Неотложная любовь

Они подходили сами, тыкались носами в ладони, доверчиво смотрели прямо в глаза, будто старались подарить кусочек своей доброты каждому. Щенки … это было настоящее чудо. Маленькие, пушистые, тёплые комочки жизни. Стоило взять одного на руки, и он сразу прижимался всем телом, словно считал тебя самым близким существом на свете. Другие тянулись за вниманием, смешно карабкались на колени, путались под ногами, визжали от счастья, когда их гладили.

Я не думала, что могу так много и так долго улыбаться. Всё происходящее будто растворяло усталость и тревоги, оставляя только лёгкость и удивительное ощущение, что мир может быть добрым. А рядом был Демьян, который не мешал этому теплу, а будто сам становился его частью – и смотрел на меня с таким спокойным вниманием, что внутри становилось ещё светлее.

Чем больше времени мы проводили вместе, тем тяжелее становилось расставаться. Даже короткие паузы между свиданиями тянулись, как вечность. И в один из дней, когда погода решила испытать на прочность – налетел ледяной ветер, дождь хлестал по стеклу, а зонт выворачивало наизнанку, – Демьян повёл меня к себе домой.

Сначала поразил сам жилой комплекс: охраняемая территория, аккуратные дорожки, газоны, словно сошедшие с картинки, ухоженная детская площадка. За домами – лесной массив, от которого веяло спокойствием и тишиной. Дома невысокие, девятиэтажные, но уже во дворе ощущался какой-то особый, камерный уют.

А когда я переступила порог квартиры, то окончательно потеряла дар речи. Я ожидала увидеть холостяцкую берлогу: минимум мебели, холодные стены, строгий монохром и техника во главе угла. Но всё оказалось иначе.

Серого и чёрного здесь не было вовсе. Комнаты были наполнены теплом: мягкие бежевые стены, светлое дерево, зелёные растения на подоконниках. В углу гостиной возвышался большой книжный шкаф, в котором соседствовали кожаные переплёты и томики с загнутыми страницами – их явно перечитывали не раз. На просторном диване лежали настоящие подушки, не для красоты, а для жизни: свернуться клубочком, почитать, посмотреть фильм.

Кухня поразила не меньше. Всё продумано до мелочей: свет, удобное расположение полок и техники, специи на открытых стеллажах, ножи и кастрюли – ровно там, где они нужны. Никакого показного шика, никакой показной «мужской суровости» – только порядок и тепло.

А спальня… Она была просторной, почти студийной, с высоким потолком и огромной кроватью в центре.

– На заказ, – пояснил Демьян, заметив мой взгляд. – В стандартные я помещаюсь только по диагонали. Неудобно.

Он произнёс это с привычной иронией, но в голосе прозвучала лёгкая тень одиночества. Как будто все эти удобства были не роскошью, а вынужденной привычкой.

Вторая комната оказалась пустой – белые стены, никаких деталей.

– Пока не придумал, что здесь будет, – пожал он плечами. – Так и оставил.

На ужин он приготовил пасту с морепродуктами. Настоящую, с запахом свежего соуса и трав. Когда я спросила, откуда он так умеет, он усмехнулся:

– Ну, я же понимал, что не всегда буду жить с родителями. Пришлось учиться. Сначала методом проб и ошибок, теперь интернет подсказывает. Было бы кому готовить.

И я вдруг поняла: всё это он сделал для меня. Не просто ужин – целый вечер, каждую деталь, чтобы мы были вместе.

Позже, когда мы сидели на диване, он вдруг сказал:

– Аленка, перебирайся ко мне. Что мы, как школьники, встречаемся на переменках? Давай уже по-взрослому. Вместе.

Сказано было спокойно, без пафоса. Но за этой простотой скрывалось главное: он хочет, чтобы я была рядом всегда.

Я не ответила сразу. Не потому, что испугалась, и не потому, что не хотела. Просто всё происходило слишком быстро. Ещё недавно я никого не подпускала ближе, чем на расстояние вытянутой руки, а теперь – я в его квартире, пью чай из его кружки, и он зовёт меня жить с ним. Насовсем.

Я посмотрела в его глаза. Там не было ни торопливости, ни нажима – только терпение и доверие.

– Мне нужно немного времени, – тихо сказала я. – Не потому, что сомневаюсь. Просто… хочу всё до конца осознать.

