Кровавая птичка. Том 1.

Однако Энн не верила в это. Она знала, она чувствовала, что всё было не так, как кажется с первого взгляда. Время всё шло, а она всё чаще задавалась вопросом, какого ещё чуда она ждёт от мира, который отобрал у неё всё?

И в одну холодную зимнюю ночь, когда она вновь задумалась о том, что её предположения не верны и она явно сходит с ума, в дверь дома Энн кто-то очень настойчиво постучал. Этот кто-то буквально барабанил по железной перегородке кулаками каждые несколько секунд, он стучал трижды, ждал и спустя пару секунд стучал снова, однако это не напугало её. Женщина ничего не боялась, ведь самое страшное с ней уже произошло. Она посмотрела в глазок и замерла.

Шепли застыла, будто окаменелая статуя, по всему телу от макушки до пят пробежался рой мурашек, за которыми последовала невероятная дрожь. Энн медленно отперла замок и, когда она открыла дверь, из её глаз в ту же секунду потекли горькие слезы, будто разъедающие глазные яблоки.

Перед ней в растянутой бежевой футболке, больших и грязных штанах, в страшной старой куртке, от которой, казалось, остались одни лохмотья, стояла Эрнеста.

Её смысл жизни.

Женщина трясущимися руками дотянулась до её лица и, коснувшись щеки, поняла, что это и есть настоящая Эрнеста: не галлюцинация, не ведение, не сон – живая! Она крепко вцепилась в дорогую племянницу, не боясь задушить в собственных объятиях и всё ещё не веря в то, что такое чудо вообще возможно.

Но чудо всего лишь чудо. Ибо только когда женщина отстранилась от неё, дабы взглянуть на миловидное и такое родное личико, она не увидела там ничего…

Ничего, что видела раньше. Эрнеста была совершенно пуста. На её лице не промелькнула ни одна эмоция, но глаза были на мокром месте от осознания, что она наконец-таки добралась до неё, наконец нашла последнего родного человека.

С того дня Энн поняла, что всё уже не будет как раньше. Эрнеста была не той жизнерадостной, застенчивой малышкой, нет…

Эрнеста, стоящая перед ней, была хладнокровной, бесчувственной и упёртой девушкой, которая собственные кости на кон поставила, дабы отомстить обидчикам. Сама девочка не вдавалась в подробности собственной пропажи.

Женщина спрашивала много раз, но каждый раз видела, как с ужасом в глазах она злостно отказывалась ей рассказывать что-либо. Она знала совсем немножко, и то даже это девочка смогла поведать ей только спустя годы после своего возвращения. Несмотря на всё, она поклялась, поклялась никогда больше не оставлять её одну, заботиться и оберегать так, как только сможет.

Но сама Эрнеста себя не берегла, совершенно нет. Она не опасалась ничего вокруг, и в ней Энн видела те отчаяние и бесстрашие, которые когда-то сжирали и её после потери любимых. Но возвращение Эрнесты остановило это отчаяние, прекратило эту боль, взамен подарив новую, тревожную, которую она испытывала каждый раз, когда племянница ввязывалась в опасные дела.

Но противостоять ей она не смогла. Это невозможно: остановить поезд, несущийся на всех парах. Это было равносильно идее переубедить Эрнесту…

Поэтому она помогала ей и обезопасила, как только могла. Она видела, что с годами племянница становилась другой: она казалась более жестокой, бессердечной, но более открытой перед ней и чаще стала уделять время родственнице, как только узнала о том, что у тётушки рак.

Этот недуг сблизил их.

Параллельно с расследованием Эрнеста успевает заочно учиться в университете изобразительных искусств, старается успевать за программой и сдавать работы вовремя. Девушка поступила туда, чтобы создавать видимость обычного подростка.

Она, можно сказать, пошла по стопам отца и, конечно же, матери, которая была известной художницей. Только вот мрачные, угловатые серые картинки Эрнесты – не ровня материнским восхитительным и ярким полотнам, целиком и полностью состоящим из завуалированного смысла, который не все поймут, но каждый почувствует.

Эрнеста с самого детства была весьма творчески развитым ребёнком. Она любила рисовать, играть на пианино – этому её научила тётушка, – обожала читать или смотреть на то, как люди играют в театре.

