Красная Морошка

– Кто её знает, – вздохнула Нина Петровна. – Может, с мужиками проблемы. Она же с нашим Тимофеем Сергеичем крутила что-то, все видели, как после работы вместе оставались.

– С завскладом? Да ну тебя! Он же такой… серьёзный.

– А вот поди ж ты. Может, бросил, она и не выдержала.

Голоса стихли. А Тимофей так и сидел с потемневшим лицом, глядя на расплывшуюся кляксу, которая, казалось, становилась всё больше – словно лужа крови на кафельном полу чужой ванной.

Он медленно положил ручку, ослабил галстук. Пальцы казались чужими. В голове – гулкая пустота, только одно слово пульсировало в висках: утонула, утонула, утонула.

Тимофей-призрак видел, как молодая версия сглотнула, огляделась – не заметил ли кто? – и с наигранной небрежностью потянулась к сигаретам. Движения были спокойными, но пальцы дрожали.

На заднем дворе склада молодой Тимофей жадно затянулся, глядя в серое небо. Моросил дождь, оседая каплями на волосах и плечах. Он не замечал влаги, механически затягиваясь раз за разом.

Зарина мертва. Утонула в ванной, даже не сняв одежды – словно последним жестом отвергая саму возможность обнажения.

Сознание отказывалось складывать факты воедино. Дым словно мог защитить от реальности, закрыть от мыслей, просачивающихся сквозь броню рационализации.

«Я ничего не сделал. Ничего противозаконного. Всё было добровольно. Она могла отказаться».

Но следом, как тёмная тень: «Могла ли? По-настоящему?»

Он тряхнул головой. Стряхнул пепел, наблюдая, как серые хлопья смешиваются с грязью. Дождь усилился, но он стоял, не чувствуя холода, погружённый в мысли, которые впервые не поддавались логике.

«Я не виноват. Не толкал её в ванну, не держал под водой. Она сама решила. Сама выбрала».

Но что-то новое росло внутри – не совесть, нет, Тимофей слишком хорошо научился заглушать этот голос. Что-то другое – осознание, что между причиной и следствием существуют невидимые нити, которые нельзя разорвать логикой или юридическими оправданиями.

Он вспомнил её глаза: живые, испуганные в первый раз. И потухшие, стеклянные – в последний. Вспомнил, как постепенно исчезала искра, как уходила жизнь – задолго до ванной.

Впервые Тимофей почувствовал страх, но не перед законом, а перед чем-то большим. Словно ткань реальности истончилась, и сквозь неё просвечивало что-то тёмное, холодное, безжалостное. Что-то, что видело его насквозь.

Сигарета догорела до фильтра, обжигая пальцы. Он машинально достал новую. Зажигалка чиркнула неожиданно громко. Вдалеке прогрохотал гром.

«Я не виноват», – повторял он, но слова звучали глухо, неубедительно. Не потому, что осознал аморальность – до этого было далеко. А потому что впервые столкнулся с неоспоримым последствием. С тем фактом, что его «ничего» – отсутствие действия, формальная невиновность – убило человека так же верно, как пуля.

Неприятное открытие. Неудобное, раздражающее. Оно нарушало стройную картину мира, где Тимофей всегда был прав, всегда контролировал ситуацию, всегда находил лазейку, позволяющую получить желаемое без платы.

Он выбросил вторую сигарету, не докурив, и вернулся на склад. Остаток дня прошёл как в тумане – отвечал на вопросы, отдавал распоряжения, подписывал документы, но всё это словно делал кто-то другой. А настоящий Тимофей оставался там, во дворе под дождём.

Вечером, дома, наливая виски, он впервые подумал о Зарине как о человеке. О женщине с надеждами и мечтами. О той, кто любила, боялась, надеялась. О той, кого больше нет. Эта мысль не вызвала раскаяния – для этого он был слишком защищён от сопереживания. Но она открыла что-то новое: действия имеют последствия, даже если формально никто не виноват.

Это знание поселилось в нём, как заноза: неудобное, колючее. Не совесть, а скорее, суеверный страх перед чем-то неконтролируемым. Он никогда не говорил об этом, запрятал глубоко внутрь, как хоронят неприятную тайну. Но оно осталось, притаилось.

И вот теперь, несколько лет спустя, стоя в тумане посреди леса, Тимофей чувствовал, как это знание поднимается из глубин памяти, словно всплывающий из темноты утопленник. Воспоминание о её глазах. О серебряном браслете, оставленном на столе как безмолвное обвинение. О том уроке, который он получил, но так и не усвоил.

Туман клубился вокруг, становясь всё гуще, – размытое зеркало, в котором он видел отражения всех своих поступков, всех тех, кого использовал, кем манипулировал, кому оставлял лишь иллюзию выбора.

Тело начало дрожать, хотя ночь была тёплой. Мелкая, противная дрожь, начинавшаяся в позвоночнике и расползавшаяся по всему телу. Он обхватил себя руками, но холод исходил изнутри.

Это был не физический холод – будто сама реальность истончилась, и сквозь неё веяло ледяным дыханием чего-то чуждого.

Где-то среди деревьев – отчётливый хруст сломанной ветки. Резкий, нарочитый, словно кто-то наступил специально, чтобы привлечь внимание. Тимофей резко обернулся, вглядываясь в молочно-белую пелену. Ничего не видел, но каждой клеткой ощущал – на него смотрят. Пристальный и холодный взгляд, видящий все тёмные закоулки души, все грязные тайны.

Туман начал сгущаться в одной точке, словно стягиваемый невидимыми нитями. Клубы белёсого марева собирались, уплотнялись, постепенно принимая очертания человеческой фигуры. Сначала размытой, как на плохо проявленной фотографии. Потом более чёткой – женской, в длинной одежде, с волосами, собранными в тугой узел.