Неотложная любовь

Я только тяжело вздохнул, устало качнув головой:

– И ты, Брут? Издеваетесь, что ли?

Женя засмеялся, откинулся на спинку стула и, всё так же усмехаясь, развёл руками:

– Ой да ладно, а то не видно. Так давай рассчитывайся, и я пошёл. Попробую удочки кинуть в наше логово министров-взяточников. Мы, кстати, там как раз одного перца разрабатываем, может, через него получится что-то вытащить.

Я подошёл к шкафу, достал сразу три бутылки виски и поставил их на стол.

Женька только присвистнул, глаза заиграли озорным блеском:

– Ого… а третья – это типа бонус, что ли?

– Ага, процент тебе, – ответил я спокойно, почти сухо.

Он аккуратно сложил бутылки в пакет, махнул рукой и удалился так легко, будто заглянул всего лишь на минуту.

Я остался один и ещё некоторое время рассматривал фотографии, что он принёс. Искорёженный металл, смятая в лепёшку морда машины, стекло, рассыпавшееся в пыль – глядя на это, трудно было поверить, что кто-то мог выжить. Шанс был ничтожный, но она каким-то чудом осталась жива.

И всё же главное не в этом. Не авария, не сиротство, не жадные родственники. Самое важное скрывалось за тем провалом в её биографии, за той странной ночью в седьмой больнице, когда следы внезапно оборвались, а сама она словно надломилась изнутри.

Что же тогда произошло, Златогорова? Что именно ты несёшь за собой, стараясь не выдать ни единого намёка даже тем, кто стоит рядом каждый день?

Глава 7 от лица алены

Незаметно подкрался октябрь, и вместе с ним в отделении стало тяжелее дышать. Последнюю неделю Ярцев будто сорвался с цепи: вспыхивал на каждом шагу, срывался то на врачей, то на медсестёр, то даже на санитарок. Иногда поводом становились сущие пустяки – утром, например, он устроил выволочку женщине только за то, что та не успела вовремя вынести мусор. Атмосфера вокруг него была такой, что казалось – воздух искрит, стоит лишь приблизиться.

Мы собрались в небольшом зале для планёрок, переглядывались, перешёптывались и гадали: что случилось с нашим заведующим, если он так рвёт и мечет?

Он вошёл ровно в девять, как всегда, будто по расписанию. И взгляд у него был тот самый – колючий, раздражённый, от которого у всех разом вытянулись лица.

– Доброе утро, – сказал он голосом, в котором не было ни намёка на приветствие. – Быстро пройдёмся по новостям – и разбегайтесь дальше мотать мои нервы.

В зале воцарилась гробовая тишина.

– Первое. Началась ежегодная вакцинация против гриппа. Это значит, что каждый из вас – подчёркиваю, каждый – идёт в прививочный кабинет. Отговорки в стиле «у меня иммунитет как у коня», «я закалённый» или, моё любимое, «у меня месячные» – не принимаются. Особенно если вы мужчина. Кто не соизволит пройти вакцинацию до конца недели, буду ловить лично и колоть там, где поймаю. Поняли?

Мы закивали почти синхронно.

– Второе. Минздрав решил приколоться и, по многочисленным просьбам страждущих, разрешил посещение реанимации. Слушаем внимательно: пускать будем только близких, строго по одному человеку. Никаких толп. И смотрим, чтобы не тащили еду: пирожки, борщ в банках и пол-литра для «расширения сосудов». Всё – сумки, пакеты, узелки – сдаём в гардероб. Кто начнёт спорить – ведите ко мне, я объясню, где выход. Ясно?

Снова дружный кивок.

– Ну и на сладкое, – он задержал взгляд на братьях Ермиловых. – Саша и Паша, или Паша и Саша – разницы нет. Прекратите лапать медсестёр в реанимации. Девчонки уже каждый день бегают жаловаться и обещают воткнуть вам капельницу в такое место, что вы неделю сидеть не сможете. Хочется разрядки – скачайте «Тиндер», найдите себе подружку на двоих и развлекайтесь. Но если ещё хоть раз услышат жалобы на вас – я сам вас отдам на растерзание. Всё ясно?

