Неотложная любовь

Стася Тейн

Неотложная любовь

Глава 1

От лица Алёны

Часы на стене показывали 5:45 утра.

Снова – двадцать минут до будильника, как будто внутри меня жил некий тревожный механизм, не подвластный обычной логике сна и бодрствования, заставляющий просыпаться заранее – не от звука, не от света, а от чего-то невидимого, поднимающегося изнутри вместе с сердцебиением.

За окном уже маячил робкий рассвет, едва различимый в сероватой пелене – небо ещё не решилось окончательно проснуться, но тонкий свет уже нащупывал путь сквозь щель между шторами, медленно растекаясь по подоконнику и касаясь лица прохладным дыханием нового дня. Ветер лениво колыхал ещё зелёные, не тронутые осенью кроны деревьев, и в этой мягкой, чуть затаённой тишине казалось, будто весь город на мгновение затаил дыхание вместе со мной.

Я лежала, не двигаясь, вглядываясь в идеально белый потолок, словно ища там опору, а может, ответ, и пыталась собрать мысли, разрозненные, как книги после бури – собрать в единый, хоть сколько-нибудь логичный ряд, чтобы понять, как прожить этот день без страха. Меня зовут Алёна Златогорова. Мне двадцать пять. И сегодня начинается то, к чему я шла много лет, шаг за шагом, иногда на ощупь, иногда через боль и отчаяние. Сегодня – мой первый рабочий день в качестве врача-хирурга отделения неотложной помощи клинической больницы № 17.

Отделения, которое по праву считается самым тяжёлым в городе, того самого, о котором говорили вполголоса, как о линии огня, сравнивая с фронтом не из пафоса, а потому что и правда – именно туда везли самых тяжёлых, самых безнадёжных, самых обескровленных и изломанных, и именно там, за дверьми с выцветшей надписью «неотложка», разыгрывались настоящие битвы за человеческие жизни. Когда где-то происходила трагедия, когда срывались масштабные аварии, пожары, взрывы – именно семнадцатая клиника неизменно оказывалась в самом эпицентре событий, а её хирурги первыми встречали тех, кто уже стоял на грани.

Наверное, любой здравомыслящий человек задал бы мне сейчас вполне резонный вопрос: зачем молодой девушке добровольно идти работать туда, где, как говорят, не выживают даже самые крепкие? Почему именно это отделение, где круглосуточная боль, хронический недосып, напряжение, страх за пациента, который вдруг начал умирать прямо на столе, и полное отсутствие роскоши ошибаться? Ответ, как ни странно, вовсе не героический – он простой, даже банальный: потому что мне не оставили другого выхода, потому что мою судьбу уже кто-то решил за меня, вычертив маршрут так, что все дороги, кроме одной, оказались тупиковыми.

Это была месть. Холодная, изощрённая, тщательно спланированная – не вспышка, не эмоция, а осознанное уничтожение чужого будущего. Он – мой бывший однокурсник, тот самый «золотой мальчик», сын человека с нужной фамилией и возможностями, – давно пытался приблизиться ко мне, настойчиво, вежливо, с ухмылкой, которая никогда не нравилась мне, и с обещаниями, которых я не просила. Когда понял, что его чувства безответны, превратился в человека, которому ничего не стоило ломать – мебель, двери, жизни. Он и его отец сделали всё, чтобы не осталось ни одной больницы, куда бы я могла устроиться после ординатуры – все заявления возвращались с отказами, сухими, формальными, но удивительно единогласными. «Нет вакансий», «укомплектован штат», «благодарим, но…» – словно кто-то заранее разослал мою фамилию по спискам нежелательных персон.

Я не сдавалась. Сначала. Потом – училась терпеть. А затем начала терять веру. Чувство, что я – лишняя, ненужная, случайная, стало ползти по внутренним стенкам изнутри, заполняя каждый угол. Казалось, я стою на краю своей профессии и вот-вот вывалюсь в никуда.

И тогда меня спас мой наставник – Константин Викторович.

Человек, благодаря которому я стала тем, кем стала. Он не просто учил – он лепил, формировал, точил, как скальпель. Мы оперировали почти без перерывов, жили в операционной, говорили глазами, понимали с полуслова, и я знала: он верит в меня даже тогда, когда я сама начинаю сомневаться. Изначально он планировал оставить меня у себя в отделении, говорил об этом как о чём-то само собой разумеющемся, но, когда один за другим стали приходить отказы – он понял, что это уже не совпадения, а целенаправленное давление.

