Горький шоколад

Ко мне подошла Ирма с вежливой, но отстраненной улыбкой. Я уже было двинулась за ней, как услышала голос Ричарда, обращенный к сыну:

– Маркус, пройдем в мой кабинет. Надо подготовить документы.

Я не обернулась, но почувствовала, как взгляд Маркуса жжет мне спину. Шагая за Ирмой по холодному блестящему полу, я подумала, что, возможно, все не так уж и плохо. По крайней мере, пока.

Но где-то в глубине, под слоем нервного источения и вымученного спокойствия, шевелился холодный червячок сомнения. Этот дом, эти люди, эта сделка – все это было слишком идеально продуманной ловушкой. И я только что добровольно в нее шагнула.

Глава 3

Я зашла в отведенную для меня комнату, предварительно испытав жгучий стыд и неловкость от того, что Ирме пришлось терпеливо ждать у подножия лестницы, пока я, цепляясь за холодный металлический поручень, медленно, как черепаха, поднимусь на второй этаж. Мой страх поскользнуться на глянцевых ступенях парализовал меня сильнее обычного, заставляя каждое движение быть выверенным до миллиметра. Казалось, экономка своим безмолвным присутствием лишь подчеркивала всю мою нелепость и ущербность в этом доме.

На втором этаже коридор, выложенный той же светлой плиткой, что и внизу, был залит мягким светом из скрытых светильников. Стены здесь также служили галереей, но искусство было другим – более графичным. Черно-белые фотографии, абстрактные гравюры, пара небольших, но явно старинных картин в золоченых рамах. «Надо будет рассмотреть позже», – мелькнула мысль, но сразу же утонула в волне усталости и напряжения. Свернув налево, Ирма открыла тяжелую, но бесшумную дверь из светлого дуба и жестом пригласила меня войти.

Комната оказалась просторной, светлой и на удивление… не пугающей. По площади она, наверное, равнялась моей бывшей студии, но здесь чувствовалась рука дизайнера, который понимал разницу между роскошью и уютом. Под ногами была та же полированная плитка, но большую часть пола скрывал огромный, невероятно мягкий ковер белого цвета. Справа стоял широкий, во всю стену, шкаф из светлого дерева с матовыми фасадами. Слева – двуспальная кровать с белоснежным бельем и грудой декоративных подушек. Прямо напротив входа – панорамная стеклянная дверь, ведущая на балкон, а за ней… вид. Вид, от которого на мгновение перехватило дыхание.

Я машинально оглядела себя в высоком зеркале в раме из черненого металла, стоящем у шкафа, и тут же отвела глаза. Взгляд скользнул вверх, на люстру – не громоздкий хрустальный канделябр, а изящную композицию из матового стекла и тонких бронзовых стержней, которая выглядела как застывший в воздухе фейерверк. У стены, противоположной кровати, стоял стеллаж, доверху забитый книгами. Я подошла к нему, проводя пальцами по корешкам. Классика, современная проза, несколько альбомов по искусству на английском и, к моему удивлению, на немецком. Ричард Флойд и здесь все продумал.

– Тут вход в вашу личную ванную, – голос Ирмы вернул меня в реальность. Она указала на почти неразличимую в стене дверь. Я заглянула внутрь: мрамор, матовая сантехника, огромная душевая кабина. Все дышало спокойствием и дороговизной, лишенной вычурности.

– Ваши вещи уже перенесли сюда, – Ирма кивнула на мои скромные сумки и картонную коробку, одиноко стоящие у шкафа. – Я помогу вам все разложить, после чего проведу вас в столовую.

Она уже открыла дверцу шкафа, доставая вешалки из того же светлого дерева.

– Это необязательно, я справлюсь сама, – поспешно сказала я, подходя к сумкам, которые она тем временем переложила на широкую кровать для удобства. Мне не хотелось, чтобы кто-то трогал мои вещи, эту последнюю частичку моего прежнего «я».

В этот момент в дверном проеме возникла фигура, заслонив свет из коридора.

– Ирма, не смущайте гостью, – послышался легкий, мелодичный голос Бетти. – Я сама провожу ее в столовую, можете идти.

Экономка лишь молча кивнула и скользнула наружу, оставив нас вдвоем. Бетти вошла в комнату с непринужденностью человека, который чувствует себя хозяином в любом уголке этого дома. Она прошлась взглядом по интерьеру, как бы проверяя, все ли в порядке, и расслабленно опустилась на край кровати, устроившись поудобнее и наблюдая за мной открытым, любопытным взглядом.