Близнецы синхронно съёжились в креслах, и зал тихо хмыкнул, но больше никто не рискнул пошевелиться.

– Вот и прекрасно. Всё, свободны, – отрезал он и махнул рукой, будто ставил точку.

Мы тут же поднялись, стараясь поскорее исчезнуть из его поля зрения, пока буря не разразилась снова. А я всё не могла отделаться от мысли: что же с ним случилось?

Долго раздумывать о странном поведении заведующего мне, впрочем, не пришлось – работа навалилась лавиной. «Скорая» приезжала одна за одной, словно вся боль нашего города решила собраться именно в нашем приёмном. Мужчина после ДТП с разбитым лбом и двойным переломом ног, бабушка, которая поскользнулась у собственного подъезда, а внук, наблюдавший за её падением, решил, что она сломала себе абсолютно всё, и поднял такой шум, будто мы принимали пострадавшую после крушения поезда. Пока мы осматривали бабушку, этот самый внук так переволновался, что сам рухнул на пол с гипогликемией – пришлось ещё и его откачивать. И дальше всё в том же духе: будто человечество сегодня решило массово тестировать новые способы самоуничтожения.

Ближе к обеду поток слегка поутих, и я, воспользовавшись передышкой, решила прогуляться в прививочный кабинет. Вызывать на себя лишний гнев начальства мне совсем не улыбалось. Бегать от двухметрового мужчины по коридорам тоже перспектива так себе: во-первых, всё равно не убежишь – уровень физподготовки у Ярцева явно на высоте, во-вторых, это просто глупо.

Прививочный находился в соседнем корпусе, через крытый переход. Девочки там работали с такой скоростью, что шприцы в их руках напоминали дротики на тренировке по дартсу. Я вошла, села, укололась и вышла. На всё про всё ушло не больше пары минут.

А вот обратная дорога обернулась неловкой сценой. В самом конце перехода стоял Ярцев, хмурый и раздражённый, и на нём буквально висела какая-то блондинка. Ситуация выглядела явно интимной, а у меня, к несчастью, выбора не было: обходить через улицу – долго и холодно, да и выглядело бы это как бегство. Пришлось собирать всю волю в кулак и двигаться вперёд.

Чем ближе я подходила, тем отчётливее разглядывала её. Блондинка с упругими кудряшками, боком ко мне – и сразу бросались в глаза ярко-красные губы и идеально выровненный тон лица. Сколько же времени она тратит каждое утро, чтобы выглядеть вот так? Халат – вызывающе короткий, едва прикрывающий то, что должен прикрывать. И каблуки. Высоченные шпильки, на которых, казалось, можно свернуть себе шею, если чуть оступишься.

Проходя мимо, я услышала её голос – тянущий, с лёгкой капризной ноткой:

– Ну, Демчик… не будь букой, давай попробуем ещё раз.

И тут до меня дошло. Это ведь та самая Диана. Я о ней слышала, но до этого момента ни разу не сталкивалась лицом к лицу. С фантазией у неё, конечно, всё в порядке: назвать такого здорового мужчину, с таким разворотом плеч «Демчиком»? Ещё бы «пупсиком» назвала. Или «зайчиком».

Я прошла мимо, стараясь не задерживать взгляд, но внутри у меня всё равно зашевелилось странное ощущение: смесь неловкости и неясной, но очень упрямой досады.

Я вернулась в отделение и твёрдо решила для себя: меня это не касается. Их жизнь, их отношения, их демонстрации. Я повторяла это, как заклинание, упрямо загоняя подальше назойливую мысль. Но внутри всё равно что-то жгло, неприятно зудело, словно крошечная заноза под сердцем, которую невозможно достать. Спасала только работа – бесконечные карты, протоколы, мелкие хлопоты, в которые я уткнулась с головой. День прошёл тихо. Ярцев за весь день так и не вышел из кабинета, дверь его была плотно закрыта, и только Алёшин пару раз заходил внутрь.