Она была самонадеянной и самостоятельной девушкой, чем каждый раз поражала своих родителей, как и своей застенчивостью.

Всякий раз, когда на улице её мама или папа пересекались со знакомыми, Эрнеста пряталась за родителей, боясь показываться чужому человеку. Ведь, как она поняла из разговоров отца и матери, которые несколько раз успешно подслушивала, чужие люди очень плохие и могут навредить их семье, а маленькая Эрни этого очень боялась.

Ещё больше на её необщительность влияла её скромность, из-за которой иногда она говорила настолько тихо, что нужно было поднапрячься, чтобы услышать. Она даже не смогла пойти в школу, когда пришло время. Точнее, она пошла туда и вернулась вся в слезах.

Родители подождали неделю в надежде, что дочь адаптируется и ей понравится школа, но этого не случилось, потому было принято решение о домашнем обучении. И, завидев горящие заинтересованные глаза Эрнесты, родители поняли, что это ей больше по душе. К слову, училась она на «отлично» и была заинтересована абсолютно в каждом предмете.

И всё вышеперечисленное никогда не делало её несчастной. Напротив, маленькая Эрнеста считала, что она самый счастливый человек в мире.

Особенно в выходные, когда родители разрешали ей вместе с ними посмотреть фильм перед сном. Девочка молниеносно после ужина переодевалась в пижаму и бежала в спальню родителей, чтобы занять самое удобное место посередине кровати между отцом и мамой. Правда, так Эрнеста ни разу не досмотрела фильм больше, чем до половины. Она попросту засыпала в тёплых объятиях мамы, от поглаживаний тёплой и большой ладони отца по её макушке.

Родители подарили ей самое счастливое детство, какое только могли. Они невероятно старались ради неё.

Девушка плюхается на кровать, словно безвольная кукла, не снимая ни одежды, ни обуви, хотя стоило бы. Сегодня был ужасный день… В основном, из-за некоторых идиотов, которые появляются в её жизни так же неожиданно, как и пролетающий голубь, вечно гадящий на ничего не подозревающих прохожих, дабы испортить им день.

Этот детектив явился без приглашения или веской на то причины и сразу же начал доставлять проблемы.

Эрнеста хочет, чтобы парень держался от неё подальше на десять или лучше двадцать пушечных выстрелов, пока она не психанула и не повесила его на каком-нибудь цветущем дереве в парке, вокруг которого кружили бы детки в ночь на Хэллоуин. Его труп был бы неплохой декорацией.

Сколько Эрнеста себя помнит, она всегда увлекалась актёрским мастерством и часто показывала себя людям в виде разных персонажей: меняла поведение, акцент, манеры, речь и внешность.

Ох, как ей нравилось играться со всевозможными акцентами. Это её привлекало в разы больше, нежели быть одним человеком изо дня в день.

Во-первых, Шепли это помогало в бегстве от самой себя, во-вторых, того требовало то, чем она занимается, и в-третьих, в этих перевоплощениях она видела безудержное веселье. Однако шанс потеряться в роли был высок, поэтому Эрнеста минимизировала свои игры.

В этом мире было необходимо быстро считывать человека, стоящего перед тобой, понимать его характер и темперамент, нужно было с первого взгляда догадываться, как себя вести с этим человеком, и как можно осторожнее выуживать из него его же идеологию, которая давала больше подсказок, чем он сам.

По совету Оскара, её лучшего друга, она к минимуму сводила ситуации, в которых могла заиграться. Оскар, который по совместительству был медиком, и именно он таскался с Эрнестой по всевозможным психологам и терапевтам, дабы те помогли ей справиться с тяжёлым состоянием, которое накрывало её изо дня в день, всё сильнее и сильнее был озабочен состоянием девушки.

Эрнеста очень благодарна другу…

Ей крайне понравилось противостоять детективу на допросе, ведь Дэвид всё никак не мог понять, когда Эрнеста серьёзна, когда неискренна, и это забавляло девчонку.

Иногда в её жизни были моменты, когда она сожалела о том, что пошла учиться не в актёрское училище, где смогла бы получить в разы больше знаний, которые помогли бы ей в жизни, ибо масок не может быть много. Но хорошо это или плохо, судите сами.