Он кивнул, не задавая лишних вопросов. Лишь крепче прижал к себе:

– Возьми, сколько нужно. Я рядом. Всегда.

И в этих словах – «я рядом» – было всё, чего мне так долго не хватало.

Глава 10

от лица Демьяна

Мы с ней были как двое подростков, которые прячутся от родителей. Только вот в роли родителей у нас выступала вся больница: ординаторы с вечным любопытством, медсёстры с их острыми языками и слухи, разлетающиеся по коридорам со скоростью света.

Я не настаивал и не торопил. Принял её осторожность, её правила. Для меня главным было одно – чтобы рядом со мной ей было спокойно. Чтобы ни одна тень прошлого не нарушила тот хрупкий баланс, к которому она так долго шла. Всё остальное могло подождать.

Наши поездки за город не были случайными. Я понимал: животные умеют лечить то, до чего не дотянется ни один врач. Они не задают вопросов, не смотрят с жалостью, не требуют объяснений. Просто дарят тепло. Если бы я мог взять скальпель и вырезать всё, что причиняло ей боль, сделал бы это не раздумывая. Но здесь хирургия была бессильна. И тогда я выбрал иной путь – самый простой, самый честный: показать ей мир, в котором ещё есть место доверию и радости.

И это сработало. Я видел, как постепенно исчезает застывшая в ней холодность, как улыбка перестаёт быть редкой случайностью и становится частью её. Она оживала. С каждой встречей, с каждой прогулкой, с каждой поездкой – она возвращала себе жизнь. И я радовался вместе с ней, понимая: именно рядом со мной она позволила себе снова улыбаться.

Но её рассказ не отпускал. Он жил во мне, царапал изнутри, поднимал волну тёмной, вязкой ярости. На тех, кто это сделал. На тех, кто заставил её молчать. Я не собирался оставлять всё как есть. Я найду их. Сначала найду, а потом сделаю так, чтобы они пожалели, что вообще родились. Возможно – с особой жестокостью.

Мне было катастрофически мало наших встреч. Мало тех минут между сменами, когда удавалось выскользнуть из ординаторской вместе, пройтись по коридору и обменяться парой слов, которые для постороннего уха ничего не значили, но для нас были целым миром. Мало украденных поцелуев в тишине пустого коридора, когда мы оба замирали от страха, что кто-то вдруг выйдет из-за угла. Мало коротких переписок перед сном, в которых хотелось написать в сто раз больше, чем позволяли обстоятельства.

А иногда… иногда становилось прямо физически больно. Видеть её за столом в ординаторской среди остальных – спокойную, собранную, чуть отстранённую – и не иметь права просто протянуть руку, коснуться её щеки, положить ладонь поверх её ладони. Быть рядом не тайком, не в полумраке, а открыто, по-настоящему.

Каждая минута с ней была для меня словно глоток воды в пустыне. И чем сильнее я в это втягивался, тем яснее понимал: назад дороги уже не будет.

Из всей больницы только один человек знал о нас. Конечно же, Тёма. И, как водится, он не упускал ни одной возможности уколоть меня своим вечным ехидством.

– Ну что, Дёма, покорил сердце нашей королевы хирургии? – с прищуром протянул Артём, ввалившись в мой кабинет с неизменной чашкой кофе и довольной физиономией. – Считай, всю больницу обскакал.

Я даже не поднял головы от бумаг.

– Тёма, иди в задницу.

Он расхохотался, сделал неторопливый глоток и развалился в кресле напротив так, будто это его кабинет, а не мой.

– Узнаю своего друга, – заметил он с ленивым удовлетворением. – Когда доволен, всегда шлёт в задницу. Значит, дела идут хорошо.

Я только тяжело выдохнул. Спорить не имело смысла: он знал меня слишком хорошо, лучше, чем я сам. Читал с полувзгляда, с полуслова, а иногда и вовсе без слов.

– Ладно, – сказал он спустя минуту и поднялся, собираясь уходить. – Один вопрос задам – и исчезаю.

Я бросил на него короткий взгляд из-под бровей.

– Давай.

Он задержался в проёме, прищурился и спросил:

– Ты счастлив?

Я на секунду замер, потом краешком губ усмехнулся. Не с насмешкой, не с бравадой – по-настоящему. Так, как давно не умел.

