Неотложная любовь

Мы выходим из кабинета и держим курс к ординаторской. Новенькая шагает следом. Не отстаёт, но и вперёд не лезет. Ладно, чёрт с ним, кину плюсик в её копилку. Вижу, что чувство дистанции у неё есть.

Ординаторская встречает привычной картиной: врачи в естественной среде обитания. Тёма развалился на диване с кружкой кофе в объятиях – ей-богу, если бы можно было, он давно бы себе капельницу с кофеином в вену поставил и радовался жизни. На кресле в полудрёме дремлет Даня Соколов, голова на бок, глаза закрыты, но я-то знаю: через минуту вскочит и пойдёт резать как миленький. За столом Обухов, вечно серьёзный и дотошный, скребёт пером по картам со скоростью стенографистки, а в углу сидят мои персональные головные боли – Саша и Паша. Или Паша и Саша. Мне кажется, даже мать родная их не различает, потому что различий у них нет. Абсолютно. Я проверял.

Я слегка привлекаю к себе внимание:

– Доброе утро, коллеги. В нашем клубе мазохистов пополнение. Знакомьтесь – новый хирург, Златогорова Алёна Александровна.

Не успеваю договорить, как Тёма, демонстрируя прыть, несвойственную человеку, живущему на кофе и сарказме, вскакивает с дивана и подлетает к новенькой.

– Будем любить и жаловать! – заявляет он, улыбаясь во весь рот. – Артём Антонович, реаниматолог-анестезиолог. Можно просто Тёма. Или Тёмочка. Если кого-то вернуть с того света – это ко мне. Если кто надоест – тоже ко мне, помогу отправить баиньки.

Я закатываю глаза.

– Алёшин, сейчас допляшешь, и я тебя сам начну «Тёмочкой» называть.

– Душнила ты, Ярцев, – обиженно тянет он и возвращается на свой диван, правда, глаза при этом сверкают довольные, как у кота, которому всё равно досталась сметана.

Я краем глаза отмечаю: новенькая не растерялась. Никаких смущённых улыбочек, никаких попыток вежливо рассмеяться – просто кивнула и осталась при своём. Плюс номер два в копилку.

– Ну раз уж начали знакомства, – продолжаю я, – давайте быстро. На кресле у нас тормозит Даниил Соколов, обожает резать по ночам. За столом скребёт пером наш травматолог Михаил Обухов. В углу сидят две мыши, которые утверждают, что они ординаторы Саша и Паша. Не пытайся понять, кто из них, кто – они сами не знают.

Только я закончил своё пламенное представление, как дверь в ординаторскую открывается, и на пороге появляется Надежда Ивановна. Как всегда – в форме, собранная, уверенная.

– Миша, там везут перелом таза, через пять минут будут. Встречай,– отрывисто говорит она.

Обухов моментально встаёт, собирает бумаги и уходит, не произнеся ни слова. Профессионализм без лишних эмоций – его визитная карточка.

Надежда Ивановна переводит взгляд на Алёну.

– У нас пополнение?

– Вроде того. Забирайте её, Надежда Ивановна, покажите раздевалку, пусть обустроится, – сказал я и тут же повернулся к новенькой: – А вас, Златогорова, жду на посту через десять минут.

Она просто кивнула и вышла вслед за Крупининой. Спокойно, без лишних движений.

В ординаторской повисла короткая пауза. Первым, как всегда, нарушил тишину Тёма. Он тихо присвистнул, покачал головой и протянул с самым хитрым видом:

– Вот это да… Какие врачи нынче пошли. Маленькая, хорошенькая. Надо только узнать, что она любит, и купить это сразу в трёх экземплярах. Глядишь, и проникнется.

Я вздохнул.

– Алёшин, когда-нибудь твой язык заведёт тебя туда, откуда даже я тебя не вытащу.

Даня, которому обычно нужно время, чтобы раскачаться, неожиданно поднял голову и буркнул:

– Да она сбежит через пару дежурств. Ей бы в терапии сидеть, давление бабушкам мерять.