Я, чувствуя неловкость под этим взглядом, снова открыла первую сумку. Нужно было делать что-то, чтобы не просто стоять посреди комнаты как истукан. Я достала одно из своих лучших платьев – простое, темно-синее. Оно висело бы на мне теперь, наверное, мешковато, но я все равно повесила его в шкаф. Оно было частью меня, той, что была до.

Чтобы разрядить тягостное молчание, я спросила, тут же пожалев о прямолинейности:

– Сколько тебе лет?

Бетти не смутилась, лишь улыбнулась шире.

– Двадцать. А тебе?

– Двадцать три, – ответила я, доставая следующую вещь.

– О, это такой кардиган? – воскликнула она, увидев, как я вынимаю из сумки длинный, но невероятно мягкий кардиган цвета хаки. Это была моя самая любимая домашняя вещь, в которой можно было утонуть. Я на секунду представила, как сижу в нем на балконе, с книгой на коленях, наблюдая, как солнце садится за холмы. Картина была настолько мирной, что казалась совершенно несбыточной.

– Да, любила носить его дома. Мягкий и уютный, – сказала я, вешая его на вешалку рядом с платьем.

– Действительно красивый, – с искренним одобрением произнесла Бетти. Ее интерес казался неподдельным, не осуждающим.

Мы молчали еще пару минут, пока я развешивала оставшиеся вещи. Закончив с первой сумкой, я взяла в руки свое последнее нарядное платье – длинное, бархатное, бордового цвета. Оно было слишком торжественным для чего-либо здесь, но я не смогла с ним расстаться.

– Мне нравится твой гардероб, у тебя есть вкус, – вдруг сказала Бетти, все так же наблюдая за мной.

– Ну, у нас с тобой похожие платья, – я кивнула на ее наряд, а затем на свой. – Так что у тебя вкус тоже неплох.

Бетти рассмеялась – легко и заразительно.

– Это мама когда-то привила. Говорила, что простота и качество ткани важнее логотипов. Отец, кстати, с ней всегда соглашался.

Я поняла, что не успею разобрать вторую сумку до обеда, и, оставив ее на кровати, присела рядом с Бетти, решив дать ногам и нервам передышку. Момент показался подходящим, чтобы прощупать почву.

– По-моему, я не понравилась твоему брату, – осторожно произнесла я, имея в виду Маркуса.

Бетти лишь раздраженно махнула рукой, как будто отгоняла надоедливую муху.

– Не обращай внимания. У него просто… есть девушка. Вернее, была влюбленность. Довольно односторонняя, на мой взгляд. – Она закатила глаза с таким драматизмом, что я едва удержалась от улыбки. – Отец ее, мягко говоря, не оценил. И я его полностью понимаю. Джулиана – чистый яд в красивой обертке. Из очень старой семьи, но ведет себя как стерва из плохого реалити-шоу. Маркус даже предлагал ей такой же вариант брака, представляешь? На что она выдвинула целый список условий. Буквально. Три страницы требований: от отдельного крыла в доме и личного самолета до гарантий в завещании. Ведет себя как королева, требующая выкуп за свое присутствие.

Я не могла не фыркнуть.

– И что, мистер Флойд согласился?

– Естественно, нет! – Бетти фыркнула в ответ. – Даже фиктивный брак должен быть продуман, чтобы не портить репутацию. А эта особа слишком болтлива. Она успела дать интервью каждому светскому журналу, рассказывая, как проводит каждый свой день, вплоть до марки зубной пасты. А мы… мы не любим прессу. Папа считает, что личная жизнь должна оставаться личной.

– Да, я видела его интервью на эту тему, – кивнула я.

– Именно поэтому обо мне почти никто не знает, – сказала Бетти, и в ее голосе прозвучала легкая гордость, смешанная с тайной. – Мне одной дали выбор – быть на виду или нет. Я пока не решила, поэтому мое появление в свое время… ну, не афишировали. У Алекса выбора не было – первый ребенок, наследник, с детства помогал отцу в делах. Маркуса… Маркуса на публику, как он сам говорит, «вытащила» мама. Считала, что нужно держать планку, быть лицом семьи вместе со старшим братом.

Это был целый поток информации, откровенный и неожиданный. Я молча впитывала его, как губка, пытаясь составить хоть какое-то представление о семье, в которую влипла.

