Выстрел в барских угодьях

Евграф поморщился и поначалу смолчал. Тема необходимости общественных реформ в их доме на Английской набережной не поощрялась, и даже здесь, вдалеке от отца, язык не поворачивался её нарушить. Но ему всё же захотелось высказаться в разумном консервативном духе: что благотворительность и долг просвещённого дворянства – вот ключ. Что не нужны коренные ломки, а нужно лишь, чтобы каждый на своём месте, как добрый хозяин, заботился о вверенных ему людях: строил школы при церквях, нанимал фельдшеров, а не ждал милостей. Прогресс должен идти не революцией, а тихим, разумным усилием, как сок по древесным жилам…

***

Евграф обрадовался пришедшему на ум сравнению, но пока обдумывал, уже по обе стороны дороги замелькали щетины крыш. Они въехали в Томниково. Сначала это были лишь отдельные, почерневшие от дождей и времени избушки. Потом они стали чаще. Евграфу домики из толстых брёвен напоминали лесных стариков-крепышей в соломенных шапках. Редко встречались люди, видимо, все были заняты работами, но те, что выходили, низко кланялись, провожая карету. Время здесь текло неспешно, а сама эта картина спокойной жизни, подумал Болдин, отвечала за него лучше всяких слов.

Вскоре карета, следуя просьбе Антона Никитича, свернула с главной улицы и остановилась у опрятного дома с мезонином. Он, как и другие постройки в Томниково, тоже был приземист, но всё же выделялся на фоне других: стены покрашены охрой, резные наличники на окнах – тонкой, почти кружевной работы, а крыльцо под выступающей кровлей выглядело уютно и гостеприимно, как будто ожидало кого-то.

Не успел экипаж окончательно затихнуть, как дверь распахнулась и на крыльцо стремительно вышла девушка. Евграф невольно вздрогнул – его ожидание увидеть «наивную и смешную» сестру, о которой говорил Антон Никитич с снисходительной нежностью, вмиг разбилось. Перед ним оказалась высокая, стройная девушка лет двадцати. Волосы её, цвета осенней меди, были собраны в небрежный, но живописный узел, из которого выбивались упрямые рыжие пряди, пылавшие на утреннем солнце. Лицо было не классически правильным, но удивительно выразительным: острый подбородок, едва заметные веснушки на переносице, и глаза – не очень большие, светло-зелёные, как весенняя листва. Но поразил в них не цвет, а выражение: это был взгляд одновременно любопытный, решительный и до обидного острый, будто она с первого же мига видела не только лицо незнакомца в карете, но и все его сомнения, столичные предрассудки и даже – его недавние предположения о её «глупости». Как и у брата, в её глазах не было ни застенчивости провинциалки, ни подобострастия.

Евграф невольно замер, чувствуя, что краска бьёт по щекам. Это было близкое чувство, чем-то похожее на то, что он испытывал в обществе Лидии фон Фризен, но всё же совершенно иное.

Антон Никитич, заметив направленный на крыльцо взгляд Евграфа и его замешательство, мягко улыбнулся:

– А, вот и Лизавета вышла. Rousse comme un renard1, – произнёс он, чуть манерно картавя и не скрывая тёплой, почти отцовской иронии. Теперь, кажется, Евграф понял истинный настрой Антона Никитича по отношению к сестре: то была снисходительная, уставшая нежность к её неукротимому нраву. – И в юности я, признаться, был таким же огненным, пока не побелел, как лунь. И, увы, такой же излишне горячий. С возрастом, слава богу, это проходит у всех. Или почти.

– Идёмте, я вас познакомлю, – произнёс уездный доктор, уже приоткрывая дверцу кареты.

Но Евграф, внезапно остро ощутивший собственную невзрачность – лицо, пыльное и к тому же так некстати раскрасневшееся от волнения, помятый сюртук, – решительно запротестовал:

– Нет-нет, благодарю вас, Антон Никитич, обязательно в другой раз! Буду несказанно рад при более подобающих обстоятельствах!

Карета тронулась, оставляя врача и его сестру на пыльной дороге. Евграф, не оборачиваясь, почувствовал на спине пристальный, колющий взгляд.