В глазах Тёмы мгновенно вспыхнул азарт. Он даже сел ровнее и хлопнул ладонью по колену:

– Забьёмся, Даня? Что месяц выдержит и не убежит?

Именно так, в нашем отделении, было заключено пари: сбежит новенькая или нет. Тёма – за, Даня – против. А я… я поймал себя на том, что самому стало любопытно, кто из них окажется прав.

Глава 3

От лица Алёны Златогоровой

Только я вышла из ординаторской, как рядом оказалась энергичная женщина с уверенной походкой.

– Меня зовут Надежда Ивановна, я старшая медсестра в отделении, – представилась она и тут же повела меня по коридору. – По всем вопросам можешь обращаться ко мне.

– Очень приятно, я Алёна, – ответила я, стараясь не отставать.

– Алёна? А по батюшке? – прищурилась она, словно проверяя.

– Для вас просто Алёна, – мягко сказала я.

Она кивнула и, остановившись у двери, протянула мне ключ:

– Вот наша раздевалка. Мальчики налево, девочки направо. Твой шкафчик – номер семь. Форма для тебя уже приготовлена, надеюсь, в размер попали. Переодевайся и дуй на пост. Не зли Дракона Олеговича в первый же день.

– Простите… кого? – не удержалась я.

Улыбка мелькнула в уголках её губ.

– Дракона Олеговича. Это мы так заведующего зовём. Самое главное – не попадайся ему на глаза, когда он злой. Характер у него… огненный, так сказать. Ну всё, иди, время идёт.

В раздевалке было тихо, гулко, только лёгкий запах стиранной ткани витал в воздухе. Шкафчики стояли в несколько рядов, и в моём, с номером «7», действительно лежала аккуратно сложенная форма: синие брюки и куртка, белый халат, шапочка.

Я переоделась быстро. Форма подошла почти идеально – сидела свободно, но по длине была в самый раз. Волосы спрятала под шапочку, закрепила невидимками, сделала пару глубоких вдохов и выдохов. Внутри всё дрожало от напряжения, но снаружи я хотела казаться спокойной.

В приёмном Ярцев уже стоял, опершись на стойку. Руки скрещены на груди, поза прямая, взгляд пристальный. Его фигура будто перекрывала собой всё пространство – и коридор, и свет из окна, и даже воздух вокруг.

Я сделала шаг вперёд.

Теперь всё начнётся по-настоящему.

Я только вдохнула, чтобы сказать, что готова, как двери отделения распахнулись с грохотом, и внутрь буквально влетела бригада скорой с каталкой. На ней лежал мужчина – серое, осунувшееся лицо, глаза закрыты, дыхание рваное.

– Мужчина, пятьдесят два года, – чётко докладывал фельдшер, пока каталку катили внутрь. – Давление девяносто на семьдесят, стула нет неделю, сегодня многократная рвота, живот напряжён, как доска.

– Он ваш, доктор, – коротко бросил Ярцев, и голос его прозвучал так, будто он нарочно подчеркнул это «ваш». Кивнул санитарам: – В смотровую.

Каталка исчезла за дверью, я пошла следом. Ярцев остался в приёмном, чтобы расписаться в бумагах.

В смотровую за мной влетела медсестра, ловко застёгивая халат на ходу. Я сразу заговорила, сама удивляясь, что голос звучит твёрдо и уверенно:

– Анализ крови общий и биохимия. УЗИ. Обзорная рентгенография.

Пока давала команды, склонилась над пациентом: осмотр, пальпация, быстрые вопросы. Живот вздутый, напряжённый, лицо искажено болью. Картина вырисовывалась сама собой.

Через несколько минут дверь снова приоткрылась. Вошёл Ярцев. Он не вмешивался, не задавал вопросов – просто встал у окна, сложил руки на груди и смотрел. Его присутствие чувствовалось, как тяжёлый груз за спиной, словно я сдаю экзамен, от исхода которого зависит всё.