– Ладно, пошли, – внезапно вскочила Бетти. – Я хочу поскорее вернуться к себе после обеда. Книга сейчас на самом интересном месте.

Я последовала за ней. Она повела меня налево, вглубь коридора. Мы миновали несколько одинаковых дубовых дверей, и в конце открылась широкая арка без створок. За ней находилась столовая.

Помещение было выдержано в той же стилистике: высокий потолок, плитка на полу, но здесь он был частично прикрыт длинным узким ковром темно-серого цвета. На стенах висело всего три картины, но какие: огромный абстрактный холст в синих и золотых тонах занимал центральное место. В центре стоял длинный светлый обеденный стол, рассчитанный на восемь человек, но стульев было только пять. Когда мы вошли, я, в отличие от Бетти, которая без колебаний направилась к своему месту, замерла в нерешительности. Я решила подождать, пока все рассядутся. В комнате царила тишина, нарушаемая лишь скрипом отодвигаемых стульев.

Вскоре появился Ричард Флойд. Только тогда я двинулась к единственному оставшемуся свободному стулу – справа от него. Противоположную сторону стола занимал Маркус, слева от него сидел Алекс. Бетти оказалась справа от меня. Пятый стул, во главе стола, напротив Ричарда, стоял пустым.

Едва мы устроились, как бесшумно вошли двое слуг – те самые молодые женщины, которых я видела ранее. Они расставили в центре стола блюда: запеченный лосось с травами, миску с каким-то салатом. Затем перед каждым из нас поставили две тарелки: на одной аккуратно лежала порция рыбы с гарниром, на другой – свежий зеленый салат. Еда выглядела как из ресторана, но у меня в горле стоял комок. Я придвинула к себе тарелку с салатом и, взяв вилку, начала медленно есть, стараясь не привлекать внимания.

Бетти, как и обещала, уплетала еду с видом человека, торопящегося на поезд. Маркус ел не спеша, методично, но его взгляд периодически останавливался на мне. Это был не интерес, а скорее изучение неудобного предмета, который теперь придется терпеть. Я рискнула бросить взгляд на Алекса. Он отпил из стакана с водой, его глаза встретились с моими. В них не было ни тепла, ни явной вражды. Только наблюдение. Холодный, аналитический интерес.

Спустя несколько минут тягостного молчания, Ричард слегка кашлянул.

– У кого какие планы на сегодня?

Бетти отреагировала первой, едва проглотив кусок:

– Я дочитаю книгу, а вечером хотела прогуляться или пошить. У меня есть одно платье, где нужно подправить рукава.

Она еще и шьет? А учиться ли?

– Не забывай про уроки рисования завтра, – добавил наставлений дочери Ричард.

– Я уже все перенесла на завтра, чтобы было больше времени сегодня, – быстро парировала Бетти. Ричард одобрительно кивнул и повернулся к сыновьям.

– Алекс?

– Неразобранная партия из Милана, – сухо бросил старший, не отрываясь от тарелки. – Нужно оценить, распределить по каталогам и отправить в музеи в Сиэтл и Бостон.

Его ответ был деловым и отстраненным. Казалось, он существовал в параллельной реальности, где были только артефакты, каталоги и логистика.

Ричард перевел взгляд на Маркуса. Тот, почувствовав внимание, лишь презрительно закатил глаза и, закончив жевать, бросил:

– Поеду в город. Свои дела на сегодня я выполнил.

Тон был вызывающим. Ричард не среагировал, лишь повернулся ко мне. Я застыла с вилкой в руке.

– А вы, Андреа, чем займетесь? – спросил он, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на ожидание.

– Я… не знаю. Нужно разобрать вещи, – выдавила я. – Еще я увидела в комнате стеллаж с книгами, хотела посмотреть…

– Интересуетесь чтением? – вежливо поинтересовался Ричард.

– Люблю иногда провести время с хорошей книгой, – уклончиво ответила я, чувствуя, как краснею под пристальными взглядами.

– Советую сегодня просто погулять, осмотреться. Начните с территории. Чтобы чувствовать себя не гостем, а… – он сделал едва заметную паузу, – частью дома.

Я просто кивнула.

Еще через пару минут Бетти отодвинула стул. Ее тарелка была чистой.

– Все было великолепно, спасибо, – громко сказала она в сторону кухни, скрытой за второй аркой, и выпорхнула из столовой, как птичка.