Эрнеста обладала, кажется, врождённым актёрским талантом. Она со спокойной душой могла притвориться тем, кем захочет, дабы получить нужный ей результат.

Она видела тяжело скрываемую заинтересованность детектива и решила ею воспользоваться в своих же интересах. Поэтому нужно было сыграть подходящую для этого роль, которая не сказать, что сильно ей понравилась.

На самом деле, глубоко в душе детектив даже был симпатичен ей, однако раздражение в Эрнесте вызывал он больше, чем симпатии. В последующем их общении Эрнеста не планирует играть какую-то роль, потому что нужно проверить, сможет ли Дэвид вынести её истинную натуру.

И, ох, она у неё бесподобна.

Шепли невероятно удачно познакомилась с этим человеком как раз-таки в тот момент, когда поняла, что ей необходима правая рука, ибо справляться со всем в одиночку ей осточертело. Ей была необходима помощь, она нуждалась в человеке, который был бы защитой и опорой для неё в расследовании. И такой человек как узаконенный полицейский- детектив был весьма кстати.

Эрнеста правда не хотела начинать, а уж тем более продолжать общение с детективом, но, исходя из последних событий, её желание взяться за него выросло в разы. Она хотела даже не поиграться, а просто посмотреть на то, каким этот детектив может быть, и на самом ли деле он такой дурачок, каким кажется.

И что-то глубоко в душе Эрнесты подсказывало ей, словно хриплое предчувствие шептало на ушко, что этот парень совсем не дурак.

А раздумья о том, сможет ли детектив выдержать несомненно не самый простой характер Шепли, накатывали на неё мгновенной волной и быстро испарялись. Как бы девушка не была высокомерна и даже самовлюблённа, что она часто слышала от своего единственного друга, она не была глупа и не стала бы отрицать это.

Она была согласна: согласна с тем, что с её характером сможет смириться, разве что, заключённый в психдиспансере, больной человек, который изо дня в день не бросает попытки самоубийства при помощи пластиковой ложки.

Эрнесте омерзительно признавать тот факт, что она такой стала не потому, что так сложились карты или она сама выбрала этот путь, нет.

Ей пришлось стать такой в силу посторонних обстоятельств. В её жизни произошла череда событий, которые сделали её такой, какая она есть сейчас, которые вывернули её наизнанку, вытряхнув всё изнутри, прямо как из туши свиньи вытряхивают потроха.

Она ненавидела признавать этот факт.

Эрнеста смирилась с тем, что не испытывает большей части спектра эмоций, которые есть у обычного человека. Она не чувствует жалости, не чувствует сострадания, любви, поддержки или зависти к кому-либо. Порой она что-то испытывает, что-то лёгкое и отдалённое, но это не приносит ей радости, ведь в основном ощущает она ненависть или злость.

Возможно… Нет, не возможно, а точно, когда-то она испытывала всё это, могла почувствовать то же самое, что и люди вокруг неё, да, но тогда…

Тогда она была ещё ребёнком.

Очень счастливым ребёнком. Эрнеста не может солгать, говоря о своём прошлом, не может сказать, что у неё была плохая семья. Напротив, её семья казалась идеальной. Её отец был самым лучшим и любящим человеком в мире, а мать – невероятно заботливой и умной женщиной. Родителей связывали не только любовь и крепкое взаимопонимание, но и чрезмерная жажда справедливости, которую, казалось, унаследовала и Эрнеста.

Девочка росла в чутком внимании, любви и заботе своих родителей, но закончилась её счастливая жизнь слишком рано.

Сейчас Эрнеста наскучила сама себе, и даже самые интересные моменты из жизни своей считала она скукой смертной. Но ей не наскучил тот детектив, с которым она недавно познакомилась, и которого она хотела изучить вдоль и поперёк, дабы в дальнейшем использовать.

Привлекала её только внешность детектива, но никак не его способность превратить любой момент в балаган или стойкий запах сигарет. Взъерошенные цвета вороньего крыла волосы, явно крашеные, широкие тёмные брови, нависающие над ядовитыми зелёными глазами, которые всегда выражали какой-то детский игривый азарт, даже когда он был серьёзен или зол. А его острый, аж вздёрнутый нос с чуть выпирающей горбинкой выглядел так искусно, что казалось, будто его, как произведение искусства из мрамора, годами выпиливал какой-нибудь знаменитый скульптор.

