Bloody Bird. Том 1.

Долгие годы после переезда Джули Дэвид старался проводить все свои встречи интимного характера вне своего дома. До определённого момента. В последние годы их сожительства Дэвид всё же начал приводить своих пассий домой, когда там не было сестры. Он делал это чтобы создать видимость хотя бы какой-то серьёзности в своих мимолетных романах.

Но всё же, когда ей стукнуло шестнадцать, он оплошал. Ему и без упрёков сестры было достаточно совестно за это, но в своё оправдание Уэйн просто не знал, что сестра осталась ночевать не у подруги.

Квартира детектива была велика и просторна – настолько, что одна из пяти пустующих спальен без труда стала тихой гаванью для его сестры. Обычно в этих комнатах останавливались старые друзья, занесённые в город ветром случайностей. Уже в коридоре, едва входишь, взгляд скользит вперёд – туда, где панорамные окна гостиной раскрывают город, будто страницу раскрытой карты. Перед ними любит сидеть Джули. Она всегда неплохо рисовала и особенно любила ловить контрасты мегаполиса: его серый, уставший цвет и неожиданную, почти вызывающую пестроту малых деталей – вывесок, фонарей, одежды прохожих.

Гостиная плавно перетекала в светлую кухню, создавая простор. Но стандартная планировка и безупречный интерьер угнетали своей правильностью и безликостью – словно в квартире поселился человек, живущий по инструкции. Джули не могла терпеть такую визуальную тишину. И решила встряхнуть это пространство так, что повергла брата в немалый шок. После её вмешательства квартира стала напоминать пожилую даму в строгом классическом наряде, которая неожиданно выбрала себе сумочку с изображением Бикини Боттом: яркий акцент, немного безумный, но живой и задорный. Порой неуместный, порой вызывающий улыбку – но, главное, позволяющий дому дышать свободой.

Повсюду появились цветы, мягкие ковры, подушки – островки тепла посреди строгого убранства. Интерьер постепенно стал заслугой Джули, будто она хотела оставить своё присутствие не только в своей комнате, но и в каждом углу квартиры. Гости, переступив порог, могли подумать, что здесь живут богемные, латентные хиппи. Возможно, так и было. Или когда-то было – ведь Джули всегда увлекалась субкультурами и меняла их, как другие меняют прически.

Ох, а что она творила с волосами. Боже, на её голове, казалось побывали все цвета радуги. Дэвид всегда видел как искренне горели её глаза когда она меняла цвет волос. Он никогда не был против, наоборот даже помогал сестренке краситься. Сам когда-то был подростком и он понимал её жажду выделиться.

Дэвид до сих пор отчётливо помнит, каким приключением было наблюдать за взрослением сестры – за её поисками себя, за попытками подобрать стиль, который хотя бы ненадолго подходил под её душевное состояние. Сначала она стала эмо: носила исключительно чёрную одежду, красила ногти угольным лаком, слушала рок и вечно просилась на концерты, а Дэвид исполнял. Но вот проколоть язык он ей не дал, поставил условие, что можно ей будет это сделать только через год. И если она действительно, даже спустя год будет хотеть этого тогда можно сделать. Потом – резкий поворот – она стала хиппи: комнату заполонили растения, подушки цвета солнца и лета, а где-то в кладовке до сих пор лежат два укулеле, покрытые пылью старых эмоций. Теперь Джули фанатеет от R&B и, к удивлению, совсем не стремится забывать своё прошлое. Её плейлист – будто музей собственных жизней, и в каждой – своя музыка. Она включает её на всю громкость каждый раз, когда брата нет дома, словно исповедуется перед пустыми стенами.

К счастью, они жили на последнем этаже. Здесь всегда царила благостная тишина, если только город не накрывали тяжёлые, плачущие тучи. Но даже в эти минуты тишина сохранялась внутри – в квартире, где можно было вытворять всё, что душе угодно, не тревожа соседей. Потому что соседей просто не было. Квартира занимала площадь всего последнего этажа, он была чем то вроде пентхауса.

Когда вечер вновь опустился на город, Дэвид отправился в душ. В голове шумела новая цель заглушая звук воды.