Я все еще ковырялась в салате, уже не испытывая голода, но и не решаясь встать первой. Алекс тоже перестал есть, его руки были сложены на столе. Он просто смотрел перед собой, но я чувствовала, что его внимание все еще приковано ко мне. Когда доел и Маркус, громко положив нож и вилку на тарелку, Ричард наконец встал.

– Андреа, Маркус, пройдемте, пожалуйста, в мой кабинет, – сказал он, направляясь к выходу.

Я поднялась вместе с Маркусом. Он резко толкнул стул, прошел мимо отца и исчез в коридоре. Я задержалась, аккуратно задвигая свой стул, стараясь не производить лишнего шума.

– Зря вы согласились на эту сделку, – тихо, но четко произнес Алекс. Его голос был низким и абсолютно бесстрастным.

Я обернулась. Он смотрел на меня все тем же нечитаемым взглядом. Что он имел в виду? Предупреждение? Угрозу? Констатацию факта? Не зная, что ответить, я взяла себя в руки и просто сказала:

– Со мной можно на «ты».

Затем я вышла в коридор, оставив его сидеть за столом в одиночестве.

Я подошла к лестнице и вздохнула с облегчением: ступени теперь были покрыты плотным серым ковром. Спускаться было в разы проще. Внизу я увидела Ричарда, ждущего у открытой двери кабинета в конце гостиной. Он жестом пригласил меня войти.

Кабинет был таким, каким и должен быть кабинет могущественного человека: огромный стол из черного дерева, за ним – стена со встроенными стеллажами, уставленными книгами и папками в кожаных переплетах. Запах старой кожи, дерева и хорошего коньяка. На стенах – не абстракции, а пара реалистичных пейзажей, вероятно, очень старых и очень дорогих. Маркус уже сидел на одном из двух кресел перед столом, развалившись в нем с видом избалованного подростка. Я села на второе кресло, стараясь держать спину прямо.

Ричард положил перед нами две стопки бумаг.

– Это формальности. Заключение брака и брачный договор. Все пункты идентичны тем, что вы уже видели и подписали.

Я быстро пролистала документы. Он был прав. Ничего нового. Просто теперь мое имя будет стоять рядом с именем Маркуса Флойда. Я взяла дорогую перьевую ручку, лежащую на столе, и поставила свою подпись в указанных местах. Подпись вышла дрожащей. Маркус схватил свою ручку, нацарапал что-то, похожее на подпись, и, не глядя ни на кого, поднялся.

– Все? – бросил он отцу.

– Все. Завтра их отнесет наш юрист.

Маркус вышел, хлопнув дверью с такой силой, что задрожали стекла. Ричард не стал его останавливать. Он лишь тяжело вздохнул, когда звук шагов затих в коридоре.

– Прости за него. На людях, обещаю, он будет держать себя в руках. Нужно просто время.

Я кивнула, не веря ни единому слову. Время не исправит того презрения, которое я видела в его глазах.

– Осваивайся, – повторил Ричард, его тон снова стал мягким, почти отеческим. – Первое мероприятие через две недели. У тебя есть время привыкнуть к дому, к нам.

Я молча вышла из кабинета. В гостиной было пусто. Я медленно прошлась вдоль панорамных окон, разглядывая растения в бетонных кашпо. Все было продумано, все гармонировало: суровая архитектура и живая зелень, холодный камень и теплый текстиль. Это место можно было рассматривать как музей, но я хотела понять его как пространство, где придется жить. Рассматривать картины я не стала – оставила это на тот день, когда скука станет невыносимой.

Поднявшись в свою комнату, я наконец занялась второй сумкой. Разложила белье по ящикам, повесила оставшиеся блузки. Картонную коробку с балетным прошлым я не стала открывать, просто задвинула ее на дальнюю полку в шкафу, как задвигают боль, о которой слишком тяжело думать каждый день.

Потом подошла к книжным полкам. Выбор был впечатляющим. Я провела пальцем по корешкам и выбрала не самый очевидный томик – старый детектив в потрепанной обложке. Книга была на моем родном немецком языке. Он казался безопасным и далеким от реальности. Взяв книгу, я вышла на балкон.