Спустя полчаса диагноз стал очевиден. Острый живот. Кишечная непроходимость. И то, что я увидела на УЗИ, неприятно кольнуло: похоже, это не просто механическая причина, а опухоль. Я сдержала дыхание, произнося вслух:

– Острая кишечная непроходимость. Его нужно на стол. Немедленно.

– Принято, – коротко ответил Ярцев. Его голос прозвучал так, будто он подтверждал не мои слова, а своё собственное решение. – Лена, готовь первую операционную. И выдерни Артёма из ординаторской. Будет сопротивляться – укуси, скажи, я разрешил.

Медсестра хмыкнула и выскользнула в коридор.

Ярцев перевёл взгляд на меня, и в этом взгляде была не только проверка, но и вызов:

– Чего застыла? Шагом марш в операционную. – И, чуть прищурившись, добавил: – Сегодня я ваш ассистент.

Сердце ухнуло вниз. Первый день. Первая операция. И – под его взглядом.

В операционной уже почти всё было готово. Свет из огромных ламп падал белыми конусами, выхватывая блеск металлических инструментов, выложенных рядами на стерильных простынях. Воздух здесь всегда особенный – смесь антисептика, холодной стерильности и напряжённого ожидания. Операционная сестра заняла своё место, проверяя лотки, пересчитывая инструменты так быстро и уверенно.

Мы с Ярцевым стояли у раковины и молча мыли руки: от локтей вниз, тщательно, скрупулёзно, доводя движение до автоматизма. Вода текла горячая, с мылом, и в этот момент всё, что было за пределами операционной, исчезало. Только ты и работа. Только руки и то, что им предстоит сделать.

Артём влетел, когда мне уже помогали надеть одноразовый халат и натянуть перчатки.

– Дёма, что за дела? – с обиженной миной заявил он. – Меня Ленка укусила.

– Я разрешил, – сухо заметил Ярцев, даже не подняв глаз. – Не переживай, она привита.

– Да спасибо за заботу, – проворчал Артём. – Только кофе налил, только журнальчик открыл… и на тебе – иди спасай.

Он пробурчал, но при этом уже привычно возился со своими аппаратами, проверяя трубки и мониторы.

Я заняла место у операционного стола, напротив меня – Ярцев. Его взгляд через маску был прямой и холодный: он не отвлекался, не терял времени, просто ждал, когда я сделаю первый шаг.

– Так, мы спим, – спустя пару минут объявил Артём, когда пациент поддался наркозу. – Можете начинать.

Я выдохнула и повернулась к сестре:

– Скальпель.

Инструмент лёг в ладонь с отточенной точностью. Лезвие сверкнуло под лампой. Первый разрез всегда словно разрубает тишину вместе с тканью. Кожа, подкожный жир, осторожные движения, чтобы не повредить лишнего. Дальше – глубже.

Поначалу в операционной стояла напряжённая тишина: только писк мониторов да тихие команды. Я чувствовала, как каждая клеточка моего тела сосредоточена на одном – на том, чтобы сделать всё правильно. И в то же время ощущала взгляд Ярцева – тяжёлый, пристальный, проверяющий каждое моё движение.

Когда я добралась до проблемного участка, сомнений не осталось. Закупорка была вызвана опухолью. Всё подтвердилось. Пришлось удалять часть кишечника и сшивать его заново. Это была сложная работа, требующая холодной головы и твёрдой руки.

И именно в этот момент, когда всё внимание было сосредоточено на шве, оживился Артём:

– Алёна, простите за наглость, но вы замужем?

Я промолчала.

– Тёма, – тут же вмешался Ярцев, даже не поднимая глаз, – тебе заняться нечем? Следи за показателями.

– А что? – не унимался Артём. – Пришла девушка, симпатичная, я интересуюсь заранее. Может, это моя судьба? Смотри, как работает: разрез аккуратный, ручки лёгкие, всё правильно делает. Прямо загляденье.