Он не стал спрашивать, не стал искать виноватых – он просто взял меня за руку, отвёл к главному врачу клинической больницы № 17 и вошёл в его кабинет. Они разговаривали долго, за закрытой дверью, а я тем временем сидела в коридоре, глядя в пол и не смея даже надеяться, потому что надежда стала слишком хрупкой. В какой-то момент дверь распахнулась, они вышли вдвоём, и главный врач – высокий, с прямой спиной, с таким взглядом, в котором сразу понимаешь, почему здесь порядок, – просто посмотрел на меня и сказал:

– Принята. С понедельника – заступаете.

Никаких дополнительных слов. Никакой протянутой руки. Просто факт.

Я стояла в коридоре. И почувствовала, как что-то медленно возвращается в меня. Как первое дыхание после наркоза.

И пусть эта маленькая битва – за то, чтобы остаться в системе, не раствориться в череде отказов, не быть вычеркнутой – и оказалась выиграна, я отчётливо понимала: дальше меня ждёт война куда более сложная, тяжёлая, идущая не вовне, а внутри – война за право остаться, удержаться, выжить в этом отделении, доказать себе и другим, что я имею право быть здесь. Отныне каждый шаг, каждое дежурство, каждое решение – испытание, где ошибки не прощаются. Никем. Ни системой. Ни пациентами. Ни самими врачами.

Но разве когда-либо было по-другому?

Каждый мой этап – с самого детства – был борьбой. Борьбой за место в жизни, за то, чтобы быть услышанной, замеченной, чтобы просто остаться живой, не исчезнуть, не раствориться в равнодушии окружающего мира. Всё началось тогда, в ту самую зиму, когда мне было двенадцать, и всё, что я знала о тепле, доме и безопасности, исчезло в одну снежную, тёмную ночь.

Я помню дорогу – она была скользкой, коварной, будто сама смерть притаилась в снежной каше под колёсами. Помню, как нас закрутило, как огни встречной машины на мгновение ослепили. Резкий хруст, пахнувший гарью и холодом… А потом – тишина. Плотная, гулкая. Я очнулась в больничной палате, окружённая звуками капельниц, мерцанием приборов, чужими голосами. Тогда я ещё не знала, что всё изменилось. Что мой мир рухнул.

Врачи говорили осторожно, почти шёпотом, глядя в глаза, полные пустоты. Говорили, что я выжила по счастливой случайности, будто кто-то там, наверху, дал мне второй шанс. Только я не чувствовала этого шанса. Потому что вместе с новостью о собственном спасении пришла другая, гораздо страшнее: моих родителей больше нет. Мама и папа погибли на месте, мгновенно. Без боли. Без шанса.

После больницы был распределитель – мрачное, казённое здание с облупленными стенами и бесконечными очередями, где твоя судьба решалась за считанные минуты и сводилась к одной строчке в журнале. Потом – детский дом. Учреждение, где всё пахло кипячёной одеждой и дешёвым мылом, где у каждого ребёнка был шкафчик с номером, где ты становился частью системы, в которой ни у кого не было времени на твои слёзы или воспоминания.

Родственники у нас, конечно, были. Они и сейчас есть. Но тогда никто из них не пришёл. Ни в больницу. Ни в распределитель. Ни в детский дом. Я ждала. Долго. Сидела у окна, надеясь, что вот-вот появится знакомый силуэт. Но никто не приехал.

Вместо них пришёл человек в дорогом пальто, с кожаным портфелем и холодным выражением лица, который назвался адвокатом и сухо сообщил, что моя тётя, мамина младшая сестра, не готова взять на себя ответственность за второго ребёнка, а бабушка сказала прямо: ей я не нужна. Эти слова звучали как приговор, как окончательная точка в истории, где я больше не была чьей-то внучкой или племянницей, где не осталось ни тепла, ни родства, ни надежды.

Но, как выяснилось позже, кое-что им всё же оказалось нужно.

Моё наследство.

Квартира, в которой по утрам пахло маминым кофе и ванильным печеньем, где в шкафу жила моя любимая кукла в синем платье. Машина, на которой мы ездили летом на озеро. Банковские счета, которые родители открывали для моего будущего. Всё это каким-то непостижимым образом оказалось не у меня, не в надёжных руках, а у них – тех самых, кто не пришёл даже в морг. Оформлено, передано, утрачено. Законно.