Два глубоких бежевых кресла с пледом, сложенным на подлокотнике одного из них, и низкий столик между ними. Перила балкона были увиты растением, его сладковатый, едва уловимый аромат витал в воздухе. По краям стояли кашпо с цветущими гераньями нежно-розового и белого цвета. Я опустилась в кресло, откинулась на спинку и открыла книгу. Но слова плыли перед глазами, не складываясь в смысл. Спустя пару часов бесплодных попыток вчитаться в историю, где главная героиня с глупостью, достойной лучшего применения, забывала ключевые детали, я захлопнула книгу. Солнце уже клонилось к холмам, окрашивая небо в персиковые и лиловые тона. Вид был настолько прекрасным, что казался почти оскорбительным в своей безмятежности. «Ладно, – подумала я. – Схожу прогуляться. А потом, черт возьми, можно будет никуда не ходить до самого утра».

Спустившись вниз (гостиная по-прежнему была пуста, лишь где-то вдалеке слышался приглушенный звон посуды), я вышла через стеклянную дверь в сад. Воздух был теплым, но уже не жарким, пахло нагретой за день землей, хвоей. Дорожки из светлого гравия вились между аккуратно подстриженными кустами, редкими соснами и группами декоративных трав. Я медленно пошла, прислушиваясь к хрусту гравия под подошвами босоножек и к мерному, едва слышному гуду протеза. Это был странный дуэт – природа и технология.

Мысли текли сами собой. Один день из трехсот шестидесяти пяти. Что это было? Унижение? Испытание? Спасение? Все вместе. Я привыкла к одиночеству. Настоящему, когда ты один в четырех стенах и отвечаешь только за себя. Но это… это было другое. Одиночество в толпе. Когда ты окружена людьми, их жизнью, их тихими войнами и молчаливыми соглашениями, но при этом находишься в абсолютном вакууме. Как себя вести? Молча проходить мимо, делая вид, что тебя нет? Мы же все взрослые люди под одной крышей. Звучало абсурдно. Но таковы были правила этой игры, в которую я добровольно вступила. Главное – держать лицо. Не позволить им увидеть, как их равнодушие и презрение ранят. У всех своя жизнь. Я ворвалась в их устоявшийся мир, как метеорит, пусть и купленный. Их реакция, в каком-то смысле, была нормальной. Логичной. Я должна была понять и принять это. Принять и двигаться дальше.

Сделав полный круг по саду, я снова вышла к фасаду дома. Возле трехгаражного бокса, стилизованного под продолжение основного здания, стояла низкая спортивная машина ярко-красного цвета. Около нее стоял Маркус. Он смотрел в телефон, его профиль был резок на фоне угасающего света. Услышав хруст гравия, он поднял голову. Наши взгляды встретились на секунду. В его глазах не было ничего – ни любопытства, ни даже привычного презрения. Только пустота. Затем, не сказав ни слова, он развернулся, сел в машину, завел двигатель с ревом, который разорвал вечернюю тишину, и вырулил с территории, даже не взглянув в мою сторону.

Я осталась стоять посреди идеального ландшафта, слушая, как рев мотора растворяется вдали. Холодок пробежал по спине, несмотря на теплый воздух. Построить с ним какие-либо отношения, даже деловые, будет не просто сложно. Это будет невозможно.

Глава 4

Сегодня утро началось не в привычные десять часов, а в семь. Резкий стук в дверь и ее мгновенное открытие – без моего ответа – прервали редкий, глубокий сон. В комнату ворвалась не толпа, но организованная группа из трех человек – двух женщин и одного мужчины – с чемоданами на колесиках и серьезными выражениями лиц. Я даже не успела стряхнуть с себя остатки сна и дойти до умывальника, как меня усадили на табурет перед зеркалом и начали превращать в куклу для сегодняшнего представления.

Прошло две недели с моего прибытия в этот дом, и, к моему не слишком большому удивлению, ситуация с его обитателями не изменилась. Я перестала появляться на общих завтраках. На вопрос Ричарда Флойда, прозвучавший за обедом на третий день, я ответила честно, глядя ему прямо в глаза:

– Я не привыкла завтракать.

Он лишь кивнул, не настаивая. На обеды я приходила, если их не отменяли из-за дел Ричарда или отъезда кого-то из братьев. Ужины же пропадали из расписания чаще. В такие дни еду – изысканную, подаваемую на тонком фарфоре – приносили прямо в комнату на серебряном подносе. Постепенно я начала осваивать территорию. Иногда, ближе к полудню, я пробиралась на кухню – огромное, стерильно-белое пространство с островом посередине и видом на внутренний двор. Там я брала яблоко, йогурт или нарезанный сыр, перебрасываясь парой нейтральных фраз с Маргарет, пышноволосой, вечно суетливой женщиной лет пятидесяти, на чьих плечах держалась вся домашняя кухня. Её открытое лицо и готовность улыбнуться были редким глотком нормальности в этом доме.