Сегодня у меня был выходной, и я решилась на то, что всегда даётся с трудом, – отправилась в торговый центр. Не потому, что хотелось – потому что нужно было. Зима дышала в затылок, а у меня в шкафу зияла пустота: ни пуховика, ни обуви. Я терпеть не могу магазины, этот искусственный свет, одинаковые улыбки консультантов, которые твердят, что «в этой кофте вы – огонь», «а эти брюки сидят идеально». Всё это звучит особенно абсурдно, когда в зеркале ты видишь уставшую девчонку с тенями под глазами и волосы, собранные кое-как.

Но выбора не было. Я бродила по этажам больше двух часов, проклиная примерочные, зеркала и себя за упрямство. И всё же награда нашлась: нежно-голубой пуховик с пушистой опушкой и… белые унты. Моя маленькая, смешная мечта. Тёплые, мягкие, почти детские. Возможно, не модные, но мне было всё равно. Я позволила себе их купить.

На обратном пути я заметила кафе у выхода – светлое, уютное, с тихой музыкой. Захотелось просто сесть и выдохнуть. Я заказала чёрный чай, устроилась у стеклянной стены, обняла кружку ладонями. Горячий терпкий вкус согревал изнутри, и я впервые за день почувствовала, что усталость отпускает.

И тут услышала знакомый голос у кассы:

– Американо. И стакан воды.

Я подняла глаза. Он. Ярцев. Спокойный, уверенный, будто и здесь, в шумном торговом центре, всё по-прежнему было под его контролем. В тот же миг он обернулся, и наши взгляды встретились.

Я не отвела глаз. И он тоже. Между нами повисла пауза – короткая, но такая плотная, что в ней можно было услышать собственное сердце.

Он взял стаканы, повернулся и направился ко мне. Не спеша. Уверенно. Как будто эта встреча была предрешена.

– К вам можно?

Я кивнула. Без улыбки, без слов – просто кивнула.

Он сел напротив, поставил кофе на стол. Вёл себя так, словно оказался здесь не случайно, а по приглашению. И при этом не давил, не пытался подчинить тишину. Просто был рядом.

– Вас можно поздравить с обновками? – его взгляд скользнул на пакеты у моих ног.

Я кивнула снова, прижала ладони к горячему фарфору.

– Да. Немного к зиме.

– Белые унты?

Я удивлённо вскинула брови.

– Откуда вы знаете?

Он чуть улыбнулся – краешком губ, почти незаметно, и в этой улыбке не было ни насмешки, ни холодной иронии, только странное тепло.

– Видел вас в обувном. Вы держали их в руках и улыбались. Первый раз, кстати.

Я опустила взгляд, почувствовала, как щеки предательски вспыхнули.

– Это… моя маленькая мечта, – сказала тихо, будто боялась, что признание прозвучит глупо.

Повисла пауза, но теперь она казалась иной – не тяжёлой, а какой-то мягкой, вязкой, наполненной чем-то, чему я пока не умела дать название.

– В такой обстановке, – заговорил он чуть тише, чем обычно, – может, перейдём на «ты»?

Я подняла глаза. Он не давил, не ждал немедленного ответа – просто предложил. Я кивнула.

– Вот и хорошо, – произнёс он.

– А вы… то есть ты здесь по какому поводу?

– Я в автосалон напротив приехал, – ответил он, откинувшись на спинку стула и поднося к губам чашку. – Машину сдал, чтобы к зиме подготовили, резину сменили. Не хочу оказаться пациентом собственного отделения.

Я кивнула, уже открыла рот, чтобы что-то сказать, но тут рядом с нами раздался пронзительный, почти визгливый возглас:

– Златогоровааа?! Это ты?!