– Как никогда.

Артём кивнул, хмыкнул и, как всегда, не удержался от заключительной шпильки:

– Чёрт, даже завидно. Но ты, главное, не раскисни от любви, а то, кто у нас будет управлять этим зверинцем?

И ушёл, оставив за собой запах кофе и лёгкое эхо смеха.

А я остался один на один со своими мыслями. Уже несколько дней я ждал её ответа. Предложение переехать не возникло просто так – я носил его в голове, словно сложную операцию, которую прокручиваешь в деталях до того, как взять скальпель в руки. Варианты, слова, интонации – всё я мысленно перебирал, выверял. Возможно, я тороплюсь. Возможно, слишком рано. Но я больше не мог мириться с тем, что она остаётся где-то на расстоянии. Я хотел, чтобы она была рядом всегда. В поле моего зрения. В моём доме. В моей жизни.

И, к счастью, она не стала мучить меня тишиной и паузами. Она согласилась. Сказала это так просто, так буднично, будто речь шла не о важнейшем решении в нашей жизни, а о какой-то мелочи. Пришла в кабинет, официальная, с этим её привычным «Демьян Олегович». А потом, где-то между поцелуями и смехом, будто между делом, сказала:

– Я согласна к тебе переехать.

И чуть выдержав паузу добавила:

– Я люблю тебя.

Вот что ещё мужику для счастья надо? Простое «люблю» – а я готов был свернуть горы. Серьёзно. В тот момент мне казалось, что у меня выросли крылья, и ничто в этом мире не сможет меня остановить.

С переездом мы не стали затягивать. В пятницу после работы я заехал за ней и её вещами. Ещё накануне я всё подготовил: освободил половину гардеробной, расчистил полки в ванной для всей женской алхимии, без которой они жить не умеют, положил второй комплект полотенец. Хотел, чтобы она вошла и сразу почувствовала – это её дом. Наш дом.

Я даже мысленно прикинул, сколько раз придётся смотаться туда-обратно, пока перевезём всё. Но Алёна снова умудрилась удивить. Неприятно. Вся её жизнь уместилась в один большой чемодан, пару спортивных сумок и несколько коробок.

Я затормозил, недоверчиво посмотрел и спросил:

– Это точно всё? Или ты просто на пару недель вещей взяла?

Она спокойно ответила:

– Да. Это всё.

Я попытался разрядить воздух шуткой:

– Подожди… а как же куча платьев? Туфли по фазе луны? Щипцы для ресниц под каждый праздник? Фен, у которого больше насадок, чем у моего перфоратора?

Она только пожала плечами:

– Мне этого достаточно.

Я коротко кивнул и уложил всё в машину буквально за пару заходов. Мельком оглядел её район – старые дома, облупившиеся фасады, выцветшие стены. Всё вокруг выглядело уставшим и опустевшим.

И в тот момент я подумал о ней. О том, что слишком долго она жила в этом сером, безликом месте, которое не давало ни тепла, ни опоры. А ведь она заслуживает другого. Заслуживает дом, где будет свет, уют и уверенность в завтрашнем дне.

И я точно знал: теперь всё будет иначе. Теперь у неё есть я.

Пока она раскладывала вещи, я готовил ужин. Ничего сложного, ничего вычурного – курица в сливках и рис на гарнир. Простая еда, но я хотел, чтобы она была вкусной, домашней, нашей. В ванной её щётка уже стояла рядом с моей, на полочке аккуратно выстроились шампунь, кондиционер и гель для душа. И никакой таблицы Менделеева из десятка тюбиков и баночек, как я себе представлял. В гардеробной её вещей оказалось так мало, что даже половины освобождённого места она не заняла. Но я уже мысленно прикидывал, как исправить этот недочёт – у любой женщины должно быть больше. И я был не против этого «больше», наоборот.

Я сосредоточился на соусе, а потом услышал тихие шаги. Повернулся – и едва не выронил лопатку. В кухню вошла Алёна: футболка, шорты… и пушистые сапожки с длинными ушами зайца.

Я не выдержал, хмыкнул:

– Алёна… это что? – кивнул на ушастое безобразие

Она посмотрела на меня абсолютно серьёзно, будто мы обсуждали рабочий протокол:

– Это тепло и мягко.