Информация об Эрнесте – он не хотел добывать её из сухих бумажек, чужих слов и архивных строк. Он хотел узнать о ней живое, трепетное и личное. Хотел докопаться до сути. Это перестало быть желанием и стало задачей. Его личным делом. А значит… началось расследование.

Часть 2. Маска

– Так вам не было поручено новое дело?

За столом вальяжно сидит Рональд, пузатый мужчина лет на пятнадцать старше Уэйна. Это начальник полицейского отдела, в котором работают Дэвид. Мужчина невысокого роста с каштановыми волосами и впечатавшейся навек в бледную кожу россыпью веснушек; он слегка полноват и, честно сказать, нагловат, однако так даже интереснее находить с ним общий язык. Но иногда парню кажется, что легче найти общий язык с аллигаторами в зоопарке, хотя даже эти самые аллигаторы более привлекательны и любезны, нежели их начальник.

Дэвид со своим напарником Джастином вместе работают в этом отделении полиции уже около трёх лет. Запросов на расследование хоть отбавляй, поэтому выходные можно назвать роскошью, особенно для Дэвида, который успевает ишачить на двух работах. Иногда они берутся за расследования дел из других отделов полиции, но это бывает редко и чаще всего делается по инициативе неугомонного Джастина, который попросту обычно не хочет возвращаться домой из-за частых в последнее время ссор с женой.

– Нет, нам ничего об этом не говорили, – отвечает Джастин, скрещивая руки на груди, пока его коллега безынициативно пялится на кулер с водой, витая где-то в своей параллельной вселенной.

Вцепившись в стол, Рональд громко вздыхает и наклоняется к шкафчику в столе настолько, насколько вообще позволяет его огромное брюхо, попутно бормоча что-то о бездарности некоторых своих подчинённых. Рональда нельзя назвать хорошим и честным начальником. Давайте так: он был обычным ханжой, который пробился до своего поста через связи, искусный талант лебезить перед кем нужно и отменно вылизывать чужие ботинки. Он работал на своём месте не из-за справедливости или жажды помогать другим, оу нет. Рональд искал деньги, громкие дела и скандальных клиентов, которых чаще всего приводили ему именно Дэвид и Джастин.

– Ну что за идиоты работают в этом отделе!

Всё же он достает нужную папку, небрежно бросая её на стол.

– Вот ваше дело. Расскажу вкратце. За последний год на рынке работорговли нашей страны количество детей стало на восемнадцать процентов больше, чем в прошлом году. Это изрядно много. И по подозрениям ФБР, к этому причастна одна и та же организация. Предположительно все похищения несовершеннолетних в Нью-Йорке за этот год связаны между собой. По большей части дети пропадают из неблагополучных районов, им от шести до пятнадцати лет. Последние похищения были зафиксированы в районе Гарлема.

Джастин поднимает со стола красную папку и быстренько, даже нехотя её пролистывает. Джастин был человеком, которому тяжело давались дела, связанные с детьми. Его можно было понять в этом.

– Эй, эй, стойте. Но это дело уже расследуют. Нам то что с ним делать?

Джастин закрывает папку, передавая её Дэвиду, и бросает вопросительный взгляд на начальника, восседающего за большим столом.

– А мне плевать, что вы будете делать. Вы детективы, так что расследуйте. Им занимаются уже несколько частных детективов и ФБР. Дэвид, у тебя, что греха таить, блестящие характеристики. Вы вместе расследовали двадцать пять дел из тридцати. Точнее, скорее, Уэйн. Извини, Джастин. Поэтому ко мне обратились с просьбой, чтобы этим занялись именно вы двое. Ещё одна пара мозгов не повредит. Нам нужно как можно быстрее и незаметнее для журналистов найти тех, кто всё это организовал, и, возможно детей – живых, если повезёт… А главное— всё должно быть тихо. Без перфомансов мне тут.

Детективы покидают кабинет и по дороге к машине подшучивают над начальником полиции, ибо гадают, какого же размера взятку этот индюк дал вышестоящим, чтобы стать начальником.

– Так, с чего начнём? – спрашивает Джастин, уже сидя в салоне машины своего коллеги.