Я обернулась и замерла. Ко мне семенила Алла Моховикова – бывшая однокурсница, в меховой жилетке, на каблуках, с миниатюрной сумочкой на локте и лицом, будто только что увидела мировую сенсацию. Она даже не подумала спросить разрешения и тут же плюхнулась на стул рядом, закинув ногу на ногу.

– Иду, смотрю – ты или не ты! Надо же, какая встреча. Ну как дела? Мы вот недавно всей группой собирались, все были, кроме тебя.

– Я на дежурстве была в больнице, – ответила я спокойно, хотя внутри уже заскребло раздражение.

– То есть ты всё-таки в больнице работаешь? – Алла округлила глаза так, будто я призналась в преступлении. – А мне папа на выпускной салон красоты подарил. Я вот думаю в сеть его превратить. Ты приходи, если что. У меня девочки волшебницы – волосы, ноготочки, массажик. Сделают из тебя настоящую конфетку. А то ты какая-то… помятая.

Я сделала вид, что не обратила внимания на её «комплимент», но щеки всё равно предательски вспыхнули.

И в этот момент за её спиной раздалось вежливое, но очень выразительное покашливание. Алла обернулась – и, кажется, впервые заметила мужчину напротив. На секунду в её взгляде мелькнула оценка, как будто она прикидывала, сколько стоит его костюм.

– Ой! А я вас и не заметила! – протянула она с фальшивой улыбкой.

– Ну да, – Ярцев чуть склонил голову, его голос прозвучал мягко, но с холодной насмешкой. – Я же такой незаметный. Сливаюсь, можно сказать, с интерьером.

Алла хихикнула и тут же повернулась ко мне, игриво округлив глаза:

– Это твой хахаль?.. Ой, прости, мужчина? Ничего такой, мне понравился.

Я едва не поперхнулась от наглости, но Ярцев опередил меня.

– Зато ты мне не нравишься, – сказал он ровно, даже не повысив голоса. – Не люблю силиконовых кукол Барби с интеллектом курицы.

Алла замерла, вытянув губы бантиком, но слов не нашла.

– Алёна, ты допила? – обратился он ко мне так, будто ничего не произошло.

Я кивнула, не доверяя голосу.

– Тогда пойдём, – заключил он и, поднявшись, легко подхватил мои пакеты.

Я только и смогла, что встать и пойти следом. Алла осталась сидеть с вытянутым лицом, а у меня внутри всё перемешалось: стыд, досада, растерянность и что-то ещё, новое, от чего сердце билось чаще обычного.

Мы почти дошли до выхода из торгового центра, когда я забрала пакеты и тихо сказала:

– Спасибо тебе за помощь.

– Отношения с одногруппниками не ладились? – спросил он будто бы невзначай, но в голосе прозвучала нотка настоящего интереса.

– Они меня ненавидели, – вырвалось у меня тихо, почти неосознанно.

– Что? – переспросил он.

– Мы не были дружны, – сказала я уже громче, сухо. – Ещё раз спасибо. Я пойду.

– Может, подвезти?

Я покачала головой:

– Нет. Я пройдусь. Всего доброго.

Я вышла в холодный воздух, но он не остудил меня. Встреча с Аллой всколыхнула то, что я привыкла прятать глубоко, будто закрывала на замок старый ящик с прошлым. Но стоит увидеть её лицо, услышать её голос – и всё вырывается наружу.

Алла всегда была в первых рядах. Богатые родители, уверенность, что ей позволено всё, и привычка держать вокруг себя свиту. Остальные подтягивались, потому что рядом с ней чувствовали себя сильнее. И когда они унижали меня, делали это азартно, будто играли роли в каком-то злорадном спектакле.

