Неотложная любовь

После десятого, может быть одиннадцатого отказа, история обрела новый виток. За мной закрепилось прозвище.

«Ледяная королева».

Не в лицо, конечно. Но достаточно громко, чтобы я услышала, как это шепчут в коридоре.

Ирония заключалась в том, что дали его мне именно те самые медсёстры, которых я по доброте душевной угощала шоколадом и тортами.

Я усмехнулась.

Что ж, королева так королева. Уж лучше так, чем быть девочкой, которую обсуждают за спиной с ухмылкой и намёками.

Но самыми настырными оказались братья-близнецы. Они буквально не давали мне прохода. Стоило войти в ординаторскую, как они тут же прилипали и начиналось:

– Ну что же вы, Алёна Александровна, совсем никуда не ходите? Мы с братом знаем одну чудесную кофейню, там шикарный «Наполеон». Может быть, сходим после смены?

Второй брат шёл ещё дальше:

– А может, перейдём на «ты»? Можно обращаться просто Алёна?

Я уже открыла рот, чтобы ответить, как вдруг за спиной раздалось громкое:

– Нельзя!

Я обернулась – и застыла. В дверях стоял Ярцев собственной персоной. Взгляд его был таким, что мне вдруг показалось, что он разозлился на меня. Но нет. Досталось вовсе не мне.

– Значит так, братья по разуму с хроническим спермотоксикозом, – голос у него был спокойный, но от этого только страшнее. – Руки в ноги – марш на отделение. С этого дня вы разжалованы в санитары. На неделю. Увижу ещё раз в ординаторской – перераспределю в морг. Всё ясно?

Близнецы синхронно кивнули, побледнели и исчезли так быстро, словно их и не было.

Когда дверь за ними закрылась, я поймала себя на том, что выдохнула облегчённо и слишком заметно.

Но именно этот эпизод породил новую волну слухов.

Я услышала их ночью, случайно проходя мимо сестринской. Там «очень тихо» разговаривали. Тихо настолько, что было слышно каждое слово.

– Ну что, девочки, как вам наша новенькая? Мужики-то, гляньте, хвосты свои распушили, прямо строем пошли.

– Ага, – отозвался другой голос. – И нам вроде как с барского плеча отстегнула провианта.

– Слушайте, – вмешалась третья, – а она хоть кому-нибудь ответила согласием?

– Не-а. Всех послала.

– Ну а зачем ей какой-то медбрат или санитар? Выберет кого по статуснее.

– Дак вроде и заведующие были. Этот приходил… Симонов из кардиологии. Сказала «спасибо» и ушла.

– А наш-то… – протянула первая. – Дракоша Олегович! Вступился за неё на днях, когда близнецы её окучивали.

– Да ладно?!

– Да-да! Разжаловал их до санитаров. На неделю.

– Ну всё ясно, – хмыкнула одна. – Он поди тоже на неё глаз положил.

– А что у них с Дианой, кстати? Всё? Разошлись?

– Вроде того. Но Диана отрицает.

– Ещё бы! Кто такого мужика отпустит? За него замуж выйти – это как джекпот в лотерею сорвать. Отец – главврач, сам – заведующий, квартира в новом ЖК, машина прямо из салона, дважды в год отдых в тёплых странах и, между прочим, пакет акций в компании деда. Считай, упакован по самое не хочу. Какая нормальная откажется?

– Да-а-а… девочки, – протянул чей-то голос, – чую, «Санта-Барбара» нас ждёт: Ярцев, Солнцева и новенькая.

– Угу, – отозвалась первая. – Она как посмотрит – сразу обогреватель обнять хочется.

Смех раздался в полголоса, звонкий, злой.

Я стояла у двери и чувствовала, как внутри всё холодеет. Ирония в том, что я никому не отвечала согласием, никого не подпускала ближе, а вокруг меня уже сплетали целую легенду.

Иногда так и хочется сказать: «А вы наденьте мою обувь и попробуйте пройти мой путь». Попробуйте жить, когда ты одна в целом мире. Когда даже поплакать в жилетку некому. Когда над тобой издеваются, ломают, применяют силу, а ты можешь только сжать зубы и выстоять.

Попробуйте каждый день ждать подвоха или удара от встречного, потому что так было всегда. Попробуйте выжить после того, как тебя выбросили на обочину жизни – и не в переносном, а в самом прямом смысле этого слова.

Я не ледяная.