– Адрес, указанный в деле… Это адрес одного клуба в Гарлеме, мы уже как-то связывались с этим местом. Думаю, ближе к ночи нужно поехать туда и выяснить хоть что-нибудь. Возможно, кто-то видел момент похищения или подозрительных людей. Хотя я думаю, что это сделали уже все детективы, кто работает с этим делом, но нам нужно тщательно всё там осмотреть.

– Дэвид, это Гарлем, там все люди подозрительные! – восклицает Джастин, закатывая глаза с сигаретой в зубах. Он быстро прикуривает и открывает окно.

– Да, но есть некоторые люди, которые, казалось бы, такие же ненормальные, как и все остальные. Но при этом они совсем не похожи на других своей ненормальностью, – путает он напарника.

– Ты про ту сумасшедшую, что ли? Шепли вроде.

Джастин делает вид, что вспоминает.

– Тебе не кажется, что ты слишком часто упоминаешь её в наших разговорах, – скорее утверждает, нежели спрашивает парень в ожидании зелёного света на светофоре, и Дэвид устало вздыхает. – Просто я не хочу, чтобы что-то случилось, у неё очень мутное прошлое, о ней практически ничего неизвестно. Одним словом, странная она! И я знаю, что она тебя заинтересовала. Я ничего не имею против твоих предпочтений, но притормози: с такой, как она, тебе нечего ловить, ещё и проблем не оберёшься, – объясняет он своё волнение за друга. Джастин читал информацию об этой Шепли и сейчас думает, что лучше уж держаться от неё подальше.

– Во-первых, мне неинтересно читать написанную каким-то офисным планктоном информацию, гораздо интереснее выуживать её из человека самостоятельно. В этих бумажках не написаны слабости человека, его травмы, что он любит, а что ненавидит. Никто тебе не напишет там психотип этого человека, его характер и уж тем более не напишут о скелетах в его шкафу. А во-вторых, она тоже ничего не знает обо мне. Всё честно.

Дэвид всегда знал: единственный, кого действительно стоит опасаться – это он сам. Чужие люди не страшны. Страшнее собственная голова, в которой каждый день начинается с личного допроса. Он может быть детективом, деловым, решительным, холодным, но каким бы он ни был детективом, в первую очередь он является выходцем из обеспеченной и влиятельной семьи. Его семья занимает высокую позицию в криминальном мире не только всего Нью-Йорка. Не он сам, но всё же…

Однако для спокойной жизни обычного человека парню понадобилось подделать документы. Создать новую личность.

Потому что не будут люди относиться к тебе хорошо, зная, что ты какой-то там мафиози. Это даже звучит ужасно— сын влиятельной семьи, которую в городе называют одним неловким словом – «мафия». Он терпеть не может это слово. Оно звучит так, будто Дэвид живёт в позолоченном особняке, ходит по мраморной плитке в тапках из крокодила, а изо рта у него всегда торчит пачка сигар.

Он ненавидел, когда так называли его семью. Потому что истинное его значение давно умерло, а прошлое – это прошлое, ему положено лежать тихо. Но людям этого не объяснишь. Им подавай блеск запрещённого мира: оружия, проституток, дорогой алкоголь, костюм-тройку от известного дизайнера и ставки в покер на несколько тысяч долларов.

В криминальном мире всё это действительно есть – только не в таком киношном, лакированном виде. Праздники редки, зато повсюду смерть, унижения, расчёт, деньги. Работа здесь требует серьёзности, ответственности и прямо-таки стальной хватки.

Каждое действие – как выстрел: у него всегда есть цель. Ничего не случается просто так. И если ты хочешь выжить – ты должен быть сразу кем угодно: парламентёром, судьёй, адвокатом, стратегом и бойцом. Иногда – всё одновременно, иначе тебя размажут по асфальту, как жвачку. А человеческая жизнь не ценнее грамма героина. У всего здесь есть своя цена.

Такие семьи, как его, теперь называют «чёрными бизнесменами». Они частично работают на белый, честный и открытый рынок с целью прикрытия некоторых аспектов своей реальной деятельности. А по большей части работать приходится по-чёрному, ради репутации, денег и власти. Дэвид давным-давно отверг взгляды отца и брата, а потому даже не думал лезть в криминал. Работать он там отказался. Но – что греха таить – иногда пользовался их связями, словно запасным ключом от двери, которая не поддавалась ключу чесность и благочестивости.