– У нас, если что, тёплые полы. Везде, – парировал я. – Гордость инженерной мысли. Немцы плачут, японцы завидуют. А ты – в тапках с зайцем.

Она пожала плечами, как будто эта реакция была у неё заготовлена на все случаи жизни. Спокойная, невозмутимая – и от этого ещё более очаровательная.

Остаток вечера прошёл удивительно тихо, почти по-семейному. Мы поужинали, вместе прибрали кухню, а потом устроились в гостиной и решили включить какую-то комедию. Но это было что угодно, только не комедия: шутки ниже плинтуса, сюжет дырявый, актёры будто собрались по объявлению «ищем любителей халявного кофе». Минут через двадцать этого «шедевра» я уже собирался выключить телевизор, потому что Алёна начала клевать носом прямо на диване, при этом упрямо морщась, словно пыталась досмотреть хотя бы до первой удачной сцены.

– Ну вот, – пробормотал я, сдвигая брови. – Тебе, видимо, настолько весело, что ты решила поспать.

Она что-то невнятно буркнула в ответ и снова уткнулась щекой в подушку. Решение было принято мгновенно – отправляться спать. Я заскочил в душ, на всё про всё ушло минут пять, ну может семь. Не торопился: думал, что она просто полежит и дождётся. Всё-таки первый вечер в новой квартире – символично.

Но в спальне меня встретила тишина. Такая густая, вязкая, как в библиотеке под утро. Алёна уже мирно спала, закутавшись в одеяло по самую шею, словно её кто-то успел подморозить. На лице – покой и что-то почти детское, доверчивое. Вот это у неё талант – вырубаться здесь и сейчас. Без лишних слов, без ритуалов, просто: бац – и нет человека.

Я остановился у кровати, смотрел на неё пару секунд, почти ревнуя ко сну. Хотелось взять и разбудить, только чтобы услышать ещё хоть пару её слов, поймать взгляд. Но потом я тихо выдохнул, забрался под одеяло рядом, осторожно обнял за плечи. Не так, чтобы потревожить, а лишь чтобы чувствовать её тепло.

И именно в этот момент понял простую вещь: мне не нужно ничего громкого, никаких заранее придуманных сценариев. Всё, что я когда-либо искал, сейчас спало рядом со мной, дышало ровно, утыкалось носом в подушку и грело меня сильнее любого одеяла.

Первое рабочее пробуждение оказалось на редкость тяжёлым. В выходные Алёна встала сама – отсыпалась, была бодрая и почти лёгкая на подъём. Но в будний день её организм категорически отказался вставать по первому зову. Я же, как обычно, поднялся рано: чай заварен, кофемашина уже наполнила кухню ароматом, на плите булькала каша – полноценный завтрак готовился.

А вот миссия «разбуди Златогорову» превратилась в настоящий квест. Сначала я пробовал по-хорошему: тихо позвал, осторожно коснулся плеча. В ответ – ворчание и попытка закопаться под подушки, словно под броню. Попытка номер два – приподнять одеяло, пошутить. В ответ – ещё громче «м-м-м» и полный игнор.

Пришлось прибегнуть к тяжёлой артиллерии: пригрозил, что увезу её прямо так – неумытую, не расчёсанную и в тапках с зайцами. Бессовестный шантаж, но другого выхода не было. Сработало. Алёна фыркнула, буркнула что-то невнятное и нехотя поплелась в ванную.

На кухне состоялся второй раунд.

– Я столько не съем, – упрямо заявила она, глядя на тарелку каши, как будто там лежал не завтрак, а строительный раствор.

– Там всего пара ложек, – спокойно возразил я. – Давай так: ложку в руку и – за себя, за меня, можешь даже за Артёма. Пока я одеваюсь, ты ищешь дно у тарелки.

И, не дожидаясь возражений, ушёл в спальню.

Когда вернулся минут через десять, тарелка была пустая. Я только выдохнул тихо, почти с облегчением. Ну хоть до обеда буду уверен, что она не рухнет в голодный обморок где-нибудь между приёмным и операционной.

Выехали мы вовремя, и я уже отметил про себя маленькую победу. Но за квартал до больницы Алёна вдруг сказала:

– Дёма, останови тут. Я выйду.

– Что? Зачем? – удивился я.

– Не хочу, чтобы нас видели вместе.