Так я осталась ни с чем – без дома, без семьи, без вещей, которые связывали меня с прошлым.

Из девочки в розовом пуховике, которую мама крепко обняла в день поездки, я превратилась в сироту из списка, в фамилию на жёлтом листке.

И тогда я стала делать единственное, что у меня действительно получалось лучше всего, – учиться. Знания были для меня и спасением, и оружием, и способом доказать миру, что я чего-то стою, что моё существование имеет смысл. Я поглощала учебники, справочники, художественные книги, всё, что попадало под руку. Просила учителей о дополнительных занятиях, задерживалась после уроков, чтобы разобрать материал ещё раз, задавала вопросы, которые многим казались излишними, но мне были жизненно необходимы.

К четырнадцати годам я уже точно знала, кем хочу стать. Не просто кем-то «важным» или «успешным», а врачом. Я понимала: если я не была нужна своим, значит, я должна стать нужной другим. Пусть хотя бы там. Пусть хотя бы так.

Все эти усилия не оказались напрасными. Школу я закончила с золотой медалью и красным аттестатом. В институте держалась на вершине, сдала все экзамены без троек, вышла с красным дипломом. Ординатуру прошла «на отлично», и каждый раз, получая очередную похвалу или галочку в зачетке, я напоминала себе: всё это не случайность, всё заслужено.

Стрелка часов на стене едва заметно качнулась и переместилась на шесть утра. Время вставать. Сегодня меня попросили приехать чуть раньше, чтобы представить заведующему отделения, в котором я теперь буду работать.

О Демьяне Ярцеве я знала немного. Только слухи, только пересказанное чужими голосами. «Хирург от бога». «Циник». «Строгий руководитель». «Продолжатель врачебной династии». Его имя произносили с уважением, иногда с восхищением, иногда с легким трепетом. Говорили, что он несколько раз читал лекции старшекурсникам, и тогда весь женский курс старался подать себя с лучшей стороны – улыбки, прически, новые платья. Я же в это время была слишком занята: учёба, работа, постоянная гонка между книгами и дежурствами. Мне было некогда ловить чей-то взгляд. Для меня он был просто врачом. Не более.

Я поднялась с кровати, и привычным движением расправила плечи – невысокий рост заставлял всегда держать осанку, чтобы не казаться совсем уж девочкой. Пошла в ванную. Умылась холодной водой – горячую отключили ещё месяц назад и, как всегда, обещали включить «через две недели». Ничего нового. В зеркале на меня смотрело слегка заспанное лицо, без косметики, только крем для кожи и гигиеническая помада – мой максимум. Я никогда не любила привлекать внимание внешностью, не умела и не стремилась. Волосы быстро собрала в пучок, чтобы не мешались, и вернулась на кухню.

Завтрак был скромным – пара бутербродов и кружка крепкого чая. Кофе я не пью, и дело не в экономии или здоровье – просто не нравится. Никогда не нравилось. Чай куда ближе. Его тепло разлилось внутри, возвращая ясность.

Потом привычный ритуал: ещё раз проверить сумку. Пропуск, сменная обувь, блокнот, ручка – всё на месте. Я всегда проверяю дважды, иногда трижды. Одежда на мне была самая простая – джинсы и футболка. Без излишеств. Я привыкла к простоте. Она спасает, не отвлекает, позволяет быть в тени.

В половине седьмого я вышла из дома. Утро встретило меня прохладным воздухом и тишиной, которая бывает только в спальных районах – когда город ещё окончательно не проснулся, но первые звуки жизни уже просачиваются в улицы. До остановки было всего метров сто по узкому тротуару между старыми тополями. Дом, где я жила, относился к старому жилому фонду, со скрипучими подъездами и облупившейся краской на стенах, но мне жаловаться было не на что – эту квартиру выделили как сироте, и, несмотря на убогость обстановки, она оставалась моим единственным настоящим домом. Главное – крыша над головой и тишина за дверью, остальное не имеет значения.

Автобус подошёл почти сразу, будто ждал меня. Салон был наполовину пуст: кто-то досыпал, прижавшись лбом к стеклу, кто-то, едва открыв глаза, уже листал ленту в телефоне. У каждого своя жизнь, своя история, свои заботы. Я сидела, глядя в окно на улицы, постепенно оживавшие под светом утра, и пыталась представить, каким будет мой сегодняшний день.

По пробкам дорога обычно занимала около сорока минут, но сегодня город словно решил подарить мне передышку – движение оказалось редким, и до больницы я добралась быстрее, чем ожидала.

Клиническая больница № 17 встречала меня суетой пробуждения. Те, кто отдежурил ночь, стояли на крылечке и сонно курили, прищурившись от яркого света. Карета скорой помощи как раз подъехала к приёмному отделению, и носилки с больным быстро скатились по пандусу внутрь. Атмосфера уже кипела, и это было лишь начало дня.

Я держала курс к административному корпусу – туда, где меня ждал главный врач. Больница сразу поражала своим видом: не унылая громада серых стен, а скорее что-то вроде санатория. Повсюду свежий ремонт, белые стены, плитка на полу, аккуратные указатели. Совсем не то, к чему я привыкла, работая санитаркой в другой больнице, где на потолках проступала плесень, где каталки держались на честном слове, а доски пола скрипели и местами проваливались. Здесь всё выглядело по-другому – чисто, ухоженно, почти слишком правильно.

Приёмная главврача встретила меня тишиной. Секретарь ещё не пришла, в приёмной было пусто. Дверь в кабинет была приоткрыта, и я уже собиралась постучать, когда оттуда выглянул Олег Андреевич.

– Доброе утро, Алёна Александровна, – голос его звучал твёрдо и одновременно приветливо. – Проходите. Я сейчас возьму бумаги и отведу вас в отделение.

– Здравствуйте, Олег Андреевич, – я вошла и сдержанно улыбнулась. – Да, конечно.

Главный врач некоторое время просматривал папку на столе, потом повернулся ко мне:

– Ну как у вас настрой? Боевой? – уголок его губ чуть дрогнул. – Вы, главное, не тушуйтесь. Демьян Олегович, конечно, с характером, но всё только по делу.

Я спокойно кивнула:

– Да я и не боюсь.

Он прищурился, будто оценивая мою уверенность, и коротко сказал:

– Вот и отлично. Пойдёмте.

Мы спустились на первый этаж, прошли через переход, где большие окна пропускали в коридор свет утреннего солнца, сделали несколько поворотов, и вскоре остановились перед дверью. На табличке аккуратными буквами было выведено:

«Заведующий отделением неотложной помощи. Ярцев Демьян Олегович».

Я невольно задержала дыхание. Всё, что было до этого момента, казалось подготовкой. А сейчас начиналась настоящая игра.

Олег Андреевич распахнул дверь без стука, как человек, для которого в этих стенах не существовало формальностей.

– Демьян, ещё раз привет. – Он сказал это ровно, но с ноткой близости. – Как и обещал, вот твой новый врач. Златогорова Алёна Александровна.

Он стоял спиной к окну, и утренний свет, пробивавшийся сзади, очертил его высокую фигуру резким сияющим контуром, оставив лицо в тени. Я вошла – и он медленно поднял голову . В одной руке чашка с кофе, от которой поднимался терпкий, тёплый аромат, в другой – телефон, экран холодно мерцал, подчеркивая его сосредоточенное лицо.

Тёмные волосы чуть взъерошены, будто он задумчиво провёл по ним рукой, не заметив этого. Лицо резкое, будто выточенное из камня, сильная линия челюсти, прямой нос, брови, сведённые в едва уловимую складку. Но это не усталость и не гнев – скорее раздражение от того, что его выдернули из привычного течения мыслей.

А потом я встретила его взгляд. Глаза – тёмные, почти чёрные, внимательные до неприятного. В них не было ни приветливости, ни снисходительного интереса, только холодная, отточенная профессиональная оценка. Секунда – и мне показалось, что он уже знает обо мне больше, чем я сама: как стою, как держу подбородок, насколько уверена в себе и где именно нахожусь на шкале «сломается – не сломается».

И ещё в его облике было что-то от человека, который слишком рано привык к ответственности и слишком часто сталкивался со смертью. Я невольно отметила тонкие следы от перчаток на запястьях – не украшения, не часы, не браслеты, а именно следы. Такие остаются, если много и долго работать руками, если жить в операционной больше, чем дома.

Не кабинетный. – первая мысль.

Не тот, кто встречает новичков с улыбкой. – вторая.

И, пожалуй, третья: он из тех людей, к которым или тянет, или хочется держаться подальше. Середины не существует.

Глава 2

От лица Демьяна Ярцева

Отпуск закончился. Я бы даже сказал – слишком быстро закончился. Только начал по-человечески спать, только перестал вздрагивать от звонков телефона и перестал путать дни недели – как снова пора возвращаться в родные пенаты. Из аэропорта домой, забросить чемодан, и сразу же – в отделение. С корабля на бал, так сказать.

И чтобы вы не подумали, чего лишнего: работу свою я люблю. Но и отдыхать я тоже люблю. Даже очень. Это только в мыльных операх врачи ночуют на работе, питаются святым духом и ходят с видом вечных мучеников. В жизни всё куда проще: мы любим есть, спать, отдыхать, а если выпадает шанс – и лениться. Правда, лениться нам удаётся редко, но, как говорится, и на том спасибо.

Отделение встретило меня как всегда: привычной беготнёй от приёмного до операционных, соплями, слезами и прочими радостями человеческого организма. И, разумеется, горой бумаг на моём столе. Такого завала я не видел даже в первый год заведования. Карты, акты, отчёты – всё в кучу, аккуратно сваленное ровно за те две недели, что меня не было. Спасибо, дорогие коллеги, очень тронут. В самое сердечко, так сказать.

Рабочий день плавно перетёк в рабочие сутки. А ночь – это особое время. Настоящая грань между добром и злом, между глупостью и чудом спасения, между жизнью и смертью. Всё начинается обычно безобидно.

Например, с бабушки-божьего одуванчика. Решила она, что давление 140 на 100 – это уже первый предвестник конца. Как положено сознательной гражданке, вызвала скорую. Те приехали, посмотрели, вздохнули, сказали, что умирать ей пока рано, и уехали. Но бабушка на этом не остановилась. Она пришла к нам сама.

Я выслушал её монолог о том, что все врачи на скорой – паскудники и бездушные лодыри, заверил, что умирать ей действительно преждевременно, уколол витаминку в мягкое место и благословил отправляться домой. На прощание она перекрестила меня с таким усердием, что я аж смутился. Если в ближайшее время не простыну, придётся черкануть ей смс с благодарностью за духовную защиту.

Следующим номером в нашей ночной программе был мужчина, который решил вспомнить молодость и попрыгать по крышам гаражей. Но фокус не удался – факир оказался пьян. Итог закономерен: перелом голени, сотрясение мозга и весьма философское настроение в придачу.

Потом наступило относительное затишье, но ненадолго. Уже под утро привезли классический аппендицит. Без этого у нас ни одна ночь не проходит. В общем, душевненько. Всё как обычно. Всё по-нашему.

К семи утра я чудом добрался до своего кабинета. В голове была одна единственная мечта – налить себе кофе и хотя бы полчаса честно прикинуться кактусом на подоконнике: колючим, молчаливым и неподвижным. Но, как обычно, жизнь распорядилась иначе. Точнее – мой отец.

Главврач. Источник локальных землетрясений и инициатор глобальных катастроф уровня «с понедельника всё будет по-другому». Человек, который врывается в кабинет без стука и швыряет в тебя информационные гранаты без объявления войны.

– Демьян, привет. У тебя сегодня выходит новый врач.

Я поднял голову и уставился на него.

– Класс. – Я даже не попытался скрыть сарказм. – А почему я об этом узнаю только сейчас?

– Ну, может быть, потому что ты две недели был вне зоны сети? – совершенно спокойно ответил отец, перебирая какие-то бумаги у меня на столе, как у себя дома. – Или потому, что у тебя дыра в расписании? Девочка хорошая, руки растут откуда надо. Ещё спасибо скажешь.

– Уже говорю. Внутри. Исключительно матом. – Я откинулся на спинку кресла и прищурился. – Девочка? Ей что, шестнадцать? Теперь у нас дети будут работать?

– Не шестнадцать, а двадцать пять, – хмыкнул отец. – И как думаешь, если ей двадцать пять, её теперь «бабой» называть?

– Можно было вообще никого не звать, – буркнул я. – Что ещё я должен знать? Она блогер? Веган? Феминистка? Или очередное протеже чьих-то влиятельных родственников?

– Нет. Просто хирург. После ординатуры. – Он посмотрел на меня спокойно, с той самой железобетонной уверенностью, от которой я всегда бесился. – Молодая, толковая.

– Дважды класс. – Я постучал пальцами по столу. – Детского сада мне ещё не хватало.

Отец сложил бумаги в стопку и, прежде чем выйти, сказал:

– Не извергай пламя. Выпей кофе, успокойся. Скоро приведу. И, Демьян… – он задержался у двери и посмотрел на меня так, что я понял: спорить бесполезно. – Не пытайся от неё избавиться. Я на полном серьёзе.

И ушёл.

А я остался сидеть в тишине и чувствовать, как во мне поднимается раздражение. Новый врач. После ординатуры. Не мной отобранный. Даже зарычать захотелось. Я встал, подошёл к кофемашине и стал насыпать зёрна, стараясь не думать о том, что этот день только начинается.

Ещё и девушка.

Ну замечательно.

Сейчас начнёт разводить тут сопли, слёзы и разговоры «а вдруг я не справлюсь».

Мало мне головной боли – получи ещё одну.

Ровно через полчаса, когда я запивал своё раздражение второй чашкой кофе и в который раз убеждал себя, что кофеин – лучшее лекарство от дурных новостей, дверь в кабинет снова открылась. На пороге появился отец. А за его спиной – она.

…да вы издеваетесь.

Это что – хирург?

Она выглядела так, будто через полчаса сбежит отсюда с криками «помогите, спасите». Слишком маленькая, слишком хрупкая, слишком… девочка. Врач-хирург, говорите? Да она весит меньше, чем мои инструменты в операционной сумке. Худощавая, хрупкая, даже слишком. На фоне моего отделения – как фарфоровая чашка среди эмалированных кастрюль.

– Демьян, ещё раз привет, – сказал отец бодро, будто мы с ним не виделись вечность. – Вот твой новый врач. Златогорова Алёна Александровна.

Я скользнул по ней взглядом. Волосы тёмные, убраны в пучок. Лицо чистое, без косметики. Даже удивительно. Маникюра тоже нет – ногти коротко острижены. Рабочий вариант. Знаешь, редко встретишь, чтобы девушка не пыталась хотя бы слегка произвести впечатление, а тут всё нарочито просто. Или искренне просто. Не поймёшь. И всё равно – слишком лёгкая, будто её могло ветром унести.

Хотя глаза… глаза зацепили. Карие, внимательные, цепкие. Не мольба, не испуг, а скорее готовность выдержать испытание. И упрямство. Такое, что на секунду я поймал себя на том, что смотрю дольше, чем планировал. Отлично, Ярцев, ещё влюбись в новенькую. Очень профессионально.

– Ну, вы знакомьтесь, а я пошёл, – сказал отец, и, конечно же, не забыл напоследок добавить: – И, Демьян, помни о нашем разговоре.

Да-да. Не пытаться от неё избавиться. Спасибо, папа. Как будто я каждое утро думаю, кого бы из персонала выгнать для разнообразия.

– Присаживайтесь, Алёна Александровна, – сказал я вслух, указав на стул напротив.

Она села, и, что удивительно, без суеты, не отводя глаз. Сидит прямо, спокойно. В голову звучал голос отца «девочка», а в её позе – ни грамма девочки. Я сцепил пальцы и начал.

– Значит так. Здесь всё делаем быстро. Думать нужно ещё быстрее. Времени на раскачку не будет. Здесь будет всё: пот, кровь, слёзы и прочие жидкости, которые способен произвести человеческий организм. Родственники будут умолять и проклинать нас одновременно, пока мы будем вытаскивать их главу семейства, который последние пятьдесят лет ел одни пельмени с ведром майонеза и курил «Беломор».

Я сделал паузу, позволив словам осесть.

– И ещё. Мне не жалуйтесь. У меня на жалобы аллергия, я начинаю задыхаться. Всё ясно?

– Предельно, – ответила она спокойно, даже не моргнув.

И вот это меня действительно удивило. Ни дрожи в голосе, ни попытки оправдаться. Смотрит прямо и твёрдо. Интересно… неужели эта хрупкая девчонка реально не из пугливых?

Я усмехнулся, чуть качнув головой:

– Ну что ж, посмотрим. Сегодня работаешь со мной в связке. Пойдём, представлю тебя коллективу.