– Хочешь, я предскажу тебе судьбу на месяц вперёд? – отрезал Ярцев.

– Ну вот… – протянул Артём с притворной обидой. – Стоит только кем-то заинтересоваться – она молчит, а начальник сразу угрожает дежурствами. Скучные вы, господи, хирурги.

Ярцев только коротко хмыкнул. А я сосредоточенно накладывала швы. Работа шла чётко, и, честно говоря, мне было всё равно на разговоры вокруг. Важно было одно: чтобы пациент вышел живым из операционной.

– И шовчик наложила красивый, – снова подал голос Артём, когда мы уже заканчивали. – Фартануло мужику: и жизнь спасла, и зашила аккуратно.

Я не ответила.

– Вера, опухоль на гистологию обязательно, – сказал Ярцев сестре, его голос прозвучал так же чётко, как щелчок замка.

В предбаннике я сняла перчатки, маску, халат и бросила всё в корзину. Снова тщательно вымыла руки – привычное движение, словно очищение не только от микробов, но и от напряжения. Надела свой белый халат, поправила шапочку и вышла.

Но не успела пройти и пары шагов по коридору, как меня догнал неугомонный Артём.

– Ну может тогда хотя бы кофе? – с надеждой в голосе спросил он. – У меня есть шикарный, растворимый. На вкус как яд, но бодрит как ничто в этом мире.

– Нет, спасибо, – ответила я спокойно. – Я кофе не пью. И протокол ещё нужно написать после операции. Всего доброго.

Развернувшись, я пошла в сторону ординаторской. Позади остались двое мужчин: один – всё такой же неугомонный, с шуткой наготове, другой – молчаливый и сосредоточенный, каждый в своём настроении, каждый по-своему оценивающий то, что только что произошло.

Глава 4

От лица Демьяна Ярцева

Мы с Артёмом стояли, как два идиота, и смотрели ей в спину, которая всё удалялась по коридору. Белый халат, ровная походка, никакой суеты.

– Это что только что было? – практически прошипел Артём. – Ты видел вообще?

– И видел, и слышал, – отозвался я, не отрывая взгляда.

– Не, ну серьёзно, – он всплеснул руками. – Она кто вообще? Из спецназа? ВДВ? Или как это называется… буддистка боевого направления? Просто ледяной штиль! Ни дрожи, ни взгляда «спасите, я маленькая и молодая». Как будто вырезала аппендикс между утренним йогуртом и зумом по саморазвитию.

– Что, Тёма, твой фирменный юмор не прокатил? – фыркнул я. – Ужас-ужас, она не хихикнула и даже не покраснела.

– Да тут не то что не хихикнула, она меня вообще проигнорировала, как пыль под носками заведующего. У меня ощущение, что я со стеной флиртовал. Даже стенка бы хрюкнула в ответ, а она – ноль.

– Пошли, великий обольститель, – махнул я рукой. – Кофе тебе срочно нужен. Порадуешь свои вкусовые сосочки и заодно нервы приведёшь в чувство, пока у тебя язык не завял от непризнания.

В кабинете я достал вторую кружку, включил кофемашину. Аппарат затарахтел, заурчал, разливая по воздуху аромат свежемолотого кофе. Артём уже ходил туда-сюда, как нервный хомяк в клетке.

– Дёма, я сейчас серьёзнее некуда, – остановился он и уставился в стену. – Она не просто спокойная. Она как операционная лампа – светит, но не греет. Ты видел её шов? Да это не шов, а произведение искусства. Я думал, она сейчас будет вспоминать, где у человека печень, а она… твою мать, работала, как будто в прошлом месяце гастрошунтирование на автопилоте делала.

– Может, делала, – пожал я плечами и протянул ему кружку.