Я замолчал, пару секунд смотрел на неё, потом кивнул. Разумно. Но всё же не удержался:

– Алён… ты понимаешь, что рано или поздно придётся?

Она кивнула в ответ, голос её был мягкий, почти виноватый:

– Понимаю. Но, пожалуйста… не сейчас.

Она вышла и быстро зашагала к больнице, а я остался сидеть в машине, следя за её фигурой. И подумал только одно: «Ну что ж… подождём».

Глава 11 от лица алены

Просыпаться рядом с кем-то – само по себе ощущение странное. Я ведь привыкла к тишине, к одиночеству, к утрам, где максимум звуков – это будильник и шум чайника. А тут рядом дыхание другого человека, тепло, от которого уже не сбежишь под одеяло, и ощущение плеча, на которое можно опереться. Даже не нужно – можно. Это «можно» было новым и пугало едва ли не сильнее всего.

А ещё пугало то, как он относился ко мне. Каждое утро – свежий чай, завтрак, будто это самое естественное в мире. Я привыкла рассчитывать только на себя: сама позаботилась, сама сделала, сама выжила. А тут вдруг человек, который заботится обо мне без просьб, без условий. И я не знала, как с этим жить. Принять сразу оказалось трудно. Внутри сидел страх, липкий и настойчивый: а вдруг он наиграется? А вдруг однажды поймёт, что всё это слишком тяжело? Что у меня за спиной слишком много боли, слишком много тёмных страниц, и найдёт кого-то легче. Попроще. Без багажа, который никогда не сдаётся в багажное отделение и не исчезает даже со временем.

Но день за днём он доказывал обратное. Не словами – делами. Ни разу не дал усомниться. И каждый такой день был маленьким шагом к тому, чтобы я перестала ждать предательства там, где его не было.

Дома он был другим. Совсем другим. Не заведующий, не грозный хирург, не человек, от которого подчинённые вздрагивают на планёрках. Там, в больнице, он строгий, резкий, иногда даже пугающий. Он держит отделение в ежовых рукавицах, не позволяя расслабляться никому, включая себя. Но стоит ему переступить порог квартиры – и всё меняется. Там он превращался в большого, почти домашнего медведя. Мягкого, тёплого, такого, к которому хочется прижаться и не отпускать.

И, может быть, именно это пугало сильнее всего: видеть его таким и понимать, что он – мой.

И показать всем, что он мой, я была не готова. Я вообще не была готова всё это выносить напоказ. Я только-только перестала быть поводом для шёпотов за спиной, только недавно моё имя перестало звучать в пересудах, и вдруг… если бы мы с Демьяном объявили о себе, мы подкинули бы в костёр сплетен целый самосвал дров. И в одночасье фокус сместился бы: уже не на мою работу, не на операции и дежурства, а на то, «как она пробилась» и «через чью постель». Людям ведь так проще.

Правда заключалась в том, что до самой постели мы ещё не дошли. Да, мы обнимались, целовались, Демьян позволял себе чуть больше, чем раньше, иногда его руки задерживались дольше, чем следовало бы, но не более того. Он не торопил и не давил, не требовал и не намекал. Хотя я видела – в его взгляде, в том, как он иногда сжимал зубы, отводя глаза, – ему хотелось. Но он сдерживал себя. Ради меня.

И это, наверное, поражало сильнее всего. Мужчина, который мог взять силой, криком, авторитетом, привычный добиваться всего прямо и быстро, рядом со мной становился другим: терпеливым, осторожным, почти бережным до абсурда. Будто понимал – стоит поторопить, и я тут же отступлю, спрячусь обратно в свою скорлупу.

Но морально я всё равно готовилась. Я тысячу раз повторяла себе: это Демьян, он не сделает мне больно, не пойдёт против моей воли, с ним я в безопасности. И разум действительно победил сомнения. Оставалось только одно – подстраховаться. Не хотелось неожиданностей, которые могли бы изменить всё в один миг.

Поэтому, поймав момент между пациентами, я записалась к Анне Викторовне. Моему гинекологу, врачу, которому я доверяла безоговорочно. Она никогда не осуждала, не позволяла себе ни грубого слова, ни снисходительного взгляда. С ней было легко говорить даже о том, что в принципе не хочется обсуждать.