Я помню, как они рвали мои конспекты прямо на глазах у преподавателей. Листы трещали в руках, летели клочьями по аудитории, а я потом собирала их с пола, бережно складывала обрывки, будто пыталась собрать саму себя из кусочков. Я молчала, стискивала зубы, а они смеялись, глядя, как я ползаю под партами.

Я помню, как они бросали грязные салфетки в мой обед, и я без слов выбрасывала еду в урну. Помню, как живот сводило от голода, но гордость не позволяла есть испачканное.

Жвачка в волосах… сладкий запах мяты до сих пор стоит у меня перед носом, как только я вспоминаю тот вечер. Они вдавили её не на кончики, откуда можно было бы срезать незаметно, а прямо в макушку, чтобы каждый видел. В ту ночь мы с бабой Машей, старой санитаркой из больницы, где я подрабатывала, сидели в сестринской до рассвета. Она терпеливо поддевала прядь за прядью и вытаскивала жвачку маленькими кусочками, а я сидела, стискивала пальцы в кулаки и кусала губы до крови, лишь бы не расплакаться. Каждый раз, когда липкая масса с треском отрывалась от волос, внутри меня что-то тоже отрывалось – больно и унизительно.

Но хуже всего были раздевалки. Их любимая забава. Стоило физкультуре быть последней парой – они подталкивали меня внутрь, щёлкали замком и уходили. Сначала я кричала, билась в дверь, но потом поняла – бесполезно. Смех за дверью был громче моих криков. Я сидела в темноте, в тишине, и время тянулось вязко, мучительно. Иногда мне казалось, что стены дышат рядом со мной, что в темноте кто-то есть. Я зажимала рот руками, чтобы не зарыдать в полный голос. Открывала дверь потом всегда уборщица, случайно заглянувшая. Я выскальзывала мимо неё с каменным лицом и молчала, молчала так, как будто это молчание могло меня защитить.

Алла всегда была там. Всегда улыбалась, когда это происходило. Лёгкая, довольная улыбка, будто чужая боль приносила ей настоящее удовольствие.

Я шла по улице, ускоряя шаг, будто могла убежать от воспоминаний. Но от прошлого не убежишь. Оно живёт внутри, отзывается в каждом взгляде, в каждом смехе, в каждом «ты выглядишь помятой», сказанном между делом. И сейчас оно снова шло за мной – липкое, тёмное, неотвратимое, как тень.

Остаток дня прошёл будто в тумане. Радость от покупок растворилась, как сахар в горячем чае, и оставила после себя лишь пустую сладковатую воду. Я пыталась заняться домашними делами, но всё валилось из рук. Мытьё посуды, складывание вещей, даже просмотр какой-то передачи по телевизору – всё проплывало мимо, словно происходило не со мной.

Ночь тоже оказалась тяжёлой. Я ворочалась с боку на бок, засыпала и тут же просыпалась. Стоило прикрыть глаза, и память тут же выталкивала наружу одно и то же: смех, кривые улыбки, шорохи в темноте. Я снова была в той раздевалке – тесной, пахнущей пылью и линолеумом, снова сидела на скамейке, вцепившись в колени, и слышала смех за дверью. Он звенел, резал, повторялся, как заезженная пластинка. Я снова и снова оказывалась там, будто застряла в собственном кошмаре.

И вдруг что-то изменилось. Смех оборвался, дверь, которую я привыкла видеть наглухо закрытой, открылась. В проёме стоял Ярцев.

Он ничего не говорил. Просто смотрел. Его глаза были странно спокойные, тёплые, совсем не такие, какими я привыкла их видеть в реальности. И в этом взгляде было что-то, от чего в груди защемило. Он протянул руку – уверенно, просто, будто это само собой разумеющееся.

Я почти потянулась навстречу…

И в этот момент резкий трезвон будильника разорвал тишину.

Я рывком села на кровати, в комнате было ещё темно, сердце колотилось в горле. Секунду я сидела, пытаясь понять – где я на самом деле? В раздевалке или в собственной квартире? В сне или уже в дне, который снова придётся прожить?