Под глазами же Эрнеста заметила явные признаки недосыпания или же чрезмерного употребления алкоголя: это были еле заметные алые синяки. Острая, точëная линия челюсти придавала его внешности ещё большую угловатость и резкость, как и выразительные скулы. А аккуратный рот парня обрамляли тонкие губы, которые при их встрече то кривились глупой ухмылкой от собственной же похабной шуточки, еле открывая вид на белоснежные островатые зубы, то сжимались от едкой злости.

На щеках и скулах с усилием можно было рассмотреть след от щетины. Несмотря на то, что он был довольно высоким, хотя для Эрнесты таковыми были почти все, кто выше ста семидесяти сантиметрова, и для разговора с ними вечно приходилось задирать голову вверх. Парень выглядел очень молодо, будто ему на днях исполнилось двадцать один, не больше. Она не могла поверить, что детективу уже двадцать шесть.

Дэвид не был толстым, совсем нет, но и худощавым его назвать было нельзя. Например, Эрнеста имеет весьма костлявое телосложение, и она даже затруднялась объяснить для самой себя, какое у детектива телосложение, но на саму Шепли он точно этим не похож.

Однако Дэвид и не мог пополнить ряды шкафообразных загорелых качков на стероидах. Конечно, по парню было видно, что его тело весьма подтянуто, но кожа его была ни капельки не загорелой, а наоборот – бледной. Не такого розоватого оттенка, как у Шепли, из-за чего коленки, локти, костяшки на пальцах и щёки и нос при любой ситуации были розоватыми, особенно, когда её смущали или нервировали. Она была просто бледная и, кажется, с холодным подтоном.

Внешность этого парня, его манерные жесты руками, будто у молодой леди явно не этого века, опьяняющий озорной взгляд и даже аккуратная походка, словно он крадётся к жертве, подобно кошке. Всё это было так странно и нарочито искусственно для мужчины, подобного Дэвиду.

И всё это нравилось Эрнесте.

И нет, она не та, кем вы уже успели её посчитать. Она – художница, и её привлекает человеческое тело в общем и целом, не важно, будь то мужчина или женщина. Глупо ставить себе границы, так для воображения и фантазии совсем не останется места, а Шепли считает, что это и есть смерть художника: смерть человека как деятеля искусства. Она наступает, как только у него появляются границы, запреты.

Это же, чёрт возьми, творческий аборт.

С точки зрения Эрнесты как художницы Дэвид был аристократично красив.

Но она не забывала о том, что должна быть аккуратнее с ним, поэтому попросила одну знакомую найти информацию о Дэвиде. И, как оказалось, только зря потратила время на это, ведь самое серьёзное в его биографии было то, что он лежал в реабилитационном центре и лечился от алкоголизма в свои золотые двадцать.

Эрнеста бы никогда не подумала, что Дэвид бывший алкоголик. Ей было легче представить, что парень алкоголик сейчас, вот настолько он раздражает её. Эрнеста знала, что на бумажках не напишут всего о человеке, это невозможно. На начальной стадии Дэвид для неё не опасен, но Шепли должна узнать его, узнать как можно больше о нём.

Эрнеста рада, что детектив согласился на её предложение. Да, он прямо не озвучил своё согласие, но девушка прекрасно видела, что он всем своим видом говорит ей «да». Ей нужна помощь человека, который тесно связан с полицией и, соответственно, с прессой, и вот она наконец-то нашла его.

Она хотела бы поразмышлять ещё на тему того, как именно она могла бы убить Дэвида, если тот ещё раз будет похабничать, но царство Морфея незаметно затягивает её в свои сети, погружая в тёплый сон.

Парень расслабленно сидит на кожаном диване, облокотившись на спинку. Он тихо постукивает пальцами по деревянному крепкому столу тёмного дубового цвета. Честно признаться, место для встречи, которое выбрала Эрнеста, не было таким отвратительным, как думал о нём Дэвид.

Кафе-бар был в весьма тёмных тонах, на потолок подвешена разноцветная гирлянда, словно лоза, что цепляется за сучки деревьев и обвивает их кроны. Длинная лакированная стойка с яркой красной подсветкой приковывает к себе внимание, как только ты заходишь внутрь.