А Демьяну я, конечно, ничего не сказала. Всё-таки для меня это оставалось чисто женскими делами, своей территорией. Да, он врач, он в сто раз больше меня знает про человеческое тело, но при всём этом – он мужчина. А значит, есть вещи, которые должны оставаться только между мной и врачом.

Именно с такими мыслями я сидела перед кабинетом и ждала своей очереди. Стены были привычно светлые, пахло хлоркой и чем-то аптечным. Я старалась не смотреть на часы, но всё равно ловила каждый удар секундной стрелки. Ровно в тринадцать загорелась зелёная лампочка, и я вошла.

Анна Викторовна, как всегда, сидела за столом, склонившись над бумагами. Подняла глаза, улыбнулась чуть устало, но тепло:

– Проходи, Алёна. Садись. Ну, рассказывай, что у тебя?

Я устроилась на стуле и почувствовала, как уши предательски вспыхнули.

– Понимаете… у меня отношения с мужчиной. Всё развивается. И я хотела бы подобрать контрацепцию. Чтобы… ну, чтобы без неожиданностей.

Она кивнула одобрительно:

– Очень разумно. Ты правильно сделала, что пришла. Давай сначала уточним детали, а потом посмотрим, и уже решим, что лучше всего подойдёт. Согласна?

– Да, конечно.

– Последние месячные?

– Двадцать Пятое сентября, пять дней. Цикл двадцать девять–тридцать один день.

– Боли? Нерегулярность? Что-то необычное?

– Нет. Всё как обычно, – ответила я, стараясь говорить спокойно.

– Хорошо. Тогда на кресло, – мягко сказала она, вставая.

Я переоделась и заняла место. Осмотры я никогда не любила, даже у самых деликатных врачей. Но у Анны Викторовны всё всегда проходило спокойно: её движения были уверенными, без лишней спешки, и от этого неловкость уходила быстрее.

– Расслабься, – тихо напомнила она. – Всё в порядке, никаких воспалений не вижу. Шейка чистая, слизистая спокойная. Сейчас возьмём мазок для анализа, стандартная процедура, ничего необычного.

Я кивнула, крепче вцепившись пальцами в край кресла. Всё заняло минуты три.

– Молодец, – сказала она, снимая перчатки. – Одевайся и садись, обсудим варианты.

Вернувшись на стул, я нервно поправила рукав. Она снова разложила бумаги и заговорила уже своим деловым голосом:

– Смотри. Вариант первый – презервативы. Самый доступный метод, но, как ты понимаешь, всё зависит от мужчины. К тому же осечки бывают, и надёжность оставляет желать лучшего.

Я кивнула, внутренне отметив, что этот вариант сразу можно вычеркнуть.

– Второй вариант – таблетки. Приём каждый день в одно и то же время. Схема простая, но очень надёжная, если дисциплина позволяет.

– С этим проблем не будет, – сказала я тихо.

– Тогда это хороший вариант. Ну и третий – спираль. Но у нерожавших я её ставлю редко. Во-первых, может быть болезненно, во-вторых, не всегда показано.

Я задумалась, но решение пришло быстро.

– Давайте таблетки.

Анна Викторовна кивнула и начала писать рецепт.

– Хорошо. Я дам тебе список препаратов, выберем тот, что оптимален по составу. Начнёшь приём с первого дня цикла. Обязательно отмечай всё: настроение, самочувствие, вес. Если появится дискомфорт – приходи, будем корректировать.

Я взяла листок, аккуратно сложила его. Но она задержала на мне взгляд и вдруг добавила мягче, почти по-человечески:

– Алёна… Я помню, что было два года назад. И именно поэтому скажу так: не живи прошлым. Настоящий мужчина не сделает тебе больно. Ни телу, ни душе.

Слова ударили куда-то в самую глубину. Я хотела ответить, но только кивнула.

Когда я вышла в коридор, в руках у меня была бумага с назначением. Но внутри – ощущение, что у меня появился не просто рецепт, а контроль. Что я сама выбираю, что и когда будет происходить. И впервые за долгое время я сделала шаг не из страха, а ради будущего.

Остаток дня прошёл размеренно. После приёма у Анны Викторовны я зашла в аптеку, выкупила таблетки. Всё совпало идеально: со дня на день должны были начаться месячные, и значит, я смогу начать курс без лишних отсчётов. Маленькая галочка в моём внутреннем списке – «готова».