Голова гудела от недосыпа, глаза жгло так, будто я и не закрывала их ночью. Хотелось только одного – обратно в кровать, накрыться одеялом с головой и забыться хотя бы на пару часов. Но это было невозможно. Работа ждала, а сегодня ещё и мои дежурные сутки, значит, впереди длинная ночь.

В больнице всё шло своим чередом: бесконечные «скорые», потоки пациентов, анализы, диагнозы. Привезли несколько человек после пожара – обожжённые, закопчённые, с испуганными глазами. Мужчину с прободной язвой, который бодро уверял: «Да болело-то чуть-чуть!» – как будто с дырой в желудке можно было шутить. Операция длилась больше двух часов. Женщина, решившая сэкономить и купившая «домашнюю» колбасу у знакомого, теперь тяжело отходила от этой экономии: организм протестовал рвотой и диареей, будто мстил ей за жадность.

К часу дня поток слегка стих, и я позволила себе маленькую передышку. Решила дойти до буфета – позавтракать толком не удалось, и теперь был шанс хотя бы перекусить. Взяла тарелку винегрета и рассольник. Для больничной столовой готовили там удивительно прилично. Я выбрала столик в самом дальнем углу, надеясь на тишину и одиночество.

Зал был почти полный – именно в это время все стремились на обед. Я только закончила с салатом, как дверь открылась снова, и в буфет вошли двое. Ярцев и Алёшин. Второй размахивал руками, что-то живо рассказывая, и уже с порога крикнул:

– Тётя Надя! Дайте мне еды! Срочно, я голодный и крайне агрессивный. В таком состоянии могу уложить спать всех вокруг одним уколом!

Буфетчица, улыбнувшись, проворчала что-то в ответ, но тарелки наполняла с такой скоростью, будто боялась действительно оказаться уложенной. Они загрузили свои подносы основательно: несколько первых, пара вторых, да ещё выпечка сверху.

Алёшин оглядел зал, выцепил меня взглядом и расплылся в широкой улыбке. Подошёл, поклонился с преувеличенной галантностью и произнёс:

– Алёна Александровна, – с торжественной вежливостью проговорил Алёшин, – разрешите двум голодным мужчинам совершить посадку рядом с вами?

– Садитесь, – я кивнула.

– Спасибо тебе, добрая женщина! – шумно выдохнул он, опускаясь на стул. – Ещё чуть-чуть – и я рухнул бы в голодный обморок. На глазах у всего отделения. Позор бы был немыслимый.

Я покачала головой, и впервые за день почувствовала, как напряжение слегка отпускает.

Алёшин ел так, будто последние семь дней его держали на сухарях и воде. Вилка мелькала в его руках с угрожающей скоростью, котлета исчезла за два укуса, и он, довольно откинувшись на спинку стула, произнёс:

– Прямо чувствую, как энергия пошла в моё тело.

– Ты бы на болтовню поменьше тратил, – лениво заметил Ярцев, ковыряя вилкой салат. – Глядишь, и не выдыхался бы так быстро.

– Если я буду молчать, земля сойдёт с орбиты, – не моргнув, парировал Алёшин.

– Каламбур ходячий, – отрезал Ярцев и без лишних слов принялся за свою порцию.

Несколько минут ели молча. В буфете шумело, кто-то смеялся у соседнего столика, кто-то громко просил добавки, но у нашего стола царила тишина. И вдруг Алёшин поднял голову и сказал:

– Что-то ты, Алёна, сегодня бледная какая-то.

Ярцев тоже поднял взгляд, и теперь оба уставились на меня. Под этим вниманием я поёжилась, сделала вид, что сосредоточена на супе.

– Просто плохо спала, – тихо ответила я.

– Подойди потом на пост, пусть давление померяют, – коротко сказал Ярцев.

– Не нужно. Всё в порядке, – покачала я головой.