Антон Никитич, подойдя к крыльцу, развёл руками с удочками и рыбой:

– Доброе утро, сестрица Лизонька! А это был наш новый сосед, новый молодой барин, из столицы. Получил в наследство Альтию. Велел тебе передать…

Елизавета, не сводя глаз с удаляющегося экипажа, фыркнула:

– Каков нахал! Даже не поздоровался! – и брат заметил, как от возмущения налились её веснушки, став похожими на крошечные спелые ягодки, рассыпанные по переносице и щекам.

Руднев виновато вздохнул и повернулся, чтобы пройти в дом, но на мгновение замер, обернувшись сутулой спиной к сестре. Его взгляд, задумчивый и чуть печальный, пробежал вслед за удаляющейся повозкой. Уездный врач переступил порог, унося с собой запах речной рыбы и тихого сожаления.

***

Евграф ловил себя на незнакомом тёплом чувстве, но в эту тихую радость вплелась острая, жгучая колючка. Он думал о той, что стояла на крыльце. О рыжих прядях и взгляде, который прожигал насквозь. Им овладела суетливая, прилипчивая мысль: она, без сомнения, сочла его заносчивым столичным франтом, возомнившим, что простая уездная девушка не достойна даже его короткого приветствия. Евграф Болдин, воспитанный в правилах светского обращения, пренебрёг простейшей вежливостью, испугавшись своей лёгкой дорожной помятости, а главным образом румянца, который не скрыть. Мысль казалась ему мелкой, почти смешной, но от этого – ещё более невыносимой.

Один раз он даже порывисто наклонился вперёд, готовый крикнуть кучеру: «Кондрат, а ну вернись! В Томниково!» Рука замерла в воздухе. Нет, это было бы ещё нелепее – явиться вторично, без приглашения, в том же самом виде. Логика, холодная и разумная, подсказывала выход: надо устроиться в Альтии, а через день-другой приехать с визитом – с подобающими извинениями и каким-нибудь скромным, но изящным гостинцем из столичных запасов. Так будет верно. Так будет достойно.

Но, откинувшись на подушки, он с горечью осознал, что правильное решение не принесло покоя. Он ехал дальше, а образ девушки – не «наивной и смешной», а живой, острой, насмешливой и при этом нестерпимо манящей к себе, – не отпускал, как пристальная тень. И только внезапно выросшая у самой дороги из мрака леса старуха смогла этот образ стереть одним лишь своим появлением. Она была невысокой, сгорбленной, и казалось, сама её заношенная, землистого цвета понёва сливалась с лесной мшистой подстилкой. Но не одежда, а лицо приковало взгляд – жёсткое и чуть смятое, словно скорлупа, с впалыми губами и глазами, похожими на две волчьи ягоды. Именно они, эти глаза, впились в карету, и всё прежнее – и смущение, и досада, и манящий призрак – отступило перед этим немым, недобрым всеведением.

Он услышал, как кучер, обернувшись к лошадям, негромко, сам себе, проворчал сквозь зубы: «Вот нелёгкая угораздила… эту ведьму на пути встретить. Похуже чёрной кошки примета…» Экипаж на мгновение замедлил ход, будто лошади сбились, сами почуяв неладное, а затем рванули вперёд.

Образ старухи вырвал у Евграфа из самой глубины памяти полузабытые, но оттого не менее жуткие страхи детства. Сказочные, те, что рождались в сумраке нянькиных рассказов, где леший водил путников по кругу, а избушка на курьих ножках поворачивалась к гостю скрипучим скелетом. Он с отчётливостью, от которой похолодела спина, вдруг подумал: а что, если это всё не выдумка? Что если здесь, в этих сырых, вечных лесах, таится своя правда, древняя и тёмная? И эта старуха – не просто согнутая временем крестьянка, а сама плоть от плоти потустороннего мира?

Лес отступил. Экипаж свернул, проехал мимо старой мельницы на запруженном ручье, и кучер, обернувшись, крикнул:

– Барин! Добрались с Богом! Вот и ваша Альтия!