В этом мире, мораль – нелепая вещь её легко забыть, когда тебе предлагают выгоду на миллион.

Вы спросите: почему детектив? Почему не занять золотое кресло в семейной структуре?

Ох, история занятная. История об отце.

А началось всё ещё с самого детства, как и у каждого из нас; все мы мечтали кем-то стать: пожарным, медиком или художником. У каждого была своя якобы мечта, которая была самой первой и потому самой искренней. Однако чуть позже она подвергалась изменениям, и чаще всего эти самые изменения навязывали взрослые, которые вроде как желали каждому из нас только лучшего.

Но ошибаются все без исключения. И даже родители, которые хотят для своего чада всего самого лучшего, могут ошибиться.

И с Дэвидом приключилась такая же метаморфоза. Его строгий и грубый отец с самого детства рассказывал ему, какое же это интересное дело – быть прокурором. Соответственно, так он рушил, может, и глупую, но всё же мечту сына стать гонщиком.

Ох, с самого раннего детства у него была сильная заинтересованность в машинах, но поддерживал её лишь заботливый старший брат и отчасти мать. А вот отец доказывал и внушал, что работа прокурором более интересная и полезная. Он много разглагольствовал о том, какая это полезная работа, что он будет помогать хорошим людям и наказывать плохих, а все мы знаем, что в глазах ребёнка такая профессия сродни отважному Супермену из красочных комиксов.

Отец долгие годы твердил, что он будет одним их тех, кто сделает этот мир лучше, и им будут все вокруг гордиться. В общем-то, что есть мочи набивал цену этой профессии, преподнося её сыну в самых что ни на есть радужных красках, позабыв о том, что мир состоит далеко не из розового цвета, а из чёрно-белой киноленты с примесью крови.

Маленький Дэвид покорно шёл на поводу. Он верил, поскольку с самого детства мальчик изо всех сил старался добиться признания со стороны вечно недовольного им Роберта.

В детстве он хотел добиться любви отца послушанием; в подростковом возрасте думал, что получит это через высокие заслуги; ну, а став чуть старше, понял, что требовать любви от того, кто не может её дать, – гиблое дело.

Мать же, в отличие от своего чёрствого мужа, старалась со всей итальянской строгостью пресекать рассказы Роберта об этой профессии и не позволяла навязывать сыновьям то, чего он от них хотел.

Однако стопроцентно остановить пагубное влияние на сыновей Летиция не могла, потому как отношения между ней и отцом Дэвида были накалены до состояния кованой подковы в руках опытного кузнеца. И при каждом новом скандале они искрились прямо как от удара молотом о наковальню, разбрасывая в разные стороны адски горячие осколки, которыми иногда задевало детей.

Дэвид и Джаред видели, в каком плачевном состоянии прибывали родители, но исправить ситуацию не могли никак. Оставалось лишь послушно делать то, что требуют властные мама и папа, постоянно ссорящиеся из-за них.

В их отношениях было так, каждый считал свою правду единственной, но к великому сожалению каждый старался доказать друг другу правильность собственных мыслей и действий. И мать и отец считали, что единственным верным методом воспитания является их метод воспитания, у Летиции был свой, а у Роберта свой, и здесь они не могли найти золотую середину. Никогда.

Да, Летиция не была ангелом во плоти, она была строга с сыновьями, прививая им стальную дисциплину с самого детства, и сама была такая же. При этом часто баловала и нежилась с ними в объятиях, одаривая материнской любовью сполна, проводила с ними много времени и иногда была чрезмерно внимательна.

Она обладала до ужаса суровой педантичностью, и её выставленную по ровным полочкам, словно сказочные книги, жизнь категорически нельзя было портить или менять никому. Даже детям. Уж тем более мужу, с которым она умудрилась прожить в браке более двадцати лет.

