Горький шоколад

– Как ни странно, Макалистеры только что подтвердили свое согласие на перевозку коллекции. И в этом, еще раз, спасибо вам, Андреа. Они поверили в правдоподобность вашего союза. – Он снова кивнул мне, но я не знала, что сказать. Благодарность? Она застряла в горле комом. – Следующее мероприятие через неделю. До той поры ты, Маркус, лишаешься права пользоваться личными счетами и выезжать из дома по личным нуждам. И было бы крайне разумно с твоей стороны принести извинения.

Все сидевшие за столом уставились на Маркуса. Желваки на его скулах ходили ходуном. Он молчал, и это молчание было громче крика. А потом, резким движением, он смахнул свою тарелку на пол. Фарфор разбился с оглушительным треском. Но это было не все. Вторая тарелка, с пастой, полетела через стол и приземлилась прямо у меня на коленях, обдав мое синее платье томатным соусом и кусками морепродуктов. Я не среагировала. Не вскрикнула, не отпрянула. Просто замерла, глядя на красные пятна, растекающиеся по дорогой ткани. Маркус встал и, не глядя ни на кого, вышел, хлопнув дверью.

– Пап… – начала Бетти, вероятно, пытаясь как-то защитить брата или просто разрядить обстановку.

– Нет, – резко прервал ее Ричард. Его лицо было каменным. – Хватит. Пусть перебесится в своей комнате. Мне надоели эти бесконечные выходки. Все это делается ради семьи, а он ведет себя как последний эгоист.

Глава семьи демонстративно вернулся к еде, как и Бетти, хотя она лишь перебирала еду вилкой. А я сидела в испачканном, липком платье, не притрагиваясь к ужину. Во рту стоял горький привкус. Было ощущение, что если я проглочу хоть кусочек, меня немедленно вырвет. Вырвет от всего, что случилось за этот день. Вырвет от накопленной горечи, унижения и этой ядовитой, удушающей атмосферы.

Поэтому я, тихо пробормотав «извините», поднялась из-за стола под тяжелыми взглядами отца и дочери и вышла. Впервые я не зашла на кухню, чтобы помочь Маргарет или просто услышать ее простой, бесхитростный голос. Сил не было ни на что.

Закрыв дверь своей комнаты, я не стала даже пытаться отстирать платье. Я прошла прямо на балкон, скинула ботфорты и опустилась на пол. Не хотелось пачкать уютные кресла. Я сидела и смотрела, как последние лучи солнца умирают за холмами. Вид был таким красивым, таким мирным, что казался жестокой насмешкой.

Я подумала о том, что на самом деле всегда была одна. По-настоящему одна. И раньше, в глубине души, я в этом нуждалась – не в мужчине, а в человеке. В близком друге. В том, с кем можно говорить о чем угодно, кому можно вывалить все свои страхи и сомнения, не боясь быть непонятой или осмеянной. Но в Германии я жила в будущем, в балете. У меня были одноклассницы, с которыми я поддерживала ровные, нейтральные отношения. У меня не было времени на детские влюбленности, на посиделки, на глупости. Я сама отгородилась от общества стеной амбиций. А когда переехала в Калифорнию, я честно пыталась построить жизнь за пределами театра. Но ничего не вышло. Дружба не складывалась. Возможно, проблема была во мне – мой график был священным, непоколебимым, и у меня не находилось времени на спонтанные встречи, походы в кафе, на все то, из чего рождается близость. Но, может, дело было и в том, что я сама уже не умела быть интересной кому-то вне сцены? Я не была нужна. И после нескольких неудачных попыток вписаться в компании, я ушла в себя, в свой маленький, упорядоченный мир.

С мужчинами тоже не сложилось. Короткие, ни к чему не обязывающие отношения, которые разбивались о скалы моего графика и моей одержимости. Последние отношения длились около года и казались самыми серьезными, но распались по той же причине – он не мог принять, что балет всегда будет на первом месте. Что он – мой смысл.