***

Экипаж, миновав последний поворот, подкатил к деревянной церкви. С высокой колоколенкой она напоминала тянущуюся к небу свечу. Сбитая из свежих брёвен, она не утратила своей первозданной природной силы и связи с миром леса. На срезах маслянистыми, янтарными пятнами темнели подтёки смолы, будто церквушка о чём-то долго плакала. У входа в неё с появлением кареты зашумела, заколыхалась крестьянская толпа, встречая своего молодого хозяина. Мужики поснимали шапки, зыркая при этом внимательно и с опаской из-под кустистых бровей. Евграф заметил, что люди, быть может, от жизни в лесу и тяжкого труда с деревом, были приземистыми и коренастыми, с лицами, словно вырубленными топором. Но для того, чтобы поднести ему хлеб-соль, они выбрали девушку, которая выделялась среди них, как молодая сосна на опушке. Высокая, она стояла неподвижно, но с заметным волнением держа вышитый рушник с караваем так прямо и торжественно, будто встречала самого царя-батюшку. Её лицо, бледное и серьёзное под тёмным платком, с большими, слишком спокойными глазами, казалось, смотрело не на него, а сквозь – куда-то вдаль, за пределы этой суеты, в самую глубь леса.

Евграф спустился, созерцая бесконечные, как волны, поклоны в пояс и слушая шумный гул приветствий:

– Рады видеть, батюшка! Во всякий час ждали, переживали, как вы там в пути! Считай, с полуночи тут ждём вас, молимся! – слышались голоса.

То, что его ждут давно, новый помещик понял сразу по замученному, усталому виду детей. Они стояли, широко раскрыв глаза, и лишь некоторые, самые маленькие, сосали в тишине свои кулачки, словно пытались заглушить этим жестом и пустоту в животе, и общую, непонятную им тревогу.

На секунду его взгляд утонул в бездонной тишине глаз девушки, стоявшей с караваем. В них не было ни раболепия, ни страха – лишь глубокая, почти посторонняя отрешённость. Он машинально отломил духмяный кусочек хлеба, и тёплые крошки осыпались ему на ладонь. Но в тот же миг светлое, стройное видение заслонила солидная, широкая фигура священника в поношенной рясе. Отец Софроний двигался с такой поспешной, почти суетливой радостью, басил, благословлял.

Чуть позади батюшки, вполоборота, как тень за камнем, притаилась фигура Сысоя Игнатьича. И в тот миг, когда взгляд барина, ещё полный дорожной усталости и тревожных предчувствий, встретился с пристальным, плоским взором Сысоя, время будто споткнулось. В глазах управляющего не было и тени радушия, он его даже не пытался изобразить, а лишь холодная, словно выверенная на амбарных весах оценка, мгновенный и безошибочный замер повзрослевшего барчука. И в глубине этого взгляда, как в замерзшем колодце, читалась простая и страшная истина: вот с этой самой минуты в жизни своей пришлось ступить ему, Сысою, на ступень ниже. Кончилось его безраздельное тёмное царство. Теперь он за столько-то лет – слуга на вторых ролях, и то если на этом месте устоит.

Евграф, будто ища спасения от холода, что дул на него от этого человека, невольно поднял глаза. В пронзительно-синем небе над тёмной церковной маковкой медленно кружила чёрная лоснящаяся ворона. Она делала свой неторопливый круг, выкрикивая истошно, словно и она присоединялась к толпе и приветствовала нового хозяина. А затем вдруг чёрным камнем сорвалась вниз и полетела к густой зелени лесного окоёма.

«С докладом полетела, к той старухе лесной», – пронеслось в голове Евграфа леденящей, отчётливой мыслью, и сердце ёкнуло от невольного суеверного страха. Он бегло оглядел толпу, пытаясь найти и зацепиться взглядом на той высокой, стройной девушке с хлебом-солью, этом светлом и чистом образе посреди всей этой неясной, пугающей двойственности. Но её уже не было.

Глава 4. Барские хлопоты

Перед Евграфом предстала усадьба – именно такой, как помнилась из сму

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Rousse comme un renard – рыжая, как лисичка (фр.)