К моему удивлению, он больше не настаивал. Только прищурился, словно отметил про себя, и снова вернулся к тарелке. Я доела суп и перешла к чаю.

И именно в этот момент в буфет вплыла Солнцева. На каблуках, с идеальной укладкой, в халате, который сидел на ней скорее как наряд для вечера, чем для работы. Она шла к нашему столику, как будто остальной зал вообще не существовал, и облокотилась на край стола – так, чтобы ко мне оказаться спиной, а к Ярцеву лицом.

– Демчик, привет, – протянула она сладким голосом. – Есть минутка?

Ярцев поднял на неё глаза и ответил спокойно, но жёстко:

– Солнцева, сколько раз просил не называть меня этим идиотским прозвищем? Мне пять лет, что ли? Если вопрос нерабочий – изыди. Дай поесть спокойно.

Но Диана не отступала. Её голос стал ещё более тягучим, почти интимным:

– А что ты вечером делаешь? Может, пересечёмся, как раньше? Всё как раньше: ты, я, ужин… Я, кстати, бельё новое купила.

Я поперхнулась чаем. Горло обожгло, глаза заслезились, и только тогда она наконец повернула голову.

– Ой, а я тебя и не заметила, – бросила она с лёгкой ухмылкой. – У нас тут взрослый разговор. Не могла бы ты уйти?

На секунду я растерялась, но только на секунду. Потом поставила чашку на стол и произнесла ровно, спокойно, глядя ей прямо в глаза:

– Мне и правда нужно идти. Просто рядом с вами перестаёшь ощущать себя в буфете… скорее, будто случайно зашла в дешёвый бордель.

В зале повисла звенящая тишина. Солнцева дёрнулась, рот приоткрылся, но слов не нашлось. Она хватала воздух, как рыба, выброшенная на берег.

– Солнцева, свали отсюда, пока жива, – рыкнул Ярцев, и его голос был низким, угрожающим.

Я поднялась, взяла поднос и пошла к выходу.

И именно в этот момент за спиной раздался резкий, сорвавшийся голос Дианы:

– Куда ты пялишься?!

Я даже не обернулась. Просто шла дальше, чувствуя, как сердце гулко колотится, а внутри – странная смесь злости и облегчения.

Я уже почти дошла до ординаторской, когда дорогу мне перегородил Соколов.

– Алёна, ты же сегодня на сутках?

– Да, – кивнула я, чуть удивлённая его спешкой.

– Алёнка, выручай, – он говорил быстро, даже торопливо, словно боялся, что я скажу «нет». – Подежурь за меня послезавтра. У мамы юбилей, а я с графиком прокололся, теперь уже поздно менять. Никто не соглашается, а я… ну, сама понимаешь.

Я посмотрела на него и без лишних раздумий сказала:

– Хорошо. Мама – это святое.

Соколов облегчённо выдохнул, на лице появилась широкая улыбка.

– Ты моя спасительница! Потом твою смену обязательно заберу. Честно. Всё, полетел!

И умчался так быстро, словно боялся, что я передумаю.

А я осталась стоять в коридоре, глядя на пустое место, где только что был он.

Мама…

Если бы у меня была мама, я бы тоже подменилась. Хоть на неделю вперёд. Хоть на год. Лишь бы подарить ей праздник.

Но у меня её не было. И уже никогда не будет.

Глава 8 от лица Демьяна

Вот объясните мне, как некоторым особям женского пола втолковать, что всё? Конец. Точка. Разошлись, как в море корабли. И просил по-хорошему, и орал так, что стены дрожали, и объяснял по пунктам, и даже матом пробовал – а толку ноль. Разве что на китайском ещё не говорил. Хотя стоит, наверное.

Нет, она всё равно лезет. В душу, в пространство, в буфет, в халате, который держится на ней исключительно на наглости. Я серьёзно – проститутки иногда выглядят скромнее. И всё это сопровождается её фирменным: «Демчик, привет… Есть минутка поболтать?»