А сейчас я была здесь. В особняке чужой семьи. Без смысла. Без будущего. И все так же одна.

В дверь постучали. Наверное, Ричард, чтобы еще раз повторить, что «разберемся с Маркусом», или сказать какую-нибудь пустую, ободряющую фразу. Я помнила, что он говорил в самом начале – будто Маркус не выносит «высокомерных кукол». Это была либо наглая ложь, либо самообман. Маркус ненавидел все, что было навязано отцом, а я была самым осязаемым символом этого давления.

– Войдите! – крикнула я, не оборачиваясь. Голос прозвучал хрипло. Вставать не хотелось.

Я услышала, как дверь открывается, и шаги – не тяжелые и мерные, как у Ричарда, а легкие, почти бесшумные.

– Все в порядке? – спросил голос Алекса.

Я обернулась. Он стоял в дверном проеме, все еще в брюках и рубашке от костюма, но уже без пиджака и галстука, рукава закатаны до локтей. Я отвернулась, снова уставившись в темнеющий горизонт.

– Решил сразу перескочить на ступень «милый сосед»? – усмехнулась я беззлобно. – Слушай, да, мне неприятно, когда со мной обращаются как с мебелью. Но это не значит, что я не могу быть одна.

– Маркуса заперли здесь, он никуда не выедет из дома в ближайшую неделю, – произнес Алекс, и в его тоне я уловила что-то странное. Не сочувствие. Скорее… деловое предложение. – Я подумал, может, ты захочешь куда-то съездить. Просто чтобы сменить обстановку.

Он думал, что наша война с Маркусом закалила меня и теперь я захочу демонстративно «гулять» ему назло. Алекс ошибался. У меня не было сил ни на какую демонстрацию. Спорить и объяснять не хотелось, поэтому я просто выдохнула то, что было у меня на душе:

– Хочу к океану.

Это была чистая правда. Каждый день моей жизни в Сан-Франциско я начинала или заканчивала прогулкой по пляжу. Шум волн, соленый воздух, бескрайний горизонт – это был мой способ медитации, мое убежище. Здесь, в Пало-Альто, среди холмов, не было океана. И глядя с балкона на эти бесконечные зеленые холмы, я по-настоящему, физически тосковала по тому виду, по тому звуку, по тому ощущению свободы.

– Я могу тебя отвезти, – спокойно сказал он.

Я медленно повернула голову и посмотрела на него снизу вверх, сидя на полу.

– Все-таки решил подружиться? Или это часть нового плана по управлению кризисом? В любом случае, ты пил шампанское. Так что сегодня не выйдет.

– Тогда завтра?

Его вопрос прозвучал так просто, так буднично, как будто он предлагал съездить в супермаркет.

Я снова посмотрела на него, пытаясь прочесть в его глазах подвох, насмешку, расчет. Но видел только ту же самую непроницаемую нейтральность.

– Тогда завтра, – повторила я, не веря до конца в серьезность его слов.

Он ничего не ответил. Просто слегка кивнул и через минуту я услышала тихий щелчок закрывающейся двери.

А я осталась сидеть на холодном полу балкона, в своем испачканном платье, и думала только об одном: на что же я, в самом деле, подписалась?

Глава 7

Говорят, что если тебе скучно наедине с собой, то ты скучен и для других. Но что делать, если ты не знаешь, кто ты теперь, когда от тебя отняли самое важное? Когда сломали стержень, на котором держалась вся твоя вселенная? Считается ли это потерей себя, если та «я», которой ты была, больше не существует физически? И что, черт возьми, с этим делать? Как найти новую точку опоры в чужом месте, среди чужих людей, с чужими правилами, когда единственная твоя обязанность – играть роль, а внутренняя жизнь представляет собой выжженное поле? Мне осточертело это автономное, призрачное существование в качестве мебели с ежемесячным окладом. Но что оставалось? Бунтовать? Смириться? Или попытаться откопать в этом пепле хоть что-то, напоминающее меня?