В кафе было несколько зон: барная стойка, столики посередине помещения с безвкусными невысокими стульями, обитыми весьма побитым временем дешёвым подобием бархата, и угловые столы с крепкими, как казалось на вид, диванами с высоченной спинкой.

Атмосфера здесь была тёплой, непринужденной. Казалось, что все вокруг друг друга знают: видимо, сюда уже годами ходит один и тот же контингент людей. Их было немного, но Дэвид, всё же поразмыслив, куда же сесть, выбрал уединённое местечко за одним из столов у окна. Освещение было поганое, добавляло этому месту атмосферу придорожного кафе из фильмов ужасов 80-х годов, как, собственно, и приятная, тихая музыка.

Led zeppelin – stairway to heaven*.

За окном разыгрался настоящий ливень, сметая на своём пути всех и вся. Люди, словно букашки, разбежались от него в разные стороны, всем пришлось попрятаться кто куда. А Уэйна не заботило это: он сейчас сидит в тёплом мрачном кафе, слушая монотонное позвякивание дождя о карниз, рассматривает разбивающиеся о стекло капли и пытается унять своё раздражение и возмущение тем, что девчонка опаздывает.

Уэйн правда старается не напрягаться и не злиться, ведь он ждёт Эрнесту уже целый час, и многие бы уже ушли спустя двадцать минут ожидания или сейчас же покинули бы место встречи, но он готов ждать девушку ещё столько же, а то и больше.

Дэвид заказал себе третью кружку кофе: после двух он уже начал засыпать, подумал, что, возможно, третья доза кофеина его взбодрит. Увы, он ошибся.

Грудастая темноволосая официантка стала посматривать в его сторону с жалостью и заинтересованностью, она была очень мила в общении, но чем-то отталкивала Дэвида. Наверное, своей навязчивостью – чертой, которую детектив ненавидел в людях. Когда они, словно осьминоги, обвивали тебя своими щупальцами, желая быть к тебе ближе, слиться в одно целое и всё время проводить с тобой.

Дело по похищению детей на работе висит мёртвым грузом. Парень пытался поговорить с родителями жертв, но получилось это лишь единожды, и Дэвид не услышал ничего, что бы могло повлиять на развитие дела. Все родители словно избегали его, а найти хоть какие-то зацепки казалось невозможным. Подобный ход событий вновь подталкивал детектива к тому, что ему просто необходима помощь этой девчонки, которая очевидно знает очень много.

Кем бы ни был этот похититель, он не оставляет за собой никаких следов, дети словно испаряются. Джастин запросил доступ ко всем документам на похищенных, но не нашлось между ними ничего общего, кроме того, что ни один из них не проходил тест на ДНК и в базе данных не было отпечатков пальцев всех этих детей. Это что-то да значит: те, кто похищает их, вероятно, имеют доступ к личной информации каждого, а значит, в этом замешаны не простые люди.

Напарник не отчаивался, как и Дэвид, они оба работали не покладая рук. Уэйн все эти дни с нетерпением ждал встречи с Эрнестой, ибо эта девушка могла прояснить ситуацию и помочь в расследовании.

И не только.

Судя по тому, что она знает, она – не обычный человек и явно имеет какие-то привилегии.

Громкий грохот и обрушившаяся на диван напротив девушка разрушают спокойную атмосферу кафе, пугая всех присутствующих, включая Дэвида. Парень озадаченно смотрит на Эрнесту, которая в свою очередь чуть ли не проваливается под стол, но старший вовремя встаёт со своего места и подхватывает её под руку, помогая подняться.

– Аккуратно.

Неуклюже, но без происшествий девушка поднимается и садится на диван, предварительно закинув на него ноги.

– Благодарю, – лепечет она своим голоском очередную гадость, но даже та звучит приятно. По её голосу Дэвид, честно, очень соскучился, особенно по британскому акценту.

Чёрт, да даже если бы будильник будил его в шесть утра отборным матом, но голосом Эрнесты, он бы просыпался в отличном настроении.