Сел на диван, вытянул ноги, почувствовал, как спина ноет, а в голове начинает раскручиваться неприятный клубок мыслей. Внутри всё странно перемешалось: раздражение и уважение, любопытство и недоверие. Не люблю, когда мне подкидывают сюрпризы без аннотации. Но чёрт, этот сюрприз отработал лучше половины старших хирургов.

– Я, честно, думал, она вцепится в край операционного стола и заорет, что вообще-то она тут только бумажки писала и вообще у неё аллергия на кровь, – признался я. – А она просто взяла и сделала. Без истерик. Без поз. Даже без лишнего звука.

– Она что, один из прототипов Тони Старка? – мрачно уточнил Артём. – Или её в секретной лаборатории собирали по чертежам Стрельникова?

– Откуда она вообще взялась? С неба свалилась? – добавил он уже риторически, отпивая кофе.

– Отец привёл, – пожал я плечами. – Утром. Без фанфар. Зашёл в кабинет: «Вот тебе врач». И ушёл. Всё.

– Просто вот так? Новый хирург? Держи, наслаждайся?

– Именно так.

– И ты даже не спросил?

– Я на тот момент имя вспомнить не успел. Думал, сначала кофе, потом разберёмся. Ну… разобрались.

– А дело? – Артём прищурился. – Ты ж у нас параноик. Ты же даже в накладные на перчатки нос суёшь. А тут – человек с ножом в руках, и ты такой «ну ладно, потом гляну»?

– Не успел, – отрезал я. – Пациент, операция, твои репризы в операционной. Всякое.

Артём наклонился вперёд и уставился на меня взглядом из серии «сейчас заставлю».

– Ну и чего мы ждём?

Я поднял бровь.

– Открывай шкаф, Дёма. – Он кивнул на металлический ящик с личными делами сотрудников. – Не тяни кота за… ну, сам знаешь за что. Не мучай животное. И меня тоже.

Тяжело выдохнув, я поднялся с дивана и двинулся к шкафу с личными делами.

– Твоё любопытство, Тёма, тебя когда-нибудь погубит, – бросил я на ходу.

– Ну и ладно, – отмахнулся он. – Зато не от скуки.

Я вытащил нужную папку, открыл, пролистал первые страницы и начал вслух:

– Итак… Златогорова Алёна Александровна. Двадцать пять лет. Родилась двадцать седьмого июня девяносто восьмого. Не замужем.

– О-о-о! – оживился Артём, и глаза у него загорелись. – Значит, есть шанс.

– Тёма, тебя уже сегодня послали, – напомнил я, не поднимая глаз от бумаг. – Молчаливо, но вполне отчётливо.

– Попытка – не пытка, – философски заметил он. – Продолжай.

Я пролистнул страницу:

– Школа – золотая медаль. Институт – красный диплом.

– На заучку она не похожа, – протянул Артём, покачав головой.

Я продолжил:

– Ординатура у Семёнова.

Артём поперхнулся кофе, закашлялся и чуть не выронил кружку:

– У кого?!

– Ну, тут так написано: Семёнов Константин Викторович, – подтвердил я.

– Да в космос проще слетать, чем к нему в ординатуру попасть! – ошарашенно воскликнул он. – Там же конкурс, как в спецназ. Девять из десяти выкидывает, одного оставляет.

– Ну, это хотя бы объясняет, откуда у неё руки так поставлены, – пробормотал я и снова уткнулся в папку.

– Так… адрес проживания, номер телефона, копии дипломов… и всё. Дополнительных контактов нет. Странно.

– Сирота, что ли? – нахмурился Артём.

Я пожал плечами:

– Может быть. – И добавил уже вслух, в сторону: – Странно другое: почему Семёнов не устроил её куда потеплее? В клинику поспокойнее, без крови по локоть и родственников с истериками?

– Женская душа – потёмки, – пожал плечами Артём. – Кто её знает, что ей в голову стукнуло.

– Ага, – усмехнулся я. – Наше отделение прямо рай для девушки. Кровь, рвота, каловые массы… ммм, красота.