Мистер Флойд появлялся нерегулярно, и когда его не было, дом погружался в тихое, автономное существование. Каждый занимался своим делом в своих комнатах, не думая о том, чтобы собраться вместе. Иногда Ричард заходил ко мне – всегда постучав, всегда с легкой улыбкой – и спрашивал, как дела. Мои ответы были односложными: «Все хорошо», «Читала», «Гуляла в саду». И это была чистая правда. Книги, прогулки и мои собственные мысли составляли весь мой мир.

Бетти оказалась человеком-ураганом, живущим по расписанию, достойному гендиректора корпорации. То она шила что-то на старинной швейной машинке в своей комнате, откуда я слышала характерный стук, то брала уроки рисования у приватного преподавателя, то изучала турецкий или французский по скайпу. А потом объявляла себе «день тишины» и не выходила из комнаты. При таком графике наши пути пересекались редко, в основном за обеденным столом, где она поглощала еду с той же скоростью, с которой жила.

Маркус продолжал вести себя как раздраженный подросток: его взгляды варьировались от ледяного презрения до полного игнорирования моего существования. С Алексом мы не общались, но я постоянно чувствовала его наблюдающее присутствие. Так что предсказание, которое я сделала себе в первый же день, сбылось: я была одна.

Часами я читала, перебираясь с балкона на одну из садовых скамеек. Пару раз, поднимая глаза от книги, я ловила в окнах второго этажа силуэт – неподвижный, наблюдающий. Рассмотреть, кто это, было невозможно – свет отражался в стеклах. Но через неделю на всех скамейках в саду появились мягкие, влагостойкие подушки в серых чехлах. Совпадение? Вряд ли. Кто-то следил и делал выводы. Эта мысль была одновременно пугающей и… странно заботливой.

Я пару раз звонила маме, поддерживая тщательно выстроенную ложь. Она, веря каждому моему слову, искренне радовалась, что я «встала на ноги» и что над нами не висит долговое бремя. Ей я рассказала историю о благотворительном фонде для артистов, получивших травмы, о программе реабилитации и адаптации в принимающей семье. «Как в студенческие обмены, только для взрослых», – сказала она, и в ее голосе звучало облегчение. Она верила, что я живу у добрых, состоятельных людей, которые просто помогают мне вернуться к жизни. Мысль о фиктивном браке должна была навсегда остаться за пределами ее реальности. Эта ложь давила на грудь каменной плитой, но была необходима.

К моему удивлению, больше не было уроков светского этикета. Когда я осторожно намекнула на это Ричарду, он, попивая кофе в гостиной, ответил:

– Основы вы усвоили. Остальное… придет с опытом. Но вы уже освоились здесь. Этого пока достаточно.

«Освоилась» – громкое слово для состояния вечной настороженности, но спорить я не стала.

Один из редких разговоров с Бетти за чаем на кухне запомнился особенно. Она, покраснев, неловко спросила:

– Извини, если это слишком личное… но ты все еще хромаешь. Протез не подошел? Или просто… неудобно?

Ее деликатность была трогательной. Я объяснила, что дело не в протезе, а во мне – в страхе, в недоверии, в том, что мой мозг отказывался принять этот кусок технологии как часть тела.

– А, понимаю, – она задумалась, вертя в руках кружку. – Мне пришла в голову одна мысль. Может, стоит попробовать «кредит доверия»?

– Что? – я не поняла.

– Это такая… метафора, наверное. Я слышала на одной лекции по психологии. Когда боишься, что тебя предадут или подведут, ты как бы выдаешь человеку аванс доверия. На какой-то срок. Допустим, на месяц. И в этот месяц ты просто веришь. Не ждешь подвоха, не строишь стен. А если что-то пойдет не так – разберешься потом. – Она взглянула на меня серьезно. – Может, так же стоит поступить и с протезом? Выдать ему кредит доверия. Не на месяц, конечно, но… на ровном полу в этой комнате, например. Довериться, что он тебя удержит. Падать-то все равно некуда, кроме как на пол. Рано или поздно ведь придется начать ему верить. А фраза «лучше поздно, чем никогда» здесь, честно говоря, не очень подходит.