В принципе, это было всё, что она требовала от сыновей, собственно и то, чему обучала их, всегда быть дисциплинированными и уверенными в том, что они делают всё верно, несмотря на то, что возможно другие думают иначе. Она взращивала в сыновьях индивидуальность и поощряла проявление странностей у своих детей, никогда не кричала и уж тем более не била их. Летиция была неким парламентёром, который найдёт общий язык с любым из своих детей, не прибегая к военным действиям.

Она искренне любила и Дэвида, и Джареда и самую младшую дочку Джули, честно показывала им это и не запрещала проявлять ответные эмоции к себе.

По совместительству с ролью прекрасной матери, Летиция была очень амбициозной женщиной, которая брала на себя тяжелейшие роли и исполняла их по высшему разряду, что вскоре надоело Роберту, который по высоте своего самомнения мог посоревноваться с высотой не так давно разрушенных башен близнецов.

Он искренне верил, что после рождения детей жена займётся ими, а не своей карьерой, однако он просчитался. Летиция являлась сильной женщиной и могла совмещать в себе несколько ролей.

Она была превосходным оратором, с лёгкостью брала на себя важные дела и разрешала их, была успешной бизнесвумен и неплохой мамой, которая не обделяла детей вниманием.

В глазах Дэвида она была супер-женщиной, потому он до сих пор в своём возрасте не может понять, как она всё это успевала, как сильно она старалась и как ужасно уставала. Зато теперь понимает, что если бы Летиция взялась за бизнес своего мужа, то могла бы спокойно справиться с ним, не прилагая больше усилий, чем шевеление своим наманикюренным мизинцем.

Летиция всем своим существом задевала мужское эго Роберта, что не каждый смог бы стерпеть.

У Дэвида имелась целая гора хороших воспоминаний о матери, которая пусть и покинула их, выбрав личное счастье без Роберта. Но не осталось никаких счастливых воспоминаний об отце, кроме того, что он вечно работал и был строже надзирателя в тюрьме.

Роберт буквально ночевал на работе, что несомненно влияло на его отношения с женой и детьми. Дэвид поражался трудолюбию отца и терпению своей матери к нему. Иногда он думал о том, где же Роберт взял время на то, чтобы зачать ребёнка, раз он буквально живёт на работе, но он скидывал эти насмешливые мысли на неожиданность нежеланной беременности.

Он прощал отцу такое отношение, ибо в его глазах Роберт был отличным бизнесменом. Который собственными силами поднял с колен семейную компанию, унаследованную от отца в безобразном состоянии. Она была словно развалина, как старое, обшарпанное здание, и мужчина существенно над ним потрудился, чтобы восстановить былую славу семьи, державшую добрую половину казино и азартных заведений в городе.

Дэвид прекрасно понимал, что отец не ждал детей, более того, они не особо то и были ему нужны. Он помнил, как жесток был отец к нему и брату. И не только к ним, в отличие от матери, которая прекрасно относилась к своим работникам, то бишь обслуге их дома, она иногда помогала им, когда дворецкий держал для неё дверь, ускоряла шаг, всегда была с ними вежливой и даже однажды сама сходила в магазин за недостающими продуктами для повара.

Но Летиция никогда не относилась к ним как к друзьям, нет, она считала себя ровней им, но не друзьями, и всегда это подчёркивала. В отличие от отца, который относился к прислуге как к подножному корму, как какой-нибудь избалованный барин. Благо дети брали пример с матери, а не с отстранённого отца, и не выросли достаточно избалованными.

А отец…

Он жил рядом, но никогда – вместе. Он не воспитывал детей. Он наблюдал за ними: как тюремщик за заключёнными.Вы не подумайте, он был строгим родителем, но больше, чем слово «родитель», его могло бы охарактеризовать слово «надзиратель», поскольку методы воспитания, используемые Робертом, были крайне неадекватными и жестокими по отношению к детям.

Дэвид с самого детства чувствовал, словно он совсем не знает своего отца, ведь мужчина никогда не рассказывал им ни о своём детстве, ни о своей жизни – ни о чём, что, несомненно, могло бы заинтересовать детей. Он был для обоих сыновей неким наставником, желающим воспитать из них достойных бизнесменов, которые когда-нибудь переняли бы дело всей его жизни, о котором Дэвид даже думать не хотел.