– Ну тут тебе, братец, придётся спросить у того, кто её привёл, – заметил Артём. – То есть у отца.

– Ладно, посмотрю ещё… может, и зайду, – пробурчал я, захлопывая папку.

В этот момент Тёма вдруг расхохотался, чуть не расплескав остатки кофе.

– Ты чего? – приподнял я бровь. – Перепил и к тебе кофейная белочка пришла?

– Да нет, – отмахнулся он, вытирая глаза. – Просто вспомнил, как мы в операционной смотрелись. Два Кинг-Конга в халатах… и, между нами, фарфоровая балерина.

Я усмехнулся:

– Ну, кстати, похоже.

– А она ничего такая, – добавил он, уже спокойнее. – В смысле на мордашку. Только молчаливая слишком.

Я промолчал. Перед глазами снова встал её взгляд – прямой, уверенный, без привычной для новичков дрожи. И от этого внутри снова что-то кольнуло.

Артём хлопнул себя по колену и поставил кружку на стол:

– Ну что, давай рабочие вопросы закроем и поговорим о главном. Как отдых, Дёма?

Я фыркнул.

– Шикарно, Тёма. Отдыхать – не работать. Море голубое, песочек тёплый, отель полный фарш. Ел, пил, тело на солнце грел, попу в море окунал.

– Эх… – вздохнул он мечтательно. – Даже завидую. А Диану чего не взял с собой? Или вы всё? Разбежались, как корабли в море?

Я откинулся на спинку дивана, вытянул ноги и усмехнулся краем рта:

– Не сыпь мне соль на сахар. Мы и не сходились, если уж честно. Так, встретились пару раз, потрахались. Уговор-то был именно на это: никаких чувств, никаких обязательств. Я вроде как не евнух, иногда тоже надо.

– Угу, – протянул Артём, – и?

– А она начала: «Можно я останусь, поздно уже». Потом принесла зубную щётку и тапки. С совами. Сказала, мол, пол холодный.

Артём аж поперхнулся:

– Пол холодный? У тебя же везде подогрев!

– Тёма, не тупи, – скривился я. – Она территорию метила. Типа «моё». Ну и я сказал то, что полагается в таких случаях: «Вроде как хорошо вместе. Давай на этом закончим».

– Почему «вроде как»? – прищурился Артём.

Я пожал плечами:

– Да потому что на троечку. Артистизма много, толку мало.

Артём прыснул в кулак.

– Слушай, а она по всей больнице уже разносит, что у вас всё прекрасно и вы вместе.

Я пожал плечами ещё раз.

– Да пожалуйста. Я что, запрещаю? Пусть развлекается. Всё равно рано или поздно раскроется, иллюзии рухнут.

Артём покачал головой, прихлёбывая кофе:

– Знаешь, иногда мне кажется, что у тебя внутри не сердце, а кусок гранита.

– А иногда мне кажется, что у тебя вместо мозга кофейная гуща, – парировал я. – Вот и живём в гармонии.

Ещё немного мы сидели в кабинете – он с кружкой, я с мыслями. Тишина звенела, между нами, но не тяготила. Каждый был занят своим: Артём – планами на очередную «охоту», я – непрошеной мыслью, что утро выдалось слишком насыщенным для второго рабочего дня после отпуска.

Артём первым нарушил паузу. Поставил кружку на стол, поднялся, потянулся, хрустнув спиной:

– Ладно, пошёл я. Попробую ещё раз познакомиться поближе.

Я только усмехнулся, качнув головой.

– Вот неугомонный…

Он махнул рукой и вышел, оставив после себя лёгкий запах кофе и свой вечный смех. Я остался в кабинете один. На столе – папка с личным делом Златогоровой. На душе – странное ощущение. Смесь раздражения, любопытства и какого-то тихого, пока неоформленного интереса.

Ну что ж, Златогорова… посмотрим, сколько ты продержишься в моём отделении.