Я просто научилась не обжигаться.

Так пролетел первый месяц работы. Почти незаметно. Я словно растворилась в графике и в стенах отделения, будто стала частью этого вечного круговорота. И за эти недели я прожила десяток чужих жизней: каждый пациент приносил в мою голову и сердце свой мир – боль, страх, надежду. Я ещё не настолько выгорела, чтобы перестать сочувствовать людям, и каждое их «спасите» отзывалось во мне эхом.

Ритм работы меня не пугал. Я достаточно быстро влилась в этот бешеный вихрь: днём – приём, консультации, перевязки, ночью – экстренные операции, а если вдруг выпадали редкие полчаса тишины, то они уходили не на отдых, а на заполнение бесконечных карт и отчётов. Такая вот врачебная доля: вместо сна – бумажная рутина.

За месяц я успела получше рассмотреть своих коллег. Все они оказались абсолютно разными.

Артём… Артём – это ходячий каламбур. У него шутки сыпались так же естественно, как дыхание, будто он просто не умел говорить иначе. Но за этим балагурством скрывался настоящий профессионал: внимательный, чёткий, собранный в критические минуты. Недаром некоторые реанимационные сестры буквально молились на него. Или хотя бы строили ему глазки при каждой встрече.

Даниил Соколов – полная противоположность. Тихий, сонный, будто жизнь проходит мимо него сквозь полуприкрытые веки. Но стоило ему войти в операционную – и это был уже другой человек. Сосредоточенный, холодный, собранный до предела. Казалось, он меняется вместе с надетой маской и перчатками.

Михаил Обухов, травматолог, педант до кончиков пальцев. Его всегда можно было узнать по идеально выглаженному халату, аккуратно подшитым манжетам и стопкам ровно сложенных карт на столе. Операции он описывал с каким-то почти детским азартом, называя пациентов «своими конструкторами». Он действительно собирал людей заново – кости, суставы, связки. Для него это было искусством, и я понимала, что он получает от этого настоящее удовольствие.

А близнецы… ну, близнецы были близнецами. Похоже, они родились исключительно для того, чтобы испытывать нервы коллег. Вечно что-то путают, вечно оказываются не там, где должны. Но именно благодаря их выходкам отделение жило в постоянном напряжении – и, наверное, без этого было бы слишком тихо.

Ну и, конечно же, Ярцев.

Описать его одной фразой невозможно. Характер у него действительно огненный – это я успела заметить на собственном опыте. За месяц я видела его разным: спокойным и даже ироничным, когда он в хорошем настроении, резким и нервным, если работа шла наперекосяк, и бушующим по-настоящему, когда терпение заканчивалось.

Однажды утром близнецы умудрились выписать пациента с переломом ребра, решив, что это «всего лишь невралгия». Благо, мужчина далеко не ушёл – его перехватили уже у крыльца. Ярцев орал так, что стены дрожали, а проходящие мимо санитарки крестились. Он грозился разобрать этих двоих на запчасти прямо на месте и без анестезии. Я в тот момент поняла: его прозвище «Дракон Олегович» придумали не зря.

Внешне он, конечно, привлекателен. Отрицать это – глупо. Высокий, сильный, уверенный в себе, с тем самым мужским обаянием, которое замечаешь, даже если стараешься отвести взгляд. Возможно, в другой жизни он бы мог мне понравиться.

Но это – не та жизнь.

Глава 6

От лица Демьяна Ярцева

Месяц. Целый месяц она работает у меня в отделении, и я по-прежнему не могу разгадать, что это за человек.

Как к врачу – у меня претензий нет. Совсем. Работает просто первоклассно. Быстро соображает, уверенно принимает решения, руки у неё поставлены так, будто она в операционной провела полжизни. Честно говоря, за этот месяц она показала больше, чем некоторые за годы.

Но вот всё остальное…

Нет, она не плохая. Не заносчивая, не строит из себя звезду, не задирает нос. Но и не вписывается. Вроде бы рядом, но будто мимо коллектива. У нас тут не принято играть в «дружную семью», но всё равно есть своя внутренняя кухня: кто шутит, кто ворчит, кто-то пишет за другого истории болезни. А она держится в стороне, словно поставила вокруг себя невидимую границу.

Я специально наблюдал. Даже сходил с ней на пару суточных дежурств, чтобы проверить: может, ночью она расслабится, заговорит, улыбнётся. Но нет. За весь месяц – ни одной улыбки. Ни малейшего намёка на то, что ей вообще может быть весело.