Роберт никогда не проявлял к сыновьям любви. И под словом «никогда» я подразумеваю – совсем никогда. Дэвид не может вспомнить хоть одного такого случая, когда отец бы молча проявил к ним любовь или же сказал им банальное: «Я вас люблю». Он не позволял себя обнимать, делиться чем то, пресекал все слова детей о любви к нему и не делал ничего подобного в ответ.

По сравнению с Летицией, отец был холоднее ледника в Антарктиде, который даже и не думал таять от глобального потепления и требовал детей вести себя под стать ему: не показывать ни эмоций, ни собственных чувств, хлещущих через край в силу их возраста.

В детстве ни Джаред, ни Дэвид не любили проводить время с отцом, ведь это означало, что они будут заниматься чем угодно, кроме привычных детям развлечений. Он заставлял их по несколько раз перечитывать и пересказывать важные, как он считал, в жизни каждого человека книги. Это была психология, философия, религиозные издания, а главное любая литература, которая так или иначе связанна с юриспруденцией.

Ох, а как он любил мучить сыновей заучиванием законодательства! Стоит ли говорить о том, что десятилетний Дэвид ни черта не понимал в этих книгах. Он заучивал страницы, не понимая смысла, но помня каждое слово. «Память отличная» – как говорил отец. «Вот только голова бестолковая».

У Роберта не было никакого интереса к тому, чего хотят сыновья, о чём мечтают и что им больше всего нравится. Он методично делал всё, что разрушало неустойчивую детскую психику.

На переговорах, в суде, во время сделок… он брал их с собой. Дети смотрели, как ломаются взрослые. Как плачут мужчины. Как исчезают надежды. Они видели насилие – раньше, чем научились бриться.

Каждый раз он лишь строгим тоном говорил им о том, кем они станут, не желая слышать их реальных желаний. Он рассказывал о том, какая у них должна быть жизнь в будущем.

И вот когда собственный отец шепчет: «Ты будешь прокурором. Ты будешь бизнесменом. Ты будешь продолжением меня»… так легко поверить, что другого будущего просто нет. Очевидно, что постепенно начнёшь слушаться его и верить в своё будущее, написанное лишь по одному сценарию, лишь одним режиссёром.

Только попробуй возразить!

Попробуй, ты, никчёмный актёришка, хоть одну строчку исправить в отцовском сюжете, как пробка вылетишь прочь из фильма про собственную жизнь!

Джаред смирился. Он частично стал тем, кого хотел видеть отец.

А Дэвид… Дэвид с детства стоял поперёк отцовского сценария. За что и получал. Много. Жестоко. Регулярно.

Ему было больно. Обидно. Но он был зависим от отца, зависим от его одобрения. Он годами трудился не покладая рук, в ущерб самому себе лишь бы заслужить хотя бы какие-то слова похвалы.

А потом всё изменилось – из-за любви. Первой. Болезненной.

Его первая любовь. Чарли, которая на тот момент казалась ему единственной и последней девушкой в его жизни, а найти такую было тяжко, в силу лишнего веса. Да, в подростковом возрасте Дэвид не был красавцем, он, скорее, походил на ботаника-мечтателя, который за своим животом не видел собственных ботинок. В его жизни тогда появился лучик солнца, который, казалось бы, мог спасти его от чрезмерного одиночества и саморазрушения. Но этот лучик оказался отродьем не солнца, а старой перегоревшей лампочки, разорвавшейся и врезавшейся в глаза молодого человека острыми осколками.

За этим потухшим светом последовал развод родителей и отъезд его матери на родину в Италию. Дэвид стал более отчаянно не соответствовать стандартам отца, что уж говорить о нынешнем его положении.

После расставания началось разрушение…

Началось всё с того, что Роберт сразу же после окончания школы отправил его на обучение в один из лучших юридических университетов, куда попадали детки богатеньких и влиятельных родителей. Он всё ещё не отказывался от того, что Дэвид обязан стать прокурором и погрузиться в тот грязный бизнес, в котором варился сам Роберт. Он хотел, чтобы дети стали частью его бизнеса; он хотел, чтобы они приносили пользу своим существованием.