Глава 5

От лица Алёны Златогоровой

Первый день был позади.

Я сидела на подоконнике своей крошечной кухни, обняв колени, и прокручивала в голове каждую деталь прошедших часов. Как будто боялась упустить хоть одну мелочь. С самого утра меня бросили в бой, без предупреждений и времени на раскачку. И, судя по всему, многие ожидали провала. Но провала не произошло.

После первой операции хотелось достать телефон, набрать номер и сказать: «Я справилась». Сказать, что всё получилось, что первая операция в качестве врача – сделана, завершена, и пациент жив. Но позвонить было некому. Вся моя семья осталась там, на заснеженной трассе, тринадцать лет назад.

Я закрыла глаза и вдохнула поглубже. В горле стоял ком, но слёз не было – за эти годы они будто высохли.

Весь день Ярцев ходил за мной словно тень. Нет, не мешал, не перебивал – просто следил, контролировал каждый мой шаг. Диагнозы я ставила сама, назначения делала сама, но ощущение, что он стоит за спиной и в любой момент может поправить или развернуть, не отпускало ни на секунду. Его взгляд был постоянным экзаменом.

Анестезиолог Алёшин… он отчаянно пытался познакомиться поближе, то шутками, то неловкими попытками пригласить куда-то. Но всё это разбивалось о мою холодную решимость. Я пришла сюда работать, а не заводить романы. Пусть сколько угодно обижается на молчание – мне всё равно.

Коллектив… в целом оказался неплохим. Врачи приняли спокойно, без лишнего скепсиса. Младший персонал пока присматривался, словно проверял: кто я и чего стою. Но самое главное – я не ударила в грязь лицом. Я выдержала. Я не подвела себя. И не подвела Семёнова, который вложил в меня всё, что мог.

С остальным как-нибудь справлюсь. Должна.

Я прижалась лбом к холодному стеклу и посмотрела на огни города. Где-то там, за окнами, продолжалась жизнь: люди смеялись, гуляли, встречались. А у меня только одно чувство – я наконец сделала первый шаг туда, куда шла все эти годы.

И назад дороги нет.

Так пролетели первые недели. Сначала за мной ещё присматривали – как за первоклассницей, которую выпускают из класса в коридор. Но постепенно контроль ослаб, и я почувствовала, что меня отпустили в свободное плавание. Теперь я была частью графика дежурств: дневные смены перемежались с суточными. Да-да, существуют ещё такие больницы, где врач работает по двадцать четыре часа.

Жизнь постепенно входила в колею. Пациенты, вызовы, операции. Всё то, ради чего я сюда пришла.

И когда я уже решила, что интерес коллег к моей персоне угас, случилось то, чего я точно не ожидала.

Начались… подкаты.

Причём не только от мужской части нашего отделения. Словно по сигналу, начали приходить медбратья, санитары, врачи из соседних корпусов, и даже пара заведующих. И все как один приносили… сладкое.

Гора на моём столе росла в геометрической прогрессии. «Милка», «Рафаэлло», «Киндер-сюрпризы». Эклеры, коробки пирожных, один особо креативный санитар притащил целый домашний торт, а заведующий кардиологическим отделением явился с гордой пирамидой из «Ferrero Rocher».

И каждый раз – отказ. Без исключений.

Я ловила себя на мысли, что будто оказалась в каком-то фильме, где друг советует главному герою купить килограмм шоколадных конфет, потому что «маленькие любят сладкое». Вероятно, эта идея гуляла по мужскому коллективному сознанию и почему-то воплотилась именно на мне.

Конечно, сладкое я люблю. Но не в таких промышленных масштабах. Поэтому почти всё принесённое мигом перекочёвывало либо к коллегам, либо к медсёстрам. Последние, правда, были «благодарны» с той самой натянутой улыбкой, за которой чувствуется раздражение: вроде спасибо, но в глазах читается «тоже мне, благодетельница».