал. На лице застыло выражение человека, увидевшего, как рушится весь его мир.

– Прощай, – сказал он и вышел, закрыв за собой дверь так тихо, словно боялся разбудить спящего.

Тимофей-призрак хотел отвернуться, не видеть, что будет дальше. Но что-то – то ли сила, управляющая этим путешествием сквозь время, то ли собственная совесть – не позволяло уйти.

Зарина сидела неподвижно. Щелчок двери прозвучал для неё как приговор – окончательный, бесповоротный. Тимофей-призрак наблюдал, как она медленно поднялась с кровати, двигаясь словно под водой, подошла к маленькому комоду у окна. Пальцы коснулись серебряного браслета – единственной вещи, связывавшей с домом, с матерью.

Она сняла браслет, бережно положила на чистый лист бумаги. Рядом – связку ключей и почти пустой кошелёк. Аккуратно расправила лист. Не написала ни строчки. Зачем? Некому читать.

Пространство поплыло, растворяясь в тумане. Щелчок – и он уже в другом месте, в другом дне.

Раннее утро понедельника, три дня спустя. Молодой Тимофей сидел за обшарпанным столом на складе, заполняя бумаги, когда донеслись голоса из соседнего помещения. Две кладовщицы, Нина Петровна и Галина, о чём-то взволнованно шептались.

– Говорят, в ванной нашли, – донёсся приглушённый голос Нины Петровны. – Вода красная вся, а она в одежде, представляешь?

– Да ты что? – ахнула Галина. – Прямо в одежде? И что, никакой записки?

– Только серебряный браслетик на столе. И всё.

– А с чего она вообще? Молодая ведь совсем, как её… Зарина.

Имя ударило, словно пощёчина. Тимофей застыл, не дописав цифру. Ручка дрогнула, оставив на бумаге лишнюю черту.