И даже когда к ней подкатывали свои бубенчики из мужской части персонала – реакции ноль. Ни кокетства, ни смущения. Никому не улыбнулась, ни разу. Всех разворачивала подчистую.

Наши кумушки, понятное дело, долго ждать не стали. В больнице же всё быстро обрастает прозвищами. Так вот, её окрестили «Ледяной королевой». Это мне уже Надежда Ивановна рассказала между делом, с усмешкой.

Я только хмыкнул. В принципе, неудивительно. Коллектив любит вешать ярлыки на тех, кто выбивается из общей массы. Но что-то мне подсказывает: за этой «льдиной» скрывается совсем не то, что всем кажется.

И именно это начинает меня злить.

Конечно, я старательно гнал от себя любые мысли, в которых мелькала она, но по правде говоря – это было похоже на тщетную попытку вычерпать море ладонями: чем сильнее я отмахивался, тем настойчивее они возвращались. И всегда, в самый неожиданный момент, я ловил себя на том, что снова представляю её лицо – симпатичное, слишком маленькое, почти детское в своей хрупкости, но при этом удивительно женственное. Хорошенькая, да. И это «да» звучало внутри меня слишком убедительно. Иногда, стоило нам оказаться рядом, во мне просыпалось нечто древнее и необузданное, то, что не поддаётся ни рациональным доводам, ни логике – первобытный отклик на её присутствие, тихая, но упрямая дрожь под кожей.

И всё же разум повторял мантру: служебные романы не входят в мои планы. Более чем достаточно было Дианы, с её бесконечными сценами, звонками, жалобами и попытками то приручить, то подчинить. Она по-прежнему цепляется, едва ли не каждый день мелькает то в коридоре, то в кабинете, будто надеется, что привычка и удобство сделают за неё всю работу.

А с другой стороны…

А с другой стороны меня по-настоящему тянуло к этой холодной девочке, тянуло вопреки всему моему опыту, здравому смыслу и железным правилам, которые я сам себе когда-то установил. В какой-то момент я мысленно признал собственное поражение: вот так просто, без всяких баталий и длительных осад, взрослый, крепкий тридцатипятилетний мужик пал смертью храбрых перед маленькой, внешне почти хрупкой девушкой. И в то же время я ощутил твёрдое желание во что бы то ни стало докопаться до сути, понять, что именно она скрывает за своей бронёй. Почему, пройдя ординатуру у одного из самых сильных хирургов страны, она вдруг оказывается в нашей неотложке, словно её сознательно отбросили на второй план? Почему она так замкнута, словно держит в себе не просто усталость интроверта, а целую стену из кирпичей, выстроенную годами? Да, бывают люди, которым комфортнее наедине с собой, но здесь всё выглядело иначе – это было не про черту характера, это напоминало защиту, отточенную до автоматизма.

Я взял её личное дело и пошёл к тому, кто, как я был уверен, наверняка знает больше, чем написано в этих сухих листах. Отец, как обычно, сидел у себя в кабинете: чашка с чаем стояла на краю стола, экран компьютера светился отчётами или приказами, а сам он читал что-то внимательно, с лёгкой складкой между бровей. Я вошёл, даже не постучав, и если бы это сделал кто-то другой, он бы в лучшем случае получил замечание. Мне же позволялось чуть больше – и я этим пользовался.

Он поднял глаза и сразу отложил ручку, взгляд стал собранным и цепким:

– Что-то случилось?

– Нет, – ответил я спокойно, проходя вглубь кабинета, – но мне нужны ответы. И не в виде дежурных фраз.

Он чуть нахмурился, но промолчал, лишь приглашающе кивнул на кресло напротив.

– Какие именно ответы? Уточни, сын.

Я не сел. Вместо этого положил перед ним на стол тонкую папку. Личное дело Златогоровой. Отец бросил на неё взгляд, приподнял бровь и заметил ровным голосом:

– Я это уже читал. Зачем принёс снова?

– А в этом как раз и дело, – я не убирал руки с папки. – Здесь слишком мало сказано.

Он посмотрел внимательнее, уже без намёка на иронию.

– Что именно тебя смущает?

– Всё, – ответил я, чувствуя, как внутри загорается привычный огонь. – Кто она на самом деле? Почему в деле столько пустоты? Будто кто-то специально вычистил каждую живую деталь, оставив только список академических успехов. Ни слова о семье, ни намёка на связи или историю. Пустое досье, тень, а не человек. Ты сам привёл её в отделение, как готового специалиста, но, по сути, это сплошная неизвестность. И скажи мне теперь, отец: как я должен работать бок о бок с врачом, о котором не знаю ровным счётом ничего?

Олег Андреевич выдержал паузу, снял очки и положил их рядом с чашкой, затем сказал спокойно, почти устало:

– Демьян, ты заведующий или частный сыщик? Она работает? Работает. Вот и всё.

– Этого мало, – я опустился в кресло, не сводя с него взгляда. – Да, она оперирует так, как у меня не каждый ординатор через два года работы оперирует. Но при этом остаётся чужой, отстранённой, словно существует в параллельной реальности. В команде, но не с командой. Я наблюдал. Она делает дело и отходит в сторону, будто сама себя изолирует.

Я замолчал на мгновение, потом добавил тише:

– И всё же скажи, откуда ты её взял? Неужели у Семёнова не нашлось для неё места получше?

Отец тяжело вздохнул, провёл пальцами по переносицы.

– Чего именно ты хочешь?

– Правды, – сказал я коротко. – Я не привык, чтобы мне приводили людей за руку, да ещё и с таким туманом вокруг.

Он посмотрел на меня испытующе, потом нехотя кивнул:

– Ладно. За неё просил сам Семёнов. Лично. Отказать я не мог, ты же понимаешь. А у тебя как раз была вакансия – всё совпало. Он сказал только одно: девочке нужно дать шанс.

Я усмехнулся, но без веселья:

– У Семёнова за его ординаторами очередь стоит, как за новой иномаркой с бешеной скидкой. А тут вдруг «дайте шанс»? С чего бы?

Олег Андреевич с заметным усилием вздохнул глубже:

– Потому что именно по ней пошло негласное предупреждение. Без бумаг, без формулировок. Просто: «не брать». Передали по линии руководителей больниц. Откуда растут ноги – он только догадывается. Но серьёзно настолько, что двери начали захлопываться одна за другой.

Я нахмурился:

– Значит, ты рискнул?

– Мне никто не запрещал, – пожал плечами он. – Была вакансия, был специалист. Всё чисто.

– Чисто только на бумаге, – пробормотал я. – А на деле ты привёл в отделение человека с тенью за спиной, и не сказал об этом ни слова.

Он посмотрел на меня пристальнее, взгляд стал жёстче:

– А ты бы отказал?

Я не сразу ответил. Смотрел на тонкую папку, лежащую на столе, потом негромко произнёс:

– Нет. Взял бы. Но хотел бы знать, с чем придётся столкнуться.

– Так теперь ты знаешь, – спокойно сказал отец. – Всё, что было у меня, теперь и у тебя. Остальное узнаешь сам, если захочешь.

Я вышел из кабинета, захлопнув дверь чуть сильнее, чем нужно. Не от злости, а от ощущения недосказанности. Ответов на свои вопросы я, по сути, так и не получил. Всё, что раньше казалось непонятным, стало ещё более мутным, как вода после дождя. И только вагонов с неизвестным грузом в голове прибавилось.

«Что же ты такого сделала, Златогорова, – думал я, шагая по пустому коридору, – что на тебя навалилось это негласное табу? Кто ты вообще такая?»

Возвращался в отделение я медленно, шаг за шагом, словно нарочно растягивая дорогу, пока в голове постепенно кристаллизовалась мысль, которую я до этого гнал, но которая всё равно упорно возвращалась. Иногда быть врачом чертовски удобно – со временем обрастаешь нужными связями, как болото мхом, и постепенно вокруг тебя формируется сеть людей, способных добыть что угодно: от редких препаратов до информации из самых закрытых архивов. А были среди них и такие, кто умел приподнимать крышки даже с тех ящиков, на которых красовались жирные печати «не подлежит разглашению».

Женька относился именно к таким. Его можно было описывать длинно, но проще всего – как в старом мультике: «нюх как у собаки, глаз как у орла». Он никогда не задавал лишних вопросов, зато всегда находил то, что другим казалось невозможным.

Добравшись до своего кабинета, я закрыл за собой дверь, бросил папку на стол так, будто она жгла мне руки, опустился в кресло и достал телефон. Несколько секунд листал список контактов, пока не нашёл нужное имя.

– Женя, привет, – сказал я, как только услышал его голос.

– О, Ярцев! – лениво протянул собеседник, и даже через динамик слышалась ухмылка. – Ну что, всё-таки кого-то укокошил и надо замять дело?

Я хмыкнул, позволяя себе короткую улыбку.

– Нет, пока никто не пострадал. Но мне нужно нарыть информацию на одного человека. Всё, что сможешь, и, как всегда, неофициально.

– Скидывай данные, – отозвался он сразу, без расспросов. – Через пару дней будет готово. Если, конечно, сверху её не прикрыли.

– Спасибо. Буду должен.

– Конечно будешь, – в голосе зазвенел смешок. – Бутылку. Виски.

– Да хоть две, – ответил я, откинувшись в кресле.

– Ставки повышаются, – подхватил он с удовольствием. – Ладно, как только что-то узнаю – заеду. Жду данные. Давай, бывай.

Он отключился так же внезапно, как и появился на линии. Я тут же переслал ему сообщение с нужной информацией, положив телефон и откинул голову назад, уставившись в потолок.

Тишина кабинета навалилась тяжёлым куполом. Мысли роились, но ни одна не приносила облегчения. Впервые за долгое время я понял: впереди будут самые долгие несколько дней в моей жизни.

И ровно через два дня, когда ожидание уже стало невыносимо вязким, в отделении объявился Женька. Я как раз стоял у стойки приёмного, подписывал кипу бесконечных бумаг, когда в дверях появился он – слегка помятый, с неизменной папкой под мышкой, в том самом своём фирменном виде, в котором каждый его шаг будто говорит: «Я в курсе всего, что происходит в этом городе».

– Привет, работникам скальпеля и зажима, – бросил он вполголоса, лениво скользнув взглядом по коридору. – Есть минутка поболтать?

– И тебе привет, – отозвался я, отложив ручку. – Пойдём в кабинет.

Вёл я себя как хозяин, у которого гостям всегда найдётся место и чашка кофе. Женька с благодарной улыбкой опустился в кресло и, разумеется, не отказался от предложенного напитка. Пока я ставил перед ним кружку, он привычным движением расстегнул папку, достал несколько листов и фотографии, разложил всё передо мной, словно готовился к тихому, но показательному докладу.

– Твоя Златогорова, – начал он, словно обсуждал погоду, – сирота с двенадцати лет. Семья разбилась в автокатастрофе на трассе недалеко от города. В протоколе ГАИ указано: родители погибли мгновенно. Ребёнок в машине – доставлен в ЦГБ № 5. Отделалась парой переломов, ушибами, ссадинами, ничего критичного. Через пару недель выписали, забрала опека.

Я поднял глаза от бумаг.

– Родственников нет?

– Почему же, есть, – усмехнулся Женька. – Бабушка по материнской линии и тётка. Только вот ни одна, ни другая ребёнка к себе не забрали. Зато от наследства не отказались. Всё переоформили на себя, причём задним числом. Тогда ещё цифровизации толком не было, всё провернуть можно было легко. Да и сейчас можно, если захотеть. Семья у твоей девочки была не бедная, но и не миллионеры: квартира, пара машин, счета в банке. Всё это досталось сестре матери. Она на эти деньги открыла бизнес в духе «куплю подешевле – продам подороже». Вот этим и живут.

– А со стороны отца?

– Там пусто. Родители отца умерли давно, братьев, сестёр нет.

Я кивнул, перелистывая бумаги.

– Дальше?

– После детдома получила квартиру от государства – стандартная однушка в спальном районе. Поступила в мед, на бюджет, как сирота. Училась стабильно, на отлично. Параллельно работала санитаркой в третьей больнице – ночами, по выходным, без отрыва от учёбы. Биография будто по учебнику: целеустремлённая, упрямая, без глупостей. В клубах не появлялась, в студенческих вакханалиях не участвовала. Преподаватели отзывались положительно. Характер жёсткий, замкнутый, но работящий.

Он усмехнулся, скосив на меня быстрый взгляд:

– Ну, если вдруг ты переживал, что она участвовала в оргиях под «Руки Вверх», можешь выдохнуть. Не участвовала. А то напряжённый какой-то.

Я криво усмехнулся. Не потому, что шутка была смешной, а потому что слишком правдивой оказалась его ремарка: я и правда был напряжён. Всё, что он говорил, звучало подозрительно ровно, гладко, как будто кто-то заранее вымыл всю её биографию до блеска. А такие истории редко бывают без подвоха.

Женька снова взял папку, покрутил её в руках и добавил:

– Казалось бы, идеальная жизнь. Но, как ты понимаешь, идеального не бывает. Есть одно «но». И вот к нему я до конца не докопался: почти все бумаги либо уничтожены, либо изначально не оформлялись как положено.

Я напрягся, наклонился вперёд.

– Но раз ты хоть что-то нашёл – значит, не всё стерли. Что за «но»?

Он на секунду прикрыл глаза, будто пробегая по памяти те нити, что связывали факты.

– Два с небольшим года назад она появилась в приёмном покое одной из городских больниц. Время – около четырёх утра. Только вот… кроме одной записи в журнале обращений нет ничего. Ни карточки, ни истории болезни, ни вызова полиции. Будто её визита вообще не было.

– Какая больница?

– Седьмая. На отшибе. Там персонал меняется, как перчатки. Ночью туда либо по скорой, либо… ну, ты сам понимаешь. Что она делала там в четыре утра – вопрос без ответа.

Я молчал, чувствуя, как внутри что-то сжимается в тугой, ледяной ком.

– Я пробовал вытащить хоть какие то намёки через университет. Представился журналистом, прикинулся доброжелателем. Один из кураторов сказал: почти всё обучение Алёна держалась уверенно – тихая, упрямая, но без конфликтов. Группа её не приняла – слишком правильная, слишком не такая. Но она не обращала внимания. А потом, где-то за полгода до выпуска, она стала другой: зажатой, молчаливой, замкнутой. И всё это случилось сразу после той ночи. После визита в ту больницу.

Он умолк, а я лишь смотрел на него, чувствуя, как пазл внутри складывается в уродливую картину, но последней детали всё ещё не хватает. И эта недостающая деталь, я был уверен, самая мерзкая.

– Какие у тебя предположения? – спросил я негромко.

Женька пожал плечами, спокойно, словно обсуждал не сломанную судьбу, а недостающий отчёт в бухгалтерии.

– Всё что угодно. Нападение. Избиение. Изнасилование. Может, всё сразу. Там ничего не зафиксировано. Но сам подумай: человек в четыре утра оказывается в приёмном покое на другом конце города, документы исчезают, характер ломается – тут и Шерлоком быть не нужно.

Я сглотнул, стараясь держать голос ровным:

– Ты уверен, что нет следов? Совсем никаких?

– Уверен, – сказал он твёрдо. – Даже старую медсестру там подключал, она работает десятки лет, всех помнит. Просил проверить по внутренним записям, в обход регистратуры. Чисто. Будто и не приходила. Один след в журнале – и всё.

Он сделал паузу, потом добавил:

– Можно попробовать другие каналы: одногруппников поспрашивать, врача той ночи найти, если он ещё работает. Но прошло два года, вряд ли что-то вспомнят.

Я резко качнул головой.

– Нет. Слишком открыто. Начнём копать – она первой насторожится.

Женька хмыкнул:

– А ты чего вдруг своих врачей так пробиваешь? У тебя новая мания? В следующий раз через ФСБ прогонять будешь?

– Оттуда я пока не оперировал, – ответил я сухо. – Но всё может быть.

Сжал пальцы на столе так, что костяшки побелели. Папка передо мной была тонкая, почти невесомая, но давила сильнее любого тома судебно-медицинских заключений. Потому что внутри – не диагноз, не статистика. Там дыра. Провал. Чёрная пустота, о которой никто не должен знать.

Женя посмотрел на меня внимательно.

– И вот она… что?

Я поднял глаза, вдохнул, выдохнул и тихо ответил:

– Пока не знаю.

Я ещё раз посмотрел на бумаги, задержал взгляд на сухих строчках и фотографиях, потом снова обратился к Женьке, чувствуя, что внутри крепнет неприятная догадка:

– Слушай, а можешь пробить, кто из министерства на неё зубы точит? Отец сказал, что она к нам попала только потому, что кто-то негласно запретил её брать. Ей ведь все больницы отказали.

Женька кивнул спокойно, словно я попросил его купить хлеб по дороге домой:

– Не проблема, попробую.

Он чуть помедлил, прищурился, и в голосе прозвучала знакомая ухмылка:

– Она, кстати, ничего такая. Миленькая. Присмотрись.