– Ты всегда такая неуклюжая? – констатирует Дэвид факт. На самом деле, он впервые видит, чтобы девушка вела себя неуклюже, ведь обычно её движения можно сравнить с кошачьими – грациозными и аккуратными. А сейчас она больше походит на медведя, который с дерева рухнул из-за застрявшей в улье пчёл лапы.

– А ты всегда разговариваешь с людьми в стиле допроса? – ворчит она в ответ, держась за левый бок под рёбрами. Её щёки красные, а глаза бегают так же быстро, как и сбитое дыхание, но спустя пару мгновений она начинает успокаиваться, стараясь не обращать внимания на боль.

– Зря торопилась, ты уже опоздала больше, чем на час, – монотонно отвечает Дэвид, пропуская её ехидный подкол мимо ушей, он не показывает, как его беспокоит внешний вид Эрнесты. По девушке видно, как она испугана, как нервничает и отчаянно пытается вести себя как обычно.

– Непредвиденные обстоятельства.

Шепли ой как не ожидала данных обстоятельств.

Не ожидала, что в книжном ветхом магазинчике по дороге сюда её поджидает опасность; не ожидала, что её попробуют убить средь бела дня; не ожидала, что успеет добежать раненая до этого бара. Обычно это случается в более тёмное и безлюдное время суток. Но, видимо, правила игры изменились, и никто не предупредил Эрнесту об этом.

Подло…

Она морщится, сжимая небольшую рану под рёбрами, ощущая подушечками пальцев тёплую красную жидкость, нагло и напористо вытекающую из неё, и хочет, чтобы детектив этого не заметил. Конечно, детектив замечает нездоровое состояние Эрнесты и её попытки скрыть боль. Дэвид уже хочет что-то сказать, замечая нездоровое состояние девушки, но Эрнеста опережает его, не желая отвечать на вопросы.

– Моё предложение, – вымученно вздыхает младшая, подзывая официантку жестом руки. – Один чёрный кофе и пять ложек сахара, пожалуйста, и принесите побольше салфеток, – просит она.

– Не много ли сахара? – надменно осматривает её грудастая официантка с ног до головы, и Эрнесту заметно это раздражает. Она нервно смотрит на неё исподлобья.

– Твоё дело – принести заказ и получить хорошие чаевые, чтобы оплатить аренду халупы, в которой ты ютишься со своим бойфрендом-наркоманом, а не докапываться до клиентов с глупыми вопросами, из-за которых можешь остаться без денег, – выплёвывает Эрнеста ей в лицо, и с каждым словом глаза девушки становятся всё больше похожи на футбольные мячи. А её тело едва заметно бьёт дрожь от боли под рёбрами, она хмурит брови и продолжает. – Поэтому, будьте добры, несите мой заказ скорее, пожалуйста.

Девушка недовольно хмыкает, продолжая пребывать в шоке от сказанного: откуда эта незнакомка знает, что она арендует квартиру на пару с бойфрендом, который барыжит наркотой?

– Тебе не помешало бы быть вежливее с людьми, – вставляет свои пять центов Уэйн, когда официантка, подмигнув ему, застенчиво улыбается и уходит.

– Помешало бы, – одергивает его Эрнеста, сильнее сжимая рану.

– Она мне подмигнула, несмотря на то, что ты, язва эдакая, сидишь рядом со мной, – язвит детектив.

– Мне плевать, кто тебе подмигивает, – отвечает младшая, пока Дэвид задиристо разглядывает её.

– Тебе не интересна моя личная жизнь? – театрально удивляется он.

– Бездомные собаки, вылизывающие свою блохастую спину, вызывают у меня в разы больше интереса, чем твоя личная жизнь, – резко отвечает Шепли, не желая разглагольствовать о детективе, это ведь её правда не интересует.

– Твоё предложение? – напоминает младшей Дэвид, быстро меняя тему разговора. Он видит, какая девчушка дёрганная сегодня, как она нервно стучит пальцами по столу, как время от времени морщится, сжимая что-то под курткой.

– Да.

Эрнеста отвлекается на официантку, которая ставит перед ней кружку с кофе и стопку белоснежных салфеток. После выхватывает чистой рукой из ровной пирамиды салфеток почти половину и прижимает ими рану. Она уже спокойна, чего нельзя сказать о детективе, который постоянно незаметно меняется в лице из-за